Привычки гениев

Бенкендорф вёл Жуковского по бесконечным, знакомым до тошноты коридорам Зимнего дворца. У дверей в малый кабинет императора он остановился и, нарушив все мыслимые и немыслимые нормы, крепко, по-солдатски сжал руку поэта. Та рука, что обычно так твердо держала перо, была холодной и безжизненной. — Держитесь, Василий Андреевич, — глухо произнес Бенкендорф. — Он не тиран. Он человек, что вас ценит. Помните об этом. Жуковский лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Бенкендорф распахнул дверь, впустил его внутрь и, оставаясь на пороге, отчеканил: — Ваше Императорское Величество, по вашему приказанию, Василий Андреевич Жуковский. Николай стоял у окна, спиной к комнате, и не обернулся, когда дверь открылась. Его фигура была напряжённой. — Оставьте нас, граф, и сделайте так, чтобы нас никто не беспокоил. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив их в гробовой тишине. Секунды тянулись, как часы. Жуковский стоял, опустив голову, чувствуя, как каменеет под тяжестью этого молчания. Первым не выдержал Николай. Он резко развернулся. Лицо его было бледным и строгим, но в глазах, тех самых — что обычно метали молнии, плескалась буря из боли и гнева. — Ну что же, Василий Андреевич, — его голос прозвучал холодно и отчужденно. — Просветите меня. Кто вы на самом деле? Жуковский медленно поднял на него глаза, полные усталости. — Я тот, кем всегда был перед вами, Ваше Величество. Поэт. Наставник вашего сына. Человек, который предан вам душой и телом, а всё остальное… лишь пыль архивных дел. — Пыль? — Николай сделал шаг вперед. — Пыль, которая может запросто разрушить репутацию наследника престола и всего царского дома? Пыль, в которую превратится моё доверие? Мне сказали, что вы… что ваше дворянство — фикция. Ловкая подделка. — Это было необходимо, Ваше Величество, — тихо, но четко ответил Жуковский. — чтобы я мог получить образование. Чтобы не сгнить в глухой деревне, терпя насмешки и побои. Чтобы иметь право… стать полезным. Да, бумага была подделана, но моя верность вам, моя любовь к России, моё желание служить ей — они настоящие. Они выстраданы и выкованы из унижений и слез, о которых вы, рожденные в пурпуре, не имеете понятия. Он говорил без надрыва, но каждое слово било точно в цель. Николай слушал, сжав кулаки. — Почему вы мне не сказали? — в голосе императора впервые прорвалось что-то человеческое, уязвленное. — Я доверял вам! Я… — он запнулся, не в силах выговорить, что именно он чувствовал. — Как вы это себе представляете? — в голосе Жуковского зазвучала горькая ирония. — «Ваше Величество, я, ваш верный слуга, на самом деле бастард, а мой дворянский титул не стоит и бумаги, на которой написан»? Вы бы приняли такого человека ко двору, назначили бы наставником своей жены и сына? Допустили бы его до себя так близко? Николай молчал, и это был самый страшный ответ. Жуковский медленно выпрямился. Вся его натура, вся его гордость, которую он годами прятал под маской смирения, поднялись в нем. — Я всё понимаю и не намерен более быть камнем преткновения и причиной сомнений в вашем выборе. Я приношу вам свои глубочайшие извинения за причиненные неудобства и… за обман. Я подготовлю все документы для отставки и покину Петербург. Вы больше никогда не услышите моего имени. Ни у вас, ни у кого другого не будет из-за меня проблем. Он поклонился и развернулся, чтобы уйти. Это был конец. Конец всей его жизни, всей его карьеры, всей его тихой, безнадежной любви. — Стойте! Голос Николая прозвучал как выстрел. Жуковский замер, не оборачиваясь. — Вы действительно думаете, что я позволю вам уйти? — император говорил срывающимся голосом. — После всего? После тех уроков, что вы преподали мне и моему сыну? После тех слов о ценности каждой жизни, которые он повторил, глядя на вас? После… после тех вечеров, что стали для меня единственным отдохновением? Жуковский медленно обернулся. По его бледным щекам текли слезы, которые он больше не мог сдерживать. Николай подошел к нему вплотную. Его собственное лицо искажала гримаса боли. — Вы спрашиваете, принял бы я вас, знай я правду? — он схватил Жуковского за плечи, не больно, но крепко, почти отчаянно. — Да! Черт возьми, да! Потому что человек, который прошел через ад унижений и не ожесточился, который смог сохранить в себе такую доброту и такое величие духа… такой человек дороже тысячи родовых грамот! Ваше дворянство, Василий, не в гербе. Оно — здесь! Он ударил себя кулаком в грудь. — И если кому-то не нравится мой выбор, пусть пеняют на себя. Я — Император, и я объявляю вашу грамоту настоящей. Моим царским словом. Потому что вы — мой, и я никому не отдам вас. Он не выдержал и, забыв о всяком этикете, о всякой осторожности, резко, почти по-медвежьи, притянул поэта к себе в объятия. Василий замер на мгновение, а потом его руки сами обвились вокруг спины императора, и он спрятал мокрое от слёз лицо У него на груди. — Я не хотел вас обманывать, Николай, — прошептал он, срывающимся голосом. — Клянусь вам. — Знаю, — тихо ответил император, его губы коснулись тёмных волос Жуковского. — Знаю. Теперь всё кончено. Это больше не имеет значения. Ты останешься со мной. Навсегда. Они стояли в центре кабинета, император и его поэт, отбросив наконец все маски и преграды, и в этой тишине, под сводами Зимнего дворца, начиналась новая глава их общей истории.

***

Дверь в кабинет Бенкендорфа с грохотом отворилась, ударившись о стену. На пороге, подобно грозовой туче, возник Александр Сергеевич Пушкин. Его курчавые волосы были взъерошены, глаза горели мрачным огнем, а в руке он сжимал не перо, а трость, будто готовясь к штыковой атаке. — Где он?! — прогремел поэт, окидывая кабинет испепеляющим взглядом. — Что вы с ним сделали, граф?! Если вы посмели тронуть хоть волос на голове Василия Андреевича, я… я… Бенкендорф, который как раз составлял доклад о ликвидации «дела Жуковского», вздрогнул и откинулся на спинку кресла. Он смерил Пушкина усталым взглядом и чертыхнулся себе под нос. — Чёрт побери, вот именно этого мне сегодня не хватало. Вы все, поэты, друг за друга горой, словно разбойники с большой дороги. Успокойтесь, Пушкин, и закройте дверь. От сквозняка у меня бумаги разлетаются. — Не буду я успокаиваться! — пылко воскликнул Пушкин, но дверь всё-таки притворил. — Я всё знаю! Где Василий? Что с ним? Бенкендорф тяжело вздохнул, отложил перо и сложил руки на столе. — Во-первых, сядьте. Вы мечетесь по кабинету, как тигр в клетке. Во-вторых, ваш друг жив, здоров и, вероятно, в данный момент находится в более приятной компании, чем мы с вами. Пушкин нахмурился, но опустился на стул, не выпуская из руки трость. — Что это значит? — Это значит, — сказал Бенкендорф с легкой, едва заметной улыбкой, — что вопрос улажен. Официально и окончательно. Его Величество Государь Император только что собственноручно пожаловал Василию Андреевичу Жуковскому новую дворянскую грамоту. Настоящую. Своей властью. Отныне его дворянство под сомнение не ставится и ставитьcя не будет. Никем. Он сделал паузу, чтобы дать словам проникнуть в сознание пылкого поэта. — Так что ваш Василий не в тюрьме, не в ссылке, а, смею предположить, принимает поздравления от самого монарха, и, если верить моим источникам, принял он их в довольно… теплой и доверительной обстановке. Пушкин сидел, разинув рот. Гнев покидал его на глазах, сменяясь полнейшим изумлением. — То есть… вы хотите сказать… Николай Павлович… зная всё… — Зная всё, — подтвердил Бенкендорф, — не только не отстранил его, но и официально закрепил его статус, потому что, как выяснилось, наш государь способен ценить не только родословные, но и души, а душа у вашего друга, надо признать, высшей пробы. На лице Пушкина медленно расплылась широкая, счастливая улыбка. Он швырнул трость в угол, где та с грохотом свалила подставку для зонтов. — Черт возьми! — воскликнул он. — Вот это поворот! А я-то уже представлял, как мы с ним будем писать вдвоем в какой-нибудь глухой рязанской деревне! Значит, всё хорошо? Лучше некуда? — Лучше некуда, — сухо парировал Бенкендорф, с сожалением глядя на опрокинутую подставку. — Хотя мой кабинет, как видите, пострадал. Вы, Пушкин, подобно вашему собственному Онегину, являетесь в мои покои, «подобно ветреной Венере». — Зато с самыми благими намерениями, граф! — Пушкин вскочил и схватил Бенкендорфа за руку, тряся ее с неистовой силой. — Благодарю вас! Я знаю, что и вы, наверное, приложили к этому руку! Бенкендорф, пытаясь освободиться, пробормотал: — Да уж… Руку, ногу, чуть ли не всю свою репутацию мрачного жандарма. Теперь меня, наверное, в либералы запишут. — Пустяки! Главное — результат! — Пушкин наконец отпустил его и потёр руки. — Так вы говорите, он сейчас у государя? Одни? — Если вы намекаете на то, что их беседа носит приватный и, я бы сказал, глубоко личный характер, то да, — с нарочитой строгостью сказал Бенкендорф, но в его глазах свернули чертята. — И я бы не советовал вам сейчас ломиться к ним с поздравлениями. Думаю, им есть что обсудить. Без свидетелей. Пушкин замер, и на его лице снова появилось понимающее, почти умилительное выражение. — Ах, вот как… — протянул он. — Ну что ж… Тем лучше. Значит, наш Василий наконец-то обрёл не только покой, но и… защиту. На самом высшем уровне. — Именно так, — Бенкендорф налил в два бокала хереса, один из которых протянул Пушкину. — Так что выпьем, Александр Сергеевич. За дружбу и верность. Пушкин чокнулся с ним, и его глаза блестели. — Вы, граф, становитесь романтиком. Осторожнее, а то и в поэты запишетесь. — Никогда! — фыркнул Бенкендорф, но допил свой херес с видом человека, который если уж и не стал поэтом, то кое-что в романтике всё-таки понял.