Привычки гениев

Кабинет был погружен в уютный полумрак, освещенный лишь одним канделябром на столе и трепетным пламенем в камине. Николай и Василий сидели на диване и разбирали старые чертежи будущих железных дорог. Они сидели так близко, что их плечи постоянно соприкасались, и с каждым новым листом, который Николай протягивал Жуковскому, их пальцы встречались. Это мимолетное прикосновение отзывалось у обоих тихим электрическим разрядом. — Вот здесь, Василий, видишь? — Николай, увлекшись, повернулся к нему, жестом приглашая взглянуть поближе. — Потребуется мост, а здесь… Он не рассчитал движение. Поворот был слишком резким, и их лица оказались в сантиметре друг от друга. Николай замер, его глаза расширились от неожиданности. Василий видел, как в тёмных зрачках пляшут отблески пламени и чувствовал исходящее тепло. Их губы встретились случайно, почти нечаянно — легкое, мимолетное касание, больше похожее на вопрос. Они отпрянули одновременно, как ошпаренные. Наступила секунда ошеломленной тишины. Затем Николай, стараясь придать голосу привычную твердость, но срываясь на хрипотцу, пробормотал: — Это… новый способ изучения инженерных чертежей, Василий Андреевич? Довольно… прогрессивный. Жуковский, с пылающими щеками, попытался отшутиться, но голос его дрогнул: — Я… полагаю, Ваше Величество, что для полного понимания требуется… максимальное погружение в материал. Его слова повисли в воздухе, и тут же вся натянутая неловкость растворилась. Взгляд Николая из вопрошающего стал твердым, властным, полным непоколебимого решения. — Тогда углубимся, — тихо, но повелительно произнес он. На этот раз поцелуй не был случайным. Рука Николая поднялась, чтобы коснуться щеки Жуковского. Его губы двигались настойчиво, с особой тщательностью осваивая новую территорию. Василий отвечал со страстью, что всегда таилась за его внешним спокойствием. Его длинные, тонкие пальцы впились в толстый бархат мундира императора, притягивая мужчину ближе. Он чувствовал, как под ладонью напрягаются мощные мышцы Николая, ощущал каждое движение его лопаток. Дыхание императора стало глубже, язык скользнул вдоль губ Василия, требуя большего, и Жуковский с радостным вздохом признал полную капитуляцию и позволил ему войти. Их тела прижались друг к другу, стирая последние условности. Василий тонул в этом доминирующем, но бережном захвате, чувствуя, как по телу разливается сладостная истома. Они оторвались друг от друга только, когда потребность в воздухе стала нестерпимой. Лбы их по-прежнему соприкасались. Дыхание сбилось. Губы покраснели. — Так… — прошептал Николай, его голос был низким и хриплым от нахлынувших чувств. — Теперь я понимаю, почему ты предпочитаешь поэзию инженерным расчетам. В этом… куда больше вдохновения. Василий, все еще не отдышавшись, улыбнулся. — Я бы сказал, Ваше Величество, что вы сами — источник величайшего вдохновения, и практика… — он сделал еще один короткий, но жадный поцелуй в уголок его губ, — оказалась куда убедительнее теории. Николай рассмеялся — счастливо, по-юношески, и снова притянул его к себе. — Теория, — проворчал он ему в волосы, — отныне будет заключаться в том, чтобы делать это как можно чаще. Я приказываю. — Ваше Величество, — с невинной улыбкой ответил Жуковский, прижимаясь щекой к его плечу, — я всего лишь скромный наставник. Мой долг — повиноваться распоряжениям начальства.

***

Александр Христофорович Бенкендорф, переступая порог пушкинской квартиры с намерением обсудить последние придворные слухи, застыл как вкопанный. Поэт, сбросив сюртук и оставаясь в одной расстегнутой до пояса рубашке, которая липла к взмокшей от пота спине, со сосредоточенным видом отрабатывал удары по тяжелой кожаной груше, подвешенной к потолочной балке. Каждый удар отзывался глухим шлепком, а мышцы на его спине и плечах играли под тонкой тканью в такт движениям. — Черт побери, Пушкин, — выдохнул Бенкендорф, забыв о всяком церемониале. — У вас тут не кабинет, а тренировочная площадка для гладиаторов. Пушкин обернулся, улыбнулся во всю ширину рта и, не останавливаясь, провел еще одну быструю комбинацию. — Граф! Прекрасный момент для поднятия духа! Присоединяйтесь! Гарантирую, это снимает стресс куда лучше, чем чтение доносов. — Я предпочитаю снимать стресс, отправляя их авторов в командировки в отдаленные губернии, — парировал Бенкендорф, но в его глазах загорелся интерес. — Слабо? — Пушкин остановился, грудь его вздымалась от усилий. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, и его взгляд, насмешливый и вызывающий, скользнул по строгой фигуре графа. — Боитесь, что шеф жандармов не справится с поэтическим ударом? — Я ничего не боюсь, Пушкин, — отрезал Бенкендорф, и в его тоне зазвучала сталь. — Просто не вижу смысла в этом варварстве. — А смысл в контроле, граф, — Пушкин подошел ближе. — В умении владеть своим телом. В дисциплине. Разве это не близко вашему жандармскому сердцу? Или вы только чужие проступки контролировать мастера, а над собственными рефлексами не властны? Это был вызов. Чистой воды. И Бенкендорф, к своему удивлению, принял его. — Ладно, учитель. Покажите мне эту вашу науку. Пушкин рассмеялся и жестом указал на середину комнаты. — Основная стойка. Ноги на ширине плеч. Колени чуть согнуты. Вес на передней части стопы. Бенкендорф, сняв мундир и оставшись в жилетке и рубашке, неуклюже встал в позу, чувствуя себя полным идиотом. — Нет, нет, граф, вы сейчас с места не сдвинетесь, — с притворным вздохом сказал Пушкин и подошел к нему вплотную. — Позвольте. Сначала Александр Сергеевич поправил плечи графа, положив ладони на напряженные дельтовидные мышцы. Его пальцы, сильные и ловкие, разминали зажатость, и Бенкендорф невольно вздохнул — прикосновение было на удивление приятным. — Расслабьтесь, Александр Христофорович, — прошептал поэт ему почти в ухо, его дыхание опалило кожу. — Вы не на параде. Затем его руки скользнули вниз, вдоль спины, чтобы поправить осанку. Пальцы провели по позвоночнику, ощущая под тонкой тканью рубашки каждый позвонок. Бенкендорф замер, чувствуя, как по его телу пробегают мурашки. Это было уже далеко за гранью служебной необходимости. — Теперь бедра, — голос Пушкина стал тише, интимнее. — Удар идёт отсюда, от опоры. Его ладони легли на бедра Бенкендорфа, сильные, бесцеремонные, поворачивая таз графа в нужном положении. Они стояли так близко, что граф чувствовал каждое движение и сокращение мышц поэта. Жар, исходивший от его тела, казалось, прожигал слой одежды. Воздух в комнате был густым и сладким, как патока. — Вот так… — прошептал Пушкин, и его губы почти коснулись мочки уха Бенкендорфа. — Чувствуете, как сила идёт от ног? Чувствуете контроль? Бенкендорф чувствовал. Но это была не сила удара. Это была сила внезапного, оглушительного влечения И странного напряжения, что висело между ними. Его собственное тело, обычно такое послушное и дисциплинированное, отвечало на прикосновения горячей волной, стекавшей вниз, к животу. — Я… полагаю, что да, — с трудом выговорил мужчина, голос его сорвался. Пушкин медленно, словно нехотя, отступил на шаг. Его глаза блестели, он все еще улыбался, но в его улыбке появилась новая, хищная нотка. — Отлично! Теперь попробуйте джеб. Без усилия. Просто выброс руки. Бенкендорф машинально выполнил движение, но мысли его были далеки от бокса. Он все еще чувствовал на своей спине и бедрах жгучие отпечатки его рук. — Неплохо, — оценивающе сказал Пушкин, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по фигуре графа, считывая его смущение и возбуждение. — Для первого раза… очень даже неплохо. Но требуется много практики. Много… персональных тренировок. В его голосе звучало обещание. Бенкендорф откашлялся, пытаясь вернуть себе самообладание. — Я… подумаю над вашим предложением, Пушкин, а сейчас у меня… срочные дела. — Разумеется, граф, — Александр Сергеевич сделал легкий, почти театральный поклон. — Жандармские дела не ждут. Моя дверь для вас всегда открыта. Для… совершенствования вашей техники. Бенкендорф, не глядя на него, поднял мундир и почти бегом направился к выходу. Он чувствовал на себе горящий взгляд поэта, чувствовал, как кровь стучит в висках. Выйдя на улицу, он остановился, прислонился к холодной стене и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. «Чёрт возьми, Пушкин, — пронеслось у него в голове. — Ты боксируешь не по правилам. И я, кажется, уже проиграл этот раунд». В это время Александр Сергеевич у себя дома с довольным видом подошел к груше и нанёс по ней сокрушительный удар. — Прямо в яблочко.

***

Ровно в три часа дверь кабинета Пушкина с скрипом отворилась, и на пороге появился сам хозяин, с лицом усталым, но одухотворенным. Он замер, удивленно подняв брови: в его гостиной с идеальной осанкой сидел граф Бенкендорф, листая какой-то том и явно дожидаясь его. — Александр Христофорович? — Пушкин протер глаза, будто не веря им. — Вы? В мой «священный час»? И не пытались выломать дверь? Мир определенно сошел с ума. Бенкендорф закрыл книгу и встал. — Я, в отличие от некоторых, умею уважать творческий процесс. И смотреть на время на часах. Не хотите прогулять? Свежий воздух полезен для здоровья. Предложение было настолько неожиданным, что Пушкин, на мгновение потеряв дар речи и просто кивнул. — Да… конечно. Сейчас только переоденусь. Они вышли на улицу, и Пушкин, вдыхая прохладный воздух, почувствовал, как творческое напряжение постепенно отпускает его. Они шли, беседуя о пустяках, и Пушкин с удивлением отмечал, что Бенкендорф может быть довольно умным собеседником, когда не пытается составить на него протокол. И вдруг, на перекрестке, из переулка прямо перед ними выскочил черный кот и юркнул в подворотню. Пушкин замер как вкопанный, его лицо вытянулось. — Все, — мрачно пробормотал он. — На сегодня всякая деятельность окончена. Возвращаемся. — Что? Почему? — не понял Бенкендорф. — Кот, граф! Черный кот перебежал дорогу! Несчастье неминуемо! Бенкендорф посмотрел на него, потом на пустой переулок, потом снова на Пушкина. В нём боролось желание провести воспитательную беседу о суевериях и что-то еще. Победило второе. — Чушь собачья, — буркнул он. Но вместо того, чтобы идти дальше, он решительно взял Пушкина под локоть и повел в противоположную сторону. — Мы просто пойдем другой дорогой. Вот и все. Обманем вашу судьбу и никаких несчастий. Пушкин, все еще находящийся под впечатлением от кота, позволил себя вести. Через пару кварталов они вышли на маленькую, уютную улицу, где Бенкендорф указал на скромную вывеску «Булочная». — Здесь, — сказал он коротко, подталкивая Пушкина к двери. — Зайдём, чтобы согреться и развеять мрак. Войдя в теплое, пахнущее сдобой и чаем помещение, Пушкин наконец расслабился. Они уселись в углу, и вскоре перед ними стоял дымящийся самовар, две простые глиняные чашки и целая гирлянда из румяных баранок. — Знаете, граф, — сказал Пушкин, с наслаждением вдыхая аромат, — для человека, который считает мои приметы чушью, вы повели себя на удивление… галантно. Бенкендорф отхлебнул чаю, избегая его взгляда. — Я просто не хотел тащить обратно хандрящего поэта. Это вредно для статистики по настроению в городе. Когда пришло время платить, Пушкин потянулся за кошельком, но рука Бенкендорфа легла на его запястье быстрее. Прикосновение было твердым, но не грубым. — Я пригласил, я и плачу, — сказал граф, доставая деньги. — Считайте это… компенсацией за испорченную прогулку чёрным котом. Их взгляды встретились. В обычных обстоятельствах Пушкин бы поспорил, бросил колкость, отстоял свою независимость. Но сейчас он увидел в глазах шефа жандармов не начальственный надменность, а нечто другое — упрямую, немного неловкую заботу. Он убрал руку и позволил ему заплатить. — В таком случае, благодарю вас, Александр Христофорович. За прогулку, за чай и за… обман судьбы. — Всегда к вашим услугам, Александр Сергеевич, — с легким, едва заметным поклоном ответил Бенкендорф. — В следующий раз, если увидите треснувшее зеркало или рассыпанную соль, просто пошлите за мной. Будем искать обходные пути. Пушкин рассмеялся, смех был легким и искренним. Выйдя на улицу, они молча пошли обратно, и на этот раз Пушкин не искал глазами дурных предзнаменований. Он просто шёл рядом, и тихое, теплое чувство внутри подсказывало ему, что самая лучшая примета — это не божья коровка, опустившаяся на плечо, а человек, готовый свернуть с намеченного пути, лишь бы просто попить с вами чаю.