Привычки гениев

Друзья Пушкина единогласно свидетельствовали, что никто так не трудился над дальнейшим своим образованием, как он. В тот день, когда Бенкендорф, движимый смутным подозрением, что поэт «уж слишком подозрительно затих», вновь нагрянул на Мойку, он застал именно такую картину. Пушкин сидел за столом, заваленным не стихами, а чертежами и трудами по механике. Поэт что-то яростно чертил циркулем. На лбу у него выступила капля пота. — Опять вы, граф? — Пушкин оторвался от листа, но на этот раз в его глазах не было раздражения, лишь сосредоточенность. — Прекрасно! Может, вы разбираетесь в паровых машинах? Вот тут у меня никак не сходится расчет давления в котле. Бенкендорф, готовый к очередной выходке, опешил. — Я… в котлах? Пушкин, что это с вами? Вы решили бросить литературу и податься в инженеры? — Мало у нас писателей, которые бы учились, граф, — с усмешкой процитировал Пушкин сам себя. — Большая часть только разучиваются, а я вот решил, что пора бы и поучиться. Новый век на носу, паровозы, телеграфы… Нельзя же отставать от прогресса! А то буду как динозавр из допотопных времен. Бенкендорф с подозрением осмотрел чертежи. Никакого подвоха. Ни единого намека на крамолу или эпиграмму. Только сухие цифры и схемы. Он почувствовал странное разочарование, смешанное с недоумением. — Ну, если вам нужны паровозы… — протянул он. — Тогда вам прямая дорога к главному по ним специалисту в империи.

***

Именно так немногочисленная, но весьма колоритная компания оказалась спустя час в одном из просторных залов дворца. Николай Павлович, скинув мундир и закатав рукава рубашки, с горящими глазами водил указкой по огромной, разложенной на столе карте предполагаемых железнодорожных путей. — И вот здесь, Александр Сергеевич, видите? — говорил он Пушкину, тыча указкой в холмистую местность. — Уклон. Вот где собака зарыта! Нужно либо петлять, либо пробивать тоннель. Тоннель — это деньги, время… — Но зато прямая дорога, Ваше Величество! — воскликнул Пушкин, его глаза горели не меньше. — Скорость! Выигрыш в расстоянии и времени! В дверях, наблюдая за этой сценой, замерли Жуковский с цесаревичем Александром. Мальчик смотрел на отца и поэта с широко раскрытыми глазами. — Папа… и Александр Сергеевич… говорят о паровозах? — прошептал он. — Видимо, так, мой друг, — улыбнулся Жуковский. — Ученье — свет, а неученье… весьма усложняет строительство железных дорог. Наконец их заметили. Николай обернулся, и его лицо, ещё суровое минуту назад, озарилось при виде Василия и сына. Он быстро, почти незаметно, поправил рукава рубашки. — А, Василий Андреевич! Идите сюда, посмотри! Ваш подопечный, — он кивнул на Пушкина, — оказывается, в инженерии толк понимает! Предлагает смелое решение для Варшавской ветки. Пушкин, расправив плечи, с торжеством посмотрел на Бенкендорфа, который стоял в стороне с видом человека, наблюдающего, как два его поднадзорных внезапно начинают говорить на языке, ему недоступном. — Я всего лишь предположил, Государь, что иногда стоит рискнуть, чтобы получить выгоду, — скромно, но с достоинством сказал Пушкин. — Риск должен быть оправдан, Александр Сергеевич, — вступил в разговор Жуковский, подходя к столу. Его плечо легонько коснулось плеча Николая, и тот на мгновение замер, как будто получив электрический разряд. — Как и в стихах. Лишняя строфа может всё испортить, а недостающая — лишить смысла. — Верно! — поддержал Николай, его взгляд скользнул по профилю Василия с нежной теплотой. — Баланс. Всегда баланс. Между смелостью и расчётом. Между силой пара и прочностью рельсов. — Как и в управлении государством, папа? — спросил маленький Александр, подходя ближе. Все засмеялись. Николай положил руку на голову сына. — Именно так, Саша. Только рельсы — длиннее, а повороты — круче. Бенкендорф, наконец найдя в себе силы говорить, пробормотал: — Я, пожалуй, пойду, а то, боюсь, сейчас заговорят о коэффициенте трения, и я почувствую себя окончательно невеждой. — Не уходите, граф, — с внезапной добротой сказал Николай. — Послушайте. Это полезно. Узнаете, что не все, что издает пар и движется, является угрозой государственной безопасности. Иногда это просто прогресс. Пушкин фыркнул, а Жуковский улыбнулся, глядя, как Бенкендорф неловко откашлялся. Когда Пушкин и Бенкендорф, продолжая спор о паровых машинах, вышли, а наследника увели на следующие уроки, в зале остались только двое. Николай снова посмотрел на карту, но его взгляд был рассеянным. — Спасибо, — тихо сказал он. — За что, Николай? — так же тихо спросил Жуковский. — За то, что привел его. За то, что он тут, — император махнул рукой в сторону двери, за которой скрылся Пушкин, — не строит козни, а решает инженерные задачи. За то, что в этом кабинете сейчас пахнет не интригами, а… будущим. И за то, что ты здесь. Рядом. Он повернулся к Василию, и его глаза были полны тепла. — Ты сегодня особенно прекрасен, когда умничаешь, — еще тише добавил Николай, его пальцы легонько коснулись тыльной стороны ладони Жуковского. Василий почувствовал, как по его щекам разливается краска. —А ты, Коля — он произнес это имя почти неслышно, испытывая запретную сладость, — особенно привлекателен, когда делишься своими знаниями. Это… эротично. Николай аж подпрыгнул от неожиданности, а затем его лицо озарила широкая, счастливая улыбка. — Что? Инженерия? Серьезно? — Абсолютно, — с кокетливой улыбкой улыбнулся Жуковский. — Ум — самая мощная афродизиакия, к тому же облаченный в такую… физическую оболочку, — его взгляд скользнул по широким плечам и золотистым волосам Николая, — и вовсе неотразим. — В таком случае, — Николай шагнул вперед, отрезая ему путь к отступлению, его голос стал низким и обещающим, — я предлагаю продолжить наше частное занятие. Без карт и паровозов. Я покажу тебе кое-какие… собственные проекты. Очень перспективные. Их смех смешался за закрывающейся дверью, оставив в зале только карту будущих путей и тихую уверенность, что самые важные дороги в жизни прокладываются не из железа и стали, а из доверия, смеха и нежности, украденной у вечности.

***

Николай подготовил все с тщательностью, достойной военной операции. В дальнем, самом приватном флигеле Зимнего дворца, в комнатах, известных только ему и доверенным камердинерам, был накрыт небольшой стол. Никакой помпезности — простые, но изящные блюда, любимое вино Василия и скромный букет полевых цветов. Когда Жуковского провели внутрь, тот буквально замер на пороге. Комната была освещена лишь десятком свечей, отбрасывающих трепетные тени на стены, уставленные книгами. — Николай? — тихо произнес он. Император, скинув парадный мундир и оставшись в темном сюртуке, который делал его плечи еще шире, вышел из тени. Он улыбался — мягко, по-домашнему. — Никаких «Ваше Величество», Василий. Только Николай. — Он взял его руку и поднес к губам, поцелуй был долгим и ощутимым на его костяшках. — Это наш вечер. Только наш. Ужин проходил с комичными неловкостями. Николай, привыкший, чтобы за него все делали, с трудом справлялся с пробкой в бутылке игристого вина. — Чёрт возьми, — проворчал он, когда пробка со щелчком вылетела и ударила в потолок. — Кажется, я лучше управляюсь с артиллерией. — Позвольте, — с улыбкой сказал Жуковский и ловко подхватил бутылку, его длинные пальцы уверенно обхватили горлышко. Он налил вино, и их руки снова встретились. — Видишь? У каждого свои таланты. Николай смотрел на поэта с обожанием, смешанным с вожделением. — Твои таланты неисчерпаемы. Подавали они сами себе, их колени соприкасались под столом. С каждым прикосновением, с каждым общим смехом над какой-нибудь придворной историей, напряжение росло. Николай рассказывал анекдот про Бенкендорфа, жестикулируя, и опрокинул свой бокал. Красное вино разлилось по скатерти, как кровь. — Вот чёрт! — Николай вскочил, смотря на лужу с видом полного поражения. Жуковский рассмеялся, его глаза блестели от веселья и вина. — Не беда. — Он смочил салфетку в кувшине с водой и, встав, начал вытирать пятно. Его движения были близко от бёдер Николая, и император замер, чувствуя, как по его телу разливается жар. — Василий… Раздался настойчивый стук в дверь. Они замерли, как лицеисты, застигнутые врасплох. — Ваше Величество! Срочное донесение из Варшавы! — донесся голос дежурного офицера. Николай закрыл глаза, сжав кулаки. Лицо его на мгновение исказила ярость. — Прочь! — рявкнул он так, что, казалось, задрожали стены. За дверью воцарилась мгновенная тишина. Он обернулся к своему поэту. В его глазах горело уже не просто желание, а первобытная, собственническая страсть. — Мне надоело ждать. Он шагнул вперед, больше не скрывая того, что было так явно обозначено упругим напряжением в штанах. Его руки обхватили талию Василия, прижимая его к себе. — Николай… — попытался было протестовать поэт, но его губы уже были захвачены поцелуем. Большие, сильные руки Николая скользнули под жилет Жуковского, срывая пуговицы, ладони прижались к горячей коже, ощущая, как под ней бьется честное, взволнованное сердце. Он отбросил его сюртук на пол. — Я хочу тебя видеть, — прошептал Николай, его губы скользили по линии челюсти к шее, к тому чувствительному месту за ухом, от которого у Василия подкосились ноги. — Всего Он сбросил с него рубашку, и его взгляд, горячий и тяжелый, скользнул по обнаженному торсу — не мускулистому, а тонкому, почти хрупкому, с белой, нежной кожей. Николай издал низкий, одобрительный стон. — Такой прекрасный… — он приник губами к его ключице, а одна рука опустилась ниже, к поясу брюк, ладонь прижалась к уже явной, твердому члену, заставляя Василия вздохнуть и выгнуться. Внезапно Николай опустился на колени перед ним. Его голубые глаза, полные обожания и голода, смотрели снизу вверх. — Государь, что ты… — попытался остановить его Жуковский, но слова застряли в горле, когда пальцы Николая ловко расстегнули брюки. — Молчи, — приказал он тихо, но так, что спорить было невозможно. — Сегодня я служу тебе. И он склонился к его возбужденной плоти, его горячий, влажный рот поглотил член целиком. Василий вскрикнул, его пальцы впились в золотистые волосы императора, тело напряглось в немыслимом, ослепительном наслаждении. Он чувствовал каждое движение языка, каждое прикосновение опытных губ, власть и одновременно полную самоотдачу человека, который повелевал империей, а сейчас поклонялся ему. Это было слишком интенсивно, слишком стремительно. Волны удовольствия накатывали одна за другой, смывая стыд, страх, всё на свете. Его бедра непроизвольно двигались навстречу, а собственное тело, горячее и послушное, полностью принадлежало тому, кто сейчас с такой жадностью и нежностью лишал его рассудка. Когда кульминация накрыла его, белая и ослепительная, он закричал, коротко и глухо, и имя, которое он выдохнул, было не «Ваше Величество», а «Николай». Он почти потерял сознание, обмякнув, но Николай мягко поднял его на ноги. Лицо императора сияло торжествующей, счастливой улыбкой. Он поднял Василия на руки, как пёрышко — его атлетическое телосложение позволяло сделать это с легкостью — и понёс к ожидавшей их кровати за соседней дверью. — Это был только аперитив, мой поэт, — прошептал государь, опуская его на шелковые простыни и сбрасывая наконец с себя всю оставшуюся одежду. Его тело, мощное, с рельефом и явным, внушительным возбуждением, нависло над ним. — Время для основного блюда. И в свете догорающих свечей, под сенью имперского дворца, император и поэт писали свой собственный стих языком вздохов, прикосновений и безраздельного доверия. *** Рассвет уже заглядывал в окна, но в покоях Николая время, казалось, остановилось. Воздух был густым и сладким, пахнущим кожей, лавандой и властью, отбросившей свои доспехи. Василий лежал на спине, прикрыв глаза, его тело было расслаблено и уязвимо. Николай, опершись на локоть, смотрел на него с таким немым изумлением, будто видел впервые. — Ты так дрожал, — прошептал он, проводя пальцем по влажному от пота виску поэта. — В самом начале. Боялся? Василий медленно открыл глаза. В них не было ни страха, ни стыда, лишь глубокая, умиротворенная усталость. — Не боялся. Трепетал. Как перед грозой, которая не губит, а очищает. Ты… неистов, Николай, - поэт улыбался. Император усмехнулся в ответ, его рука легла на грудь поэта, ощущая под ладонью ровный стук сердца. — А ты — тих, как омут, но в глубине… — Его пальцы скользнули ниже, по животу, едва касаясь кожи, вызывая легкую дрожь. — В глубине бушует такая буря, что хватило бы на десяток моих сражений. Когда ты кричал… это было прекраснее любой оды. Он наклонился и приник губами к тому месту, где ключица встречается с плечом, заставляя Василия снова сомкнуть веки с тихим стоном. Его собственное тело, обычно такое послушное и сдержанное, отзывалось на каждое прикосновение с животной откровенностью. — Я не знал, что это может быть так, — признался Жуковский, его голос был хриплым. — Что можно… принадлежать другому. Не как слуга, а как… часть. — Ты и есть часть, — Николай прижался лбом к его виску, его дыхание было горячим. — Самая важная. Без тебя я — функция. Машина по производству указов, а с тобой… — Он не договорил, но его рука, скользнувшая между ног Василия и говорила красноречивее любых слов. Она не требовала, а утверждала. Напоминала. Они снова слились в поцелуе, на этот раз медленном, ленивом, исследующем. Николай как будто хотел запомнить вкус его губ, форму его рта. Его огромная ладонь лежала на бедре Василия, большой палец нежно проводил по внутренней поверхности, вызывая мурашки. — Ты так отзывчив, — прошептал Николай, отрываясь от его губ. — Каждое прикосновение, каждый взгляд. Ты весь — как натянутая струна и только я знаю, как заставить ее петь. Он доказал это. Снова и снова. Его пальцы, грубоватые от оружия, были на удивление нежными и точными в своей ласке. Он изучал тело поэта как новую территорию, находя потаенные точки, заставляя его извиваться и стонать, терять дар речи и хрипло шептать его имя. Когда Николай снова вошел в него, это было уже не штурмом, а торжественным, неспешным шествием. Василий обвил его ногами. Они двигались в унисон, их потные тела скользили друг о друга, дыхание смешалось в едином порыве. Василий поднял руку и коснулся его императора, провел пальцем по его упрямому подбородку. — Я здесь, — прошептал он. Это стало последней каплей. Николай с глухим стоном обрушился на него, его толчки стали глубже, отчаяннее. Василий принял его, отдавшись навстречу волне, накрывшей их обоих, ему показалось, что комната наполнилась не светом, а тьмой, усыпанной звездами. Они ещё долго лежали, сплетясь и слушая, как за окном просыпается город. Николай, тяжело дыша, уткнулся лицом в шею Василия. — Я не отпущу тебя, — это было не обещание, а констатация факта, произнесенная усталым, но твердым голосом. — Ты мой. Как дыхание. Жуковский не ответил. Он просто провел рукой по рыжим волосам, и подумал, что даже самая суровая империя может иметь нежное, человеческое сердце. И это сердце, как он с изумлением понимал, теперь билось в унисон с его собственным.

***

Николай начал замечать это постепенно. Сначала он даже не придал значения. Потом решил, что ему показалось. Но в конце концов странная привычка Жуковского проявлялась слишком часто, чтобы ее игнорировать. Они сидели в малой библиотеке после ужина. Николай читал вслух отрывки из нового военного устава — он ценил мнение Василия о стиле и ясности изложения. Жуковский слушал, откинувшись в кресле, его пальцы перебирали бахрому бархатной подушки. И тогда Николай снова увидел это. Прежде чем ответить, Жуковский поднес руку к лицу и совсем легонько, почти незаметно, провел указательным пальцем по своим губам. Сверху вниз. Быстрое, ласковое движение, будто стирая невидимую пылинку или проверяя, на месте ли они. И только после этого он заговорил. Николай замолчал, уставившись на него. — Василий, — произнес он, откладывая бумаги. — Что ты делаешь? Жуковский непонимающе моргнул. — Я? Ничего. Слушаю вас. — Нет, перед тем как говорить. Ты… трогаешь свои губы. Василий почувствовал, как горят кончики ушей и отвел взгляд. — Это… ерунда. Старая привычка. Не стоит внимания. — Всё, что касается тебя, стоит моего внимания, — Николай встал и подошел к его креслу, сев на подлокотник. Он наклонился близко. — Покажи. — Николай, это глупо… — Покажи, — повторил император, но уже мягким, умоляющим тоном. Он взял его руку и поднес к своим губам, поцеловав костяшки пальцев. — Я хочу знать все твои маленькие тайны. Жуковский вздохнул, побежденный. Он снова поднес руку к своему рту и легонько провёл пальцем по губам. — Видишь? Ничего особенного. — Но зачем? — настаивал Николай, загипнотизированный этим жестом. — В детстве, — начал Василий, глядя в камин, — у меня был дефект речи. Я немного шепелявил, и когда волновался, слова могли плутать. Один старый, добрый учитель сказал мне, что перед тем как говорить, нужно сделать маленькую паузу. Коснуться губ. Это будто бы… собирает мысли воедино. Успокаивает, и помогает словам выйти правильными. — Он горько улыбнулся. — Глупая привычка, я знаю. Я давно уже не шепелявлю, но жест остался. Николай слушал, не двигаясь. Его сердце сжалось от внезапной, острой нежности. Он видел перед собой не умудренного опытом поэта, а маленького, испуганного мальчика, который боялся сказать что-то не так. — Это не глупо, — тихо сказал он. — Что? — Жуковский с недоумением посмотрел на него. — Это значит, — Николай взял его лицо в свои ладони, большие пальцы нежно легли на ту самую линию губ, которую Василий только что касался, — что ты всегда обдумываешь свои слова. Что ты вкладываешь в них душу и для тебя речь — не просто звук, а нечто большее. — Он наклонился и поцеловал его, мягко, почти благоговейно. — И я буду с нетерпением ждать каждого твоего слова, зная, что ему предшествует этот маленький, волшебный ритуал. Василий растаял. Его защитные стены рухнули под напором этой нежности. Он снова почувствовал себя тем мальчиком, но на этот раз его не высмеивали, а понимали и принимали. — Ты всегда находишь, что сказать, — прошептал он. — Это потому, что гляжу на тебя и никак не могу насмотреться, — признался Николай.