Привычки гениев

Александр Сергеевич Пушкин подходил к любой задаче с поэтическим размахом и стратегической прямолинейностью генерала, штурмующего неприступную крепость. Крепостью в этот раз был граф Александр Христофорович Бенкендорф, чье непонимание намерений поэта достигло уровня абсурда. Как то раз Пушкин, поймав Бенкендорфа в дворцовом коридоре, с пафосом, достойным сцены из древнегреческой трагедии, изрёк: — Александр Христофорович! Осмелюсь предложить вам разделить со мной трапезу в моём скромном жилище. Нас ждет уединенная беседа, способная раскрыть многие тайны мироздания. Бенкендорф насторожился, как сторожевой пес. — Какие ещё тайны? Вы опять в масонскую ложу вступили, Пушкин? Я предупреждаю, я туда своих людей не направлю! И длинный ноготь на мизинце отращивать больше не стану! Это окончательно! Пушкин, потрясенный, отступил на шаг. — Граф, при чем здесь масоны? Я просто хочу поужинать с вами. Наедине! — «Наедине»? — Бенкендорф сузил глаза. — Это что, новый пароль? Нет, Пушкин, я на ваши уловки не куплюсь.

***

Неунывающий поэт почти сразу решил сменил тактику, и уже наследующий день снова подкараулил графа этот раз у их булочной. — Александр Христофорович, зайдите сегодня ко мне на чай. Просто так. Без всяких тайн и мирозданий. — На чай? — Бенкендорф с подозрением осмотрел его. — Вы что, решили меня в свою секту любителей крепкого чая завербовать? Чтобы я день и ночь эту вашу китайскую бурду пил? Я читал доклады, знаю, как это начинается! С чая, а заканчивается… вольнодумством! Пушкин вздохнул и потёр виски. — Кофе у меня тоже есть, граф. И коньяк. И пирог с яблоками. Никаких сект. Просто… я хочу вашего общества. — Моего общества? — Бенкендорф фыркнул. — Для очередного доноса, чтобы потом сказать государю, что я у вас в гостях коньяк употреблял? Нет уж.

***

Терпение Пушкина лопнуло. Вечером он явился прямиком в кабинет к графу и застал его за составлением очередного отчета о «подозрительной активности Пушкина А.С.». — Всё, — заявил поэт, хлопнув ладонью по столу. — Я объявляю вам ультиматум. Сегодня. В восемь. У меня. Ужин. Вы — я. Без масонов, без чайных сект, без доносов. Или я… я напишу в вашу честь такую слащавую оду, что вас от неё вырвет, и весь Петербург будет вас дразнить «Амуром в мундире». Бенкендорф откинулся на спинку стула, ошеломленный. Угроза была страшной. — Вы нездоровы, Пушкин? У вас горячка? — Нет! — воскликнул Пушкин, его глаза блестели от отчаяния и решимости. — Я пытаюсь вас пригласить на свидание, черт возьми! На романтический ужин! Как юную барышню! Понимаете вы теперь?! В кабинете повисла гробовая тишина. Бенкендорф сидел, не моргая. Его мозг, настроенный на поиск заговоров, окончательно дал сбой. Щеки графа медленно, но верно стали цвета спелой вишни. — На… на что? — просипел он. — На свидание, — уже с вызовом повторил Пушкин, смущение которого мгновенно переродилось в агрессию. — Да, я знаю, это безумие. Вы — жандарм, я — поэт. Вы — порядок, я — хаос. Но, видимо, меня привлекают люди, которые смотрят на меня как на стихийное бедствие, требующее срочных контрмер! Да, мне нравится, как вы хмурите брови! Как вы пытаетесь меня «обуздать»! Это возбуждает, чёрт вас подери! С этими словами он, не в силах сдержать порыв, резко наклонился и прижался губами к губам Бенкендорфа. Поцелуй был больше похож на атаку — стремительный, властный, полный отчаяния. Мужчина застыл. Его руки повисли в воздухе, разум кричал: «Ересь! Преступление! Нарушение всех уставов!», но тело… тело отозвалось на этот натиск глухим, давно забытым толчком где-то внизу живота. Он почувствовал вкус вина, табака и чего-то острого, непокорного. Пушкин оторвался, отступил, его грудь вздымалась. Он был пунцовым и готовым к бою. — Ну что? Будете теперь доклад писать? «Поэт Пушкин совершил покушение на мою добродетель посредством поцелуя? » И тогда Бенкендорф рассмеялся. Громко, глубоко. Он встал, и его лицо, обычно суровое, смягчилось. — Дурак вы, Пушкин, — покачал головой граф. — Безнадёжный дурак. — Лучше быть дураком, чем слепцом! — парировал поэт, всё еще на взводе. — Согласен, — неожиданно сказал Бенкендорф, и закрыв расстояние между ними, сам начал поцелуй. На этот раз это было не нападение, а ответ. Твёрдый, уверенный, полный осознанного выбора. Его руки легли на бедра Пушкина, притягивая его ближе. Поэт почувствовал, как под тонкой тканью мундира напряглись стальные мышцы. Когда они наконец разъединились, то никак не могли отдышаться. — Ну что, — выдохнул Бенкендорф, все еще не отпуская его, — ваш ужин… он все-таки с коньяком? — С двойной порцией, — хрипло ответил Пушкин, смотря в глаза Александра Христофоровича с изумлением и триумфом. — И пирог с яблоками? — И пирог. — Тогда, — Бенкендорф тяжело вздохнул, смиряясь с собственной сумасшедшей судьбой, — я, пожалуй, зайду. Только, ради Бога, без од.

***

Ужин в доме на Мойке начался с комичной неловкости. Пушкин, пытаясь создать романтическую атмосферу, зажёг слишком много свечей, и одна из них, опрокинувшись, подпалила край скатерти. Бенкендорф, действуя с рефлекторной скоростью, залил пламя своим же вином из бокала, после чего мрачно заметил: — Первый известный случай, когда жандарм тушит пожар, устроенный поэтом. В протокол это не внести. — Зато теперь у нас есть общее пятно, — парировал Пушкин, наливая ему новый бокал. — Это уже что-то. Столкновение привычек началось сразу. Пушкин, разрезая пирог, отломил кусок и стал есть с руки. Бенкендорф, воспитанный в строгих правилах, смотрел на это с ужасом. — Вы всегда так… питаетесь? — не выдержал он. —А что? — Пушкин облизал пальцы. — Так вкуснее. Попробуйте. — Я предпочитаю пользоваться приборами, — буркнул граф, но его взгляд задержался на губах Пушкина. — И не облизывать пальцы на людях. — Мы не «на людях», Александр Христофорович. Мы наедине. Или вы хотите сказать, что я для вас всё еще «публика»? Этот вызов заставил Бенкендорфа нахмуриться. Он медленно, с вызовом, отломил кусок пирога своими пальцами и отправил его в рот, ни на миг не отрывая взгляда от Пушкина. — Довольны? — спросил он, прожевывая. —Неимоверно, — прошептал Пушкин, чувствуя, как жар разливается по его телу. Разговор тёк медленно, как бы нехотя. Они говорили о политике, о литературе, и с каждым бокалом вина стены между ними становились всё тоньше. В какой-то момент Пушкин, смеясь, оперся локтем о стол и чуть не опрокинул соусник. Бенкендорф поймал его руку, чтобы остановить, и не сразу отпустил. Его пальцы были удивительно твердыми и горячими. — Знаете, — сказал Пушкин, глядя на их сплетенные пальцы, — я слышал одну занятную историю. Будто бы в молодости вы, будучи в Париже, похитили любовницу самого Наполеона. Всегда считал это вымыслом, но теперь… глядя на вас… начинаю верить. Бенкендорф хмыкнул, но в его глашах вспыхнул огонек. — Это была не любовница, а одна чересчур болтливая фрейлина. И задачей было не похищение, а возвращение некоторых… документов. А вам-то какое дело до моей бурной молодости? — О, мне есть дело до всего, что касается вас, — голос Пушкина стал тише и гуще. — Особенно если вы способны на такую… романтическую дерзость. Он поднялся из-за стола и подошел к Бенкендорфу. Его движения были плавными, как у хищника. Он встал между его коленями, зажав графа между своим телом и столом. — Я всю жизнь бежал от всяких цепей, — прошептал Пушкин, его пальцы коснулись пряжки ремня Бенкендорфа. — Но сейчас я думаю, что быть арестованным вами… может быть весьма увлекательно. Бенкендорф резко встал, заставив Пушкина отступить на шаг. На его лице была борьба. Долг, приличия, страх скандала — и дикое, неконтролируемое влечение, которое он в себе обнаружил. — Пушкин… — его голос был хриплым. — Это безумие. — Самое сладостное безумие в моей жизни, — не отступал поэт. Он прижал ладони к его груди, ощущая под мундиром бешеный стук сердца. — И в вашей, я уверен, тоже. И тогда в Бенкендорфе что-то сломалось. Всё его сопротивление рухнуло под натиском этой искренности и дерзости. Его руки обхватили талию Пушкина с такой силой, что тот вздрогнул, и потащили его в сторону кабинета. — Если я вас и арестую, — просипел он ему в ухо, срывая с него жилетку, — то за попытку подрыва государственного спокойствия шефа жандармов. Граф оказался страстным и неожиданно изобретательным любовником. Его ласки были лишены поэтической нежности Николая — они были властными, требовательными, почти грубыми. Он не просил — он брал. И Пушкин, всегда ценивший свободу, с изумлением обнаружил, что абсолютное подчинение этому человеку, этой силе, вызывает в нем невиданный доселе восторг. Когда Бенкендорф, прижав его к стене, срывал с него одежду, Пушкин смеялся сквозь прерывистое дыхание: — Слухи о ваших… методах допроса… были не преувеличены… — Молчите, — приказал Бенкендорф, его зубы сомкнулись на чувствительной коже у основания шеи Пушкина, заставляя того выгнуться. — Иначе применю более строгие меры. Их соитие было не любовной игрой, а сражением — яростным, молчаливым, полным взаимного вызова и полного саморазрушения. Пушкин, обычно доминирующий, сдался с концами, позволив Бенкендорфу диктовать каждый жест, каждый толчок, а граф, всегда такой сдержанный, выпустил на волю всю ту страсть, что годами копилась за его железной маской. После, лежа в раскиданной по полу груде одежды и сбитых со стола бумаг, они молчали, прислушиваясь к бешеному стуку сердец. Пушкин первым нарушил тишину, его голос хрипел: — Ну, граф… будете составлять протокол о происшествии? Бенкендорф повернул голову и посмотрел на него и впервые за весь вечер — по-настоящему улыбнулся. Это была медленная, усталая, но безмятежная улыбка. — Протокол, — сказал он, — будет засекречен. В архивах Третьего отделения. С грифом «хранить вечно». Пушкин рассмеялся и прижался лбом к его плечу. За окном горел Петербург, империя спала, а в доме на Мойке шеф жандармов и главный вольнодумец империи нашли свой собственный, странный и прекрасный мир, построенный на противоречии, страсти и взаимном поражении, которое было слаще любой победы.