Как Две Капли Воды

Уён вошел в палату быстро, влетел даже толком забывая, зачем вообще пришел в больницу. Рука нервно дрожала на зажатой им дверной ручке, будто вот-вот норовит сломать чужое имущество. Ноздри широко раздувались, а в голове все еще прокручивалась произошедшая ситуация прямо в коридоре лазарета. И как на его крики никто не сбежался? Наверняка в здании были камеры, которые передавали сигнал в офис охранников, и омега не удивится, если на него напишут выговор. Но ему было все равно, когда он видел объект своей ненависти — у него отключался рассудок. Да и в школе он не был таким скромным ребенком, до определенного времени. Воспоминания нахлынули с новой силой, и Уён увидел перед глазами, как высокий мужчина, альфа, что пах еловой смолой, становился обычным 15-ти летним школьником, что открывался Уёну с другой стороны. Медленно, но в то время он хотя бы старался это делать. И пусть этот молодой, хладнокровный и безразличный альфа привлек внимание такого чувственного и жизнерадостного Уёна, омега видел, что Сан что-то скрывает, и его это бесило. Уён видел это и как бы ни пытался, ни старался добиться справедливости, в какой-то момент все вернулось на круги своя, словно Сан никогда и не менялся, был таким всегда, лишь мастерски притворялся. Чон не успел. Не смог. Желание высказаться было убито желанием замолчать навсегда. Сказанные слова вылетели как птица, что пролетела в беззаботном, но ответственном полете недолго, потому что была застрелена резкой пулей отказа. Уён зажмурился. Господи, сколько ему? 5? Нет, он не винил себя в произошедшей сцене. Он винил себя в том, что бросился в этот горящий омут с головой, который душил его острыми шипами вот уже долгое время, и после тех травмирующих его психику событий, Уён долго работал над тем, чтобы ослабить его хватку, если не уничтожить навсегда. И вот вновь этот омут душит его, ранит. — Дядя. — послышался звонкий, но тихий девчачий голосок за его спиной. — Ты, кажется, в астрал попал. Уён как от сна очнулся. Обернувшись, он увидел причину его визита. Его родная племянница, Чон Юна. Девочка была одета в больничную сорочку, на голове омеги была плотная бинтовая перевязка поверх длинных черных волос. Лицо девушки было бледноватым, глаза слегка прикрыты. И тут на мужчину спало осознание — а ведь весь этот балаган наверняка был замечен Юной. Однако, мягкая улыбка, что красовалась на лице его племянницы, говорила об обратном. Да и было ли это важно? Да, Уён, конечно, готов был на месте убить двоих, а то и троих альф за то, что вошли к вот-вот очнувшейся Юне, устроили ей допрос. Может быть, это только Уён ничего не знал, но если бы его директор, мистер Пак знал обо всем — сам бы лично убил бы директора Ким. Даже несмотря на то, что они теперь работали вместе. — Юна! Девочка моя! — Уён, облегченно вздохнув и сев рядом, крепко обнял девочку. — Я так рад, что ты очнулась. Что ты вообще жива. — Дядя, ты вообще не меняешься. — Юна тихо посмеялась, похлопав мужчину по спине, обнимая. — Все такой же актер. — Согласен! Мне бы кастинг пройти на боевик! Как думаешь, меня возьмут? — посмеялся мужчина. — Не боишься того, что тут камеры? — Юна покачала головой. — Я удивлена, что никто не пришел на твои крики. — По барабану. — Уён демонстративно махнул рукой. Дверь снова отворилась, и в кабинет зашла знакомая им двоим женщина, а радостный запах вишни заполнил палату. Юна заметно изменилась в лице, стала выглядеть более оживленно, да и Уён расслабился. — Доченька! — миссис Чон оставила сумку с продуктами на полу и кинулась обнимать дочку. — Как я рада, что ты жива! — Мама, я сама рада, что не впала в бездну сна. — посмеялась Юна. — А операция платная? — Поверь, всех сотрудников и их родственников оперируют абсолютно бесплатно. Мистер Пак об этом позаботился. — Уён горделиво выпрямился. — А он не мог позаботиться о том, чтобы эти изверги не приходили к ней, когда она в таком состоянии? — недовольно произнесла женщина и села с другой стороны койки. — Уверен, что они ему даже не сказали. — закатил глаза мужчина. — Они не имели права решать все за нас! Раз уж работаем вместе, то с чего бы вдруг такая индивидуальность? — Но и ты мог поспокойнее отнестись к ним. — твердо сказала Юна. Мама Юны непонимающе посмотрела на дочь, в то время как Уён выглядел так, будто спрашивал «ты это серьезно?» — Дядя подрался с одним из приближенных директора Кима и напал на мистера Чхве Сана. — Так вот что за крики я слышала! — воскликнула мама Юны. — Правда, большей части сотрудников не было дела, я знаю, что они люди ниже по рабочему статусу, и не имеют права вмешиваться в такие дела. Даже та девушка в регистратуре затряслась как осиновый лист. — Я не дрался с ним. Я лишь показал им где их место. И доказал, что такие фокусы с корпорацией Пак и приближенными сотрудниками её директора плохи. — непринужденно сказал Чон. — Уён. Послушай. Они пришли ко мне не просто так. Да, они пришли ко мне в момент, когда я очнулась, но мистер Ким и мистер Чхве хотели лишь как лучше. Пускай для себя, но я уверена, что вас они точно осведомят о своих планах. Поверь, они преследуют с вами одну цель, а сейчас эта цель — выиграть суд. Может, мистер Ким и кажется тем еще лицемером, а мистер Чхве Сан использовал этот шанс для своей цели, но я не увидела в них враждебности по отношению ко мне. И, я уверена, они не так враждебно настроены к тебе, как ты к ним. — произнесла Юна уверенным тоном. Повисла тишина. Тишина, в которой Уён был тих, но думал он достаточно громко. Для него было не свойственно принимать чье-либо мнение о людях, которые ему не нравились, особенно если это мнение весьма положительное. Однако сейчас, в его мозгу формировался рычаг совести и вины, который под большим давлением мог вот-вот сработать в противоположную сторону, и Уён бы принял свою вину. Но нет. — Юна. — тяжело вздохнул Чон. — Я понимаю, что ты видишь их как людей доброжелательных, но поверь мне, как человеку который наслышан об карьерной истории одного, что запятнана кровью своих же, а одного знает лично, и далеко не с самой лучшей стороны. Да, пусть ты начинаешь все понимать, но ты далека от той истины, которую знаем мы, люди, что работаем здесь, в Пак Корпорейшн. И я бы очень не хотел, чтобы ты была с ней связана, с этими людьми, которые не так просты, как ты думаешь. Я знаю, ты видишь людей насквозь, не без моей помощи, но я знаю их слишком хорошо, и не хочу, чтобы твое доверие поддавалось к ним, даже если они сказали тебе, что делают это во благо. Я переживаю за тебя, Юна. И я думаю, ты знаешь почему. — сказал Уён, глядя племяннице в глаза. Теперь молчала уже сама Юна. Так же громко, как и родной ей дядя. Мысли буквально комкались в голове как клубок ниток, и Юна путалась в них, словно бабочка в паучьей сети. С одной стороны, это был её родной дядя, который хотел как лучше ей, и Юна понимала, что Уён не хотел, чтобы она лежала здесь, травмированной, повторяющей его судьбу, как сказал Кёнмин. Однако, в Юне было это чувство справедливости, которое больше работало дипломатичнее, с пониманием даже к любой проблеме, которая никак не связана с ней самой, чем то чувство справедливости дяди, которое было больше направлено на оборону, защиту своих близких и родных. В этом они отличались, но даже если прошлое Уёна никак с ней не связано, как и их терки с мистером Чхве — Юна понимала, что их ситуации начинали быть похожи как две капли воды. — Поэтому ты буквально наорал на Лим Сану там, в той больнице, где меня оперировали? — твердо спросила Юна. — Поэтому из-за этого вашу компанию судят? Где-то раздался выстрел, громкий, но такой беззвучный как вновь повисшая тишина здесь, в их палате. Мама Юны молчала с округленными глазами, глядя то на дочь, то на деверя своего покойного мужа Донёна. Сам же Уён готов был как сквозь землю провалиться. А ведь по сути, масло в огонь как и рычаг давления, приближающий к суду был именно с его стороны, который был как раз тогда, когда он высказал Сане все, что думал об их семье. — Откуда ты… — еле вымолвил Уён. — Кёнмин. Он тут был. — сказала Юна. — И он ясно дал понять, что ему эта ситуация очень сильно не нравится. Он сравнил меня и тебя, дядя. Теперь все вставало на свои места. Уён никогда не говорил своему младшему брату о том, что чувствовал на самом деле о произошедшей с ним травмирующей его психику ситуацию, но знал, что Кёнмин далеко не глупый малый. Он был смышлен, наблюдателен, и порой его молчание убивало сильнее, чем любая насильственная смерть. Старший Чон знал, что младшему альфе неприятна эта тема, что касалась человека, чье имя было нельзя называть, потому что Уён не услышал бы ответ на свои слова, свой вопрос, потому что будет и так понятно без слов. От него можно было ожидать что угодно, и это пугало в нём, и Уён не хотел бы, чтобы его личная травма оставила след и на нём тоже. — Это было необходимо. — тяжело сказал Уён. — И вообще, Юна. Ты могла бы и задуматься о том, что я делаю это не просто так. Мой покойный брат, твой отец, сам перед тем как уйти на то задание, где он погиб — вверил твою жизнь мне, твоему дяде. И, разве ты не помнишь те слова, что я тебе говорил перед твоим уходом в школу? Как я просил тебя задуматься над ними? Даже Кёнмин, который пусть и был готов был прийти на помощь в любой момент, тоже не был рад тому, что ты так опрометчиво поступила. Юна чувствовала, как в горле образовывался ком, от накрывающих нутро чувств. От обиды на себя за то, что не послушала правильно их предупреждающие слова об этом, а ведь она знала, что дядя пережил горький опыт в прошлом, который хоть и не касался Юны лично, но девушка видела в каком состоянии был Уён, и она никогда бы не хотела оказаться в его ситуации. По крайней мере, она так думала. Однако, тут была и другая сторона медали. Почему она не могла любить? Разве в этом она была виновата? Разве дядя не задавался такими же вопросами, когда был в её возрасте? Если дядя был влюблен в того, чье имя нельзя называть, то почему Юна не могла испытывать эти чувства к ней, к той, о которой даже ничего не знала, но очень хотела. И, даже не знала, выдастся ли ей такой шанс вообще. — Уён, послушай. — начала мама Юны. — Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, и что травмы прошлого до сих пор тебя преследуют, но ты перебарщиваешь. У Юны своя судьба, своя жизнь. Я вижу, что ты не хотел, чтобы она повторяла твой опыт из прошлого, как и я. Однако, вы же оба не виноваты в том, что были влюблены. Ты был молод как и она. И, мы с тобой не можем создать машину времени, чтобы вернуться в прошлое, чтобы все исправить. Я — не верну себе мужа, отца для Юны, твоего брата. Ты — не вернешь его. То, что было между тобой и Саном — касается нас только в том, что мы испытывали эту боль вместе с тобой, Уён. Но… какова гарантия того, что и у Юны с этой девочкой будут такие же отношения, как у тебя с Саном? Мы не можем знать наверняка. Тем более, сам мистер Пак изложил версию, которая более менее похожа на правду, и ты с ней почти согласился. Я вижу, что у тебя своя правда, как и у всех нас, но мы переживаем все вместе за наше будущее, которое наверняка искоренится от произошедших событий. Не всех можно защитить, даже если сильно хочется. И, пусть ты сказал, что Юна поступила опрометчиво, но и ты тоже. Говорить после такого правдивого монолога было очень трудно, Уён буквально застыл на месте, глядя в одну точку, не видя никого рядом с собой. В его голове пронеслись воспоминания, где он, 15-ти летний подросток, бежит за Саном, пытаясь догнать, угнаться за ним, но что-то не дает, не дало ему это сделать, и теперь он словно застрял в своем мире, от которого осталась одна пустота, где не было ни ярких цветов, ни души, ничего. Только он наедине с самим собой. Даже если в его жизни и были какие-то события, что могли травмировать его сильнее, ему было все равно. И не было понятно — что он чувствовал, и чувствовал ли? Но потом, эта тьма стала рушиться вокруг него, появлялись новые цвета, которые на самом деле были просто утеряны в его жизни, появлялись новые люди, которые были ему старыми любимыми друзьями и родными незаменимыми душевными людьми. Уён снова начинал видеть. Не только мир вокруг себя, но и людей, что его окружали. И пусть он потерял одного, но не потерял тех, кто был рядом, кто ждал, когда он вернется. А младшим из этих людей он стал опорой, поддержкой, лучшим другом. И вдруг все вновь стало вставать в прежние позиции. Все возвращалось туда, откуда началась клетка для омеги, где он был один на один сам с собой, во тьме, где ничего более не существовало. Вот только теперь Уён чувствовал это не от лица самого себя, а от лица своей племянницы, Юны. Той, что он пообещал защищать, и не сдержал обещание, хоть и всеми силами старался не дать ей совершить тех ошибок, которые совершил сам, будучи подростком. Но… были ли это ошибки? Разве это грех — влюбиться? Он ведь и сам был влюблен. До безумия. До беспамятства. За что и поплатился. Горько. И это аукается ему и по сей день. Хотел ли он такой участи Юне? Нет. Однако, в силу сложившихся обстоятельств, это все же случилось. И, Уён долго мог винить себя, и даже корить Юну в том, что ослушалась их. Но… он не хотел. Он не мог себе позволить оставлять девушку одну, зная, что она практически попадала в этот омут, что душил Уёна долгое время. И, из-за которого она наверняка винила себя в этом всем. Однако, теперь винить себя начинал и Уён. — Мама… дядя… — со стороны койки послышались тихие всхлипы, от которых Уён практически вновь очнулся ото сна, а на лице женщины застыло обеспокоенное выражение лица. — Простите. Я… такая странная. Влюбилась. И… я не знаю — в ту ли. Она была такой… другой, была такой резкой, независимой, моей противоположностью. Но… я уверена, что знаю настоящую Сану, я знаю, что она не хотела, чтобы все так обернулось, я это знаю… но из-за этого всего… я здесь… а над корпорацией будет судейство… и семья Саны наверняка пойдет против нас, даже после суда. Уён ненавидел, когда его любимая племянница плакала. А делала она это очень редко, никому не показывая свои истинные чувства, которые взяли верх над эмоциями омеги, и теперь они показывались наружу. Уён как в зеркало глядел. И видел в нем себя. В 15 лет, и дальше. Сейчас он готов был забрать свои слова назад, сделать так, чтобы прошлых разборок не было, чтобы события, которые происходили сейчас, не случались вовсе. Но случился бы обычный разговор о влюбленности, о горьком опыте из прошлого, который повторился и сейчас, как бы сильно Уён этого не хотел, но он бы так хотел, чтобы Юна поняла, что она ни в чем не виновата. Сердцу не прикажешь, каким бы ужасным ни был человек, даже если ты продолжаешь думать о нем и любить после стольких лет, зная, что он так ужасен собой. — Солнышко, ну что ты, не говори так. — мама Юны придвинулась к дочери ближе и обняла своего ребенка, свою кровь, свое родное, то, из-за чего она как и сам Уён готова была убивать, но не так резко, как он сам. — То, что случилось — не твоя вина. Ни в коем случае не вини себя, потому что мы — не виним тебя. Мы любим тебя такой, какая ты есть. Нам главное чтобы ты — была счастлива. Здорова. Обеспечена. И, жила так, как ты хочешь. — Юна, звездочка. — сказал Уён успокаивающим голосом. — Ты права, как бы сильно мне бы не хотелось признавать твои слова, ведь твоя мама сказала правильные вещи — у каждого своя правда. И, как бы мне сильно не хотелось защитить тебя от всех этих устрашающих событий, как бы сильно я не желал того, чтобы ты не попадала в ту же ситуацию что и я когда-то — ты не виновата. Ты не виновата в том, что влюбилась в эту девушку, не виновата в своем выборе, не виновата в том, что ты живешь эту жизнь так, как хочешь ты. И, ты будешь жить её, обязательно. Но не выживать. Этот опыт я не дам тебе испытать, когда ты винишь себя в том, что случилось. Потому что его испытал я. И вы все это знаете. Какое-то время они втроем сидели, обнимаясь, как в старые добрые времена. Но самое главное — Юна не чувствовала себя брошенной, одинокой, и пусть ей было больно от чувства вины, из-за того, что влюбилась в девушку, которая по плану семьи должна была похитить её, но Юна была уверена в том, что Сана была искренна тогда, когда старалась оттолкнуть Юну от себя. Но на уверенных словах Юны в том, что она видела Сану совсем другой, Сана расплакалась, и Юна видела, что Сана точно ни при чем. Она лишь играла роль. Она никому об этом не рассказывала — о своей влюбленности. Считала, что не примут. Посмеются. Скажут, что она просто еще ребенок, что это просто возраст. Но такие вещи никогда не меняются. Уён это знал. Чувствовал. Но не говорил. Не хотел спугнуть. Он даже видел то, что Юна еще не до конца была уверена в том, что Сана все еще на их стороне, на стороне Юны, ведь родители могли промыть ей мозги. Не говоря уже о том, что Уён припугнул девушку, а после такого она могла вообще к Юне не подойти. — Дядя, мама… спасибо. — шмыгнула носом Юна. — Но что за план, о котором говорила мама? План мистера Пака? — Да, мистер Пак высказал одну теорию, которая близка к правде, но мы не знаем истинные мотивы Саны. — сказал Уён. — Может быть, она и правда не хотела этого всего, но мы не узнаем об этом, пока сами не разберемся. Однако, суд неизбежен, и если Сана ни при чем, то тут уже дело перетекает к её родителям, с которыми у нас с мистером Пак, моими друзьями личные счеты. — Я хочу, чтобы с ней все было хорошо. — вздохнула Юна. — Главное — чтобы все было хорошо с тобой. — мама поцеловала дочь в лоб. — Именно. — подтвердил мужчина. Вдруг в палате раздался голос из встроенной в угол стены рации. — Посетители палаты 3-15, ваше время истекло, просим вас покинуть палату для обеспечения дальнейшего отдыха и восстановления пациентки! — прозвучал голос во встроенном громкоговорителе. — Мы должны идти, солнышко, ты звони обязательно если что, мы обязательно приедем завтра. — миссис Чон обняла дочку на прощание. — Юна, не забывай: «файтин!» — Уён сжал кулак и протянул его племяннице. — «Файтин!» — радостно сказала Юна, и ударила кулачком в кулак дяди. Дверь открылась, и с закрытием в палате воцарилась тишина, но Юна чувствовала себя облегченно, у девушки с души буквально упал камень, который раскололся при этом разговоре с близкими родственниками. И пусть она не знала, чего ей ждать дальше, она была уверена — девушку никто не бросит. В палату вновь постучались, и Юна увидела знакомую ей девочку, которая проводила ей осмотр. Пак Ливьен. — Это снова я! — радостно улыбнулась маленькая омега. — Результаты к сожалению заняли долгое время, я еще тут не работаю, а лишь учусь, старшие омеги-лаборанты мне тут все еще объясняют, и я учусь, но не сразу! — призналась Ливьен. Юна смотрела на девочку молча, но в груди разрасталось такое чувство, что эта девочка такая простая, такая живая, умеющая искренне переживать, умеющая быть рядом, даже если вы с ней толком не знакомы близко. Буквально как ангелочек, спустившийся с небес, который в трудные минуты готов окрылить тебя своими мягкими белоснежными крылышками, согреть и быть рядом. — У тебя хорошо получается, но не потому что твой дядя — крупная шишка, а потому что я вижу, что ты искренне стараешься потакать своему любимому делу, я вижу,что ты хочешь помочь многим людям. — призналась Юна. — Оу… это так заметно. — смущенно посмеялась Ливьен. — Обычно, найдется кто-нибудь, кто обвинит меня в том, что я тут такая безупречная принцесса-кукла только благодаря дяде, но я правда хочу быть врачом! Я хочу спасать людей, и я буду это делать. Даже если… — Ливьен изменилась в лице. — Если не все заслуживают спасения. Юна замерла от таких слов. Она видела людей насквозь, и Ливьен — как раз таки человек с чистой душой, начинающий жить, еще не знающий, что большая часть людей — мерзкие уроды, которые позволяют себе ужасные вещи. Или… она знала об этом, но все равно оставалась пацифистичной? — Чувствуется почерк Кёнмина. Он всегда считал, что не все люди заслуживали пощады. И… я отчасти с ним согласна. — призналась Юна. — По этому мальчишке видно, что справедливость из него так и хлещет. — посмеялась Юна. — Но я с ним, на удивление, согласна. Потому что я хоть и живу, чтобы спасать людей, но все же я нашла отклик в его словах. — Почему же? — спросила Юна. Ливьен не спешила с ответом. Детское личико девочки преобразилось. Больше там не было той привычной жизнерадостности, того света, что освещал каждого, кто посмотрит ей в глаза. Там была боль. Пустота. Страх. Все это девушка старалась скрыть, но получалось трудно, ведь Юна видела — Ливьен что-то тревожит. И, было это давно. Наверняка мистер Пак оплатил ей психолога, но такие травмы с тобой надолго. Она знала это по своему дяде. — Юна. Могу ли я быть с тобой откровенной? — спросила Ливьен. — Пусть мы с тобой знакомы один день, и тебе не нужны мои откровения и страдания, я все же хочу сказать, что я видела твои объятия с семьей. Это было очень искренне. Прошу тебя, цени их. Я вижу — они желают тебе только самого лучшего. Это видно по их пробиваемым характерам. — посмеялась Ливьен,но не так жизнерадостно, скорее серьезно, как защитная реакция. — И ты, наверное, не захочешь знать, но мне было больно от этой картины, как бы я ни была за тебя счастлива. Юну это признание поражало до глубины души. И, кажется, она не была готова к тому, что она услышит дальше. — К чему ты клонишь? — спросила Юна с осторожностью. Ливьен медленно повернула к омеге свой взгляд, и Юна очень хорошо его знала: пустой, бездонный, без искрящихся, кипящих жизнью чувств, словно перед Юной сидела безжизненная кукла на ниточках, в которой она когда-то узнавала Уёна. — У меня тоже была семья. И однажды, их всех жестоко убили. На моих глазах.