Через черту

Вскоре они оказались на маленькой уютной ферме, кажется, специализирующейся на производстве сыра. На внушительном клочке земли окруженном белым забором в изобилии паслись козы и овцы, совсем рядом без страха цокали копытцами по редким булыжникам узких дорожек, шуршали в кустах и объедали листья с невысоких скрученных деревьев. Их спаситель, представившийся Марселло, всю дорогу продолжал что-то восторженно говорить, поднимая уровень шума до невообразимых высот. В ушах до сих пор звенело от громкой поездки, Шнайдер брезгливо нюхал отвороты своей рубашки и удрученно рассматривал ноги в серых пятнах грязи, похожие разводы покрывали самого Пауля и ткань их багажа, в волосах запутались пыль и сено, но в груди все еще гулял смех, смешанный с непонятным восторгом, а вот недовольства не ощущалось. Поездка в кузове, пока он и Шнайдер периодически оказывались друг у друга на коленях вместе с козой, грохот, ветер, трепавший волосы, — все это напомнило Паулю детство, когда он с друзьями бегали за телегами, соревнуясь, кто же сможет запрыгнуть на нее на ходу, не вляпавшись при этом в лошадиное дерьмо. Стоило им заехать на небольшой дворик перед таким же небольшим домиком, как Марселло, заглушив автомобиль и подхватив ошалевшую козочку на руки, начал носиться туда-сюда и выкрикивать чьи-то имена. На зов прибежало двое молодых крепких парней, похожих на самого Марселло — если Пауль правильно расслышал, их звали Кирино и Фабиано. Марселло принялся втолковывать им что-то, требовательно при этом тыча пальцем в сторону трассы, а уровень шума усилился в три раза. Семейство несколько минут яростно перекрикивалось, отчаянно жестикулируя — Пауль не мог понять, произошла ли какая-то ссора или все в пределах нормы, но вскоре, очевидно, сыновья Марселло, завели автомобиль отца и куда-то уехали. — Что происходит? Надеюсь, обойдется потом без международного розыска наших хладных расчлененных трупов, — тихо произнес Шнайдер, осторожно касаясь бока Пауля пальцами. — Я смогу тебя защитить, но в случае чего — убегай без меня, спасайся, — серьезным тоном откликнулся Пауль, а затем и рассмеялся от выражения лица Шнайдера: возмущенного и настороженного одновременно. — Уверен, все в порядке и они просто поехали за нашим автомобилем. Откуда столько недоверия к людям? — Наверно оттуда, что мы в глуши черт знает где и не понимаем ни слова из того, что они говорят? Шнайдер звучал едко, но напряжение из широких плеч медленно пропало и он даже начал с любопытством провожать глазами коз и овец, то и дело проходивших совсем близко, как будто бы борясь с желанием к ним прикоснуться. Помимо детей Марселло на крики из дома вышла еще и женщина, вероятно, жена: буйная копна темных с проседью волос была небрежно перетянута косынкой, а большие зеленоватые глаза, ярко выделявшиеся на смуглом красивом лице, сначала остановились на незваных гостях, а затем уткнулись в мужа, который все еще прижимал к груди козочку и выглядел странно сконфуженным. Уперев в крутые бока перепачканные в муке руки, женщина заговорила почти яростно, тыкая в супруга пальцами и вопрошая что-то с явным возмущением. Марселло вторил ей, больше защищаясь, но не оставляя позиций. Пауль же и Шнайдер замерли чуть поодаль, понимая, что стали невольными свидетелями каких-то семейных разборок, отчего ощущали себя немного неловко. Наконец, перепалка закончилась, Марселло, бубоня себе под нос, понес козочку прочь куда-то вглубь сада, а женщина вновь повернулась к ним, и внезапно искренне и приветливо улыбнулась, что-то затараторив. — Нет, нет, мы не понимаем… — замахал руками Шнайдер в защитном жесте, неловко улыбаясь и пятясь, потому что женщина приближалась и протягивала руки, пыталась куда-то их отвести и одновременно говорила что-то, где нельзя было даже разобрать запятые и паузы. — Говори за себя! — фыркнул Пауль, обращаясь к Шнайдеру, затем повернулся к женщине, приложив к груди раскрытую ладонь в галантном поклоне: — Одну минуту, синьора! Торопливо он метнулся к сумкам, сиротливо валяющимся прямо на земле, яростно закопошился в своей, с недовольным бурчанием перекладывая небрежно брошенные рубашки, трусы и необходимую мелочевку, наконец с торжествующим «ха!» выудил тонкий разговорник в мягком переплете и довольный вернулся к собеседникам, на ходу раскрывая книжечку и торопливо перелистывая желтые листы. — Ciao! Il mio nome e Пауль, — Пауль ткнул рукой на самого себя, затем показал на Шнайдера, добавляя: — Кристоф. Он снова зашуршал страницами. — La mia auto si e rotta, noi dobbiamo solo arrivare in Лечче. Grazie! — «Спасибо» добавил Пауль уже без перелистывания, чрезвычайно довольный собой, потому что судя по жалостливому выражению лица собеседницы та все поняла правильно, сумев прорваться через чудовищный немецкий акцент. — Poveri ragazzi! — горестно протянула женщина, всплеснув руками. На красивом лице отчетливо отразились искренняя тревога, и вновь заговора она заметно медленнее и отрывистее, чтобы ее могли понять. — Benvenuti in Italia! Non si preoccupi, ti aiuteremo. Chiamatemi Сhiara. Она схватила их за руки теплыми ладонями, и на этот раз Пауль и Шнайдер, не став сопротивляться, покорно потащились следом. — «Ti aiuteremo» звучит очень похоже на «помощь», так что нам нечего бояться, — беспечно улыбнулся Пауль, и Шнайдер недоверчиво фыркнул в ответ. — Кстати, ее зовут Кьяра. — Сhiara! Сhiara! — женщина довольно закивала, радостная, что ее поняли. Она вела их куда-то за дом мимо тюков с сеном, бочек, садового инструмента и пристроенных к маленьким сарайчикам пергол, увитых красивыми яркими цветами. Наверняка на уход за ними Кьяра тратила приличное количество времени, учитывая, как пышно они цвели. — Паоло? Кристофоро? — обернулась она к ним, по очереди ткнула в каждого пальцем, звуча вопросительно. Услышав, как обозвали Шнайдера, Пауль громко расхохотался. — Кристофоро, Кристофоро! — с готовностью закивал он. Шнайдер же, замерший рядом, прожег его рассерженным взглядом, повернулся затем к Кьяре с недовольной гримасой. — Mio КристоФ, — поправил он в тот самый момент, когда женщина толкнула его в неприметный закуток из белоснежных стен, сразу же удивленно и довольно присвистнул. — Грация… — «Grazie», а не «грация», — вклинился Пауль в разговор, заглянув следом проверить, чему Шнайдер так доволен. Оказалось, что закуток был уличным душем, и Пауль тут же похабно заухмылялся от мысли, что сейчас Шнайдер будет голым и мокрым. Кьяра же, произнеся что-то, где, к сожалению, не было ни одного знакомого слова, вернулась в дом, откуда сразу же начал доноситься грохот посуды. — Как насчет «иди нахуй»? Я правильно все произнес, учитель Ландерс? Без лишних напоминаний Шнайдер уже избавлялся от одежды, не особо заботясь о том, что сменной ему никто не предоставил. На небольшую лавочку полетела ужасная рубашка, шорты, следом отправились трусы, там же обосновался телефон и обувь, а сам Шнайдер остался в чем мать родила. Открыл наконец кран, тут же издал довольный почти откровенный стон, когда на плечи ему полилась теплая вода. — Сейчас, когда ты голый, фраза, в которой звучит побуждение и слово «хуй» одновременно, а ты называешь меня учителем, звучит особенно волнительно, — довольно протянул Пауль. Привалившись плечом к стене неподалеку от Шнайдера, он с улыбкой любовался тем, как потоки воды стекали по широким плечам, красивой линии позвоночника и ниже, по стройным бедрам и ровным бесконечно длинным голеням. Шнайдер, показав язык, повернулся к Паулю тылом, и хоть член его было не видно, ничто не мешало Паулю любоваться крепкой округлой задницей, Шнайдером в целом, напоминавшем сейчас какое-нибудь хмельное южное божество, упившееся нектара и соблазняющего прелестных юношей и девушек. Становилось особенно тепло от осознания, что Пауль был одним из этих «юношей», имевшем возможность любоваться обнаженным Кристофом без всякого стеснения или каких-либо препятствий. — Лучше принеси из сумки что-нибудь, во что можно переодеться, потом будешь размышлять о ролевых играх, маленький ты извращенец, — довольно отфыркиваясь от воды, затекающей в глаза и рот, произнес Шнайдер. Запрокинув голову и подставив лицо водяным потокам, он выглядел как никогда привлекательно со своими мокрыми вьющимися волосами и берлинской бледностью, и Пауль торопливо оглянулся по сторонам, мгновенно приняв решение. Не обнаружив никого поблизости, он шагнул ближе, провел ладонями по широким плечам, задыхаясь от ощущения кожи Шнайдера. Его собственная одежда тут же стала влажной от брызг, но Пауля это волновало мало, пока он, завороженный, мял крепкие мышцы пальцами и тянул Шнайдера за талию ближе к себе, а тот поддавался почти покорно, опасно прижимаясь задницей к паху Пауля. — Идиот, где ты шмотки будешь сушить? Он развернулся прямо у Пауля в руках — обнаженный, мокрый и посвежевший, улыбаясь так, что принималась кружиться голова. Нежно смахнув мокрые пряди волос Шнайдеру с лица, Пауль еще сильнее сократил между ними расстояние, замер на границе их общего дыхания. Хотелось осыпать эту шею поцелуями, хотелось, чтобы Шнайдер сжал сильной ладонью его член, даря разрядку, хотелось… Хотелось так много всего, что Пауль не без оснований предполагал, что им не хватит всего времени мира. Разве могло быть достаточно существующих минут и часов, чтобы насытиться вкусом губ Шнайдера или тем, как трепетали мышцы под его кожей от прикосновений? Прикосновений Пауля? — Плевать. Пауль опустил руки на крепкие ягодицы, принявшись мять их, массировать над копчиком, проскальзывая иногда между половинок, пока Шнайдер, облизывая мокрые губы, смотрел так, что сердце Пауля опасно пропускало удары. От возможности прикасаться к коже Шнайдера, чувствовать его крепкое подтянутое тело так близко, запах, присущий только ему одному, все остальное в мире переставало существовать. Не волновало ничего: ни вероятность быть обнаруженным, ни промокшие уже до нитки шмотки, которые вполне возможно потом останется только выбросить. — Напоминаю, что мы тут не одни. В любой момент сюда может вернуться Кьяра или ее муж. Соберись, Пауль Ландерс, — играясь голосом, отчего по телу Пауля пробежались миллионы мурашек, прошептал Шнайдер, намеренно приблизившись так, чтобы цеплять губы Пауля своими. — Оставь наш первый раз для более уединенного места. А затем, выключив воду, проскользнул мимо к выходу из душа, не обременяя себя условностями в виде одежды или хотя бы полотенца, пока смахивал излишки воды ладонями и тряс волосами. Паулю понадобилось несколько минут, чтобы привести в порядок дыхание, избавиться от одежды и тоже стать под теплые струи. И меньше минуты, чтобы несколькими движениями довести себя до оргазма, сорвано вздыхая и проклиная Шнайдера, взбаламутившего фантазию и ускользнувшего из рук, как яркая и верткая тропическая рыбка. Воспоминания о нем были такими живыми перед глазами, такими осязаемыми, что Пауль почти чувствовал широкое плечо щекой, почти слышал, как Шнайдер стонал, вторя самому Паулю, конвульсивно вздергивая бедра навстречу ласкающим движениям. Все еще пребывая в послеоргазменном мареве Пауль краем глаза увидел движение сбоку — это опустились на лавочку сменные брюки. Он еще немного постоял под потоками воды, смывая пыль и прочие субстанции, закрыл кран и, наскоро отряхнувшись и натянув штаны, вышел наружу. Шнайдер успел одеться полностью, выбрав на этот раз верх без вырвиглазного узора. Простая светлая ткань, кое где украшенная влажными пятнами все еще стекающей с волос воды, декоративная шнуровка на широкой горловине — эта ужасная старомодная рубашка удивительно ему шла, делая похожим на кого-то, сошедшего со страниц романтичного дамского романа. В этот момент послышался знакомый громогласный звук двигателя, и во двор вползла сначала машина Марселло, а следом и их со Шнайдером Фиат — на этот раз без дыма и даже своим ходом. Из автомобилей выскочили Фабиано и Кирино, правда, кто где Пауль так и не разобрался. Один из парней показал жест «OK» Паулю, тыкнув затем в Фиат пальцем и что-то произнес, из чего Пауль не понял ни слова, но тем не менее благодарно кивнул. — Ragazzi! — послышался голос Кьяры, и когда Пауль обернулся на звук, уже успев запомнить, что это слово означает «ребята», женщина стояла на пороге дома, активно жестикулируя. — Abbiamo cibo, venite qui! — Э-э-э… Идите сюда? Мы приготовили для вас подвал? — Шнайдер остановился поблизости, сложил на груди руки, не спеша отвечать на зов. Впрочем, вопреки смыслу слов, настороженным он не выглядел и просто шутил, не смотрел на Пауля намеренно, прекрасно понимая, какое ужасное зло совершил буквально несколько минут назад. — Слишком мало слов, — хмыкнул Пауль, впился глазами в длинноносый профиль, улыбаясь при этом Кьяре, чтобы она не посчитала их грубиянами. — А ты говнюк, кстати говоря. — Я забочусь о нашем моральном облике, — парировал Шнайдер, поняв, отчего удостоился оскорбления, наконец повернулся, бросил свысока самодовольный взгляд, за что немедленно захотелось отвесить ему увесистый поджопник. — Поиграв в группе подобной нашей без малого десять лет ты поздно спохватился. — Трахать клавишника на сцене и трахать гитариста в душевой незнакомых людей — разные вещи, — парировал Шнайдер, сразу же попал в капкан крепких рук — откуда-то незаметно вынырнул Марселло, тоже успевший сполоснуться и сменить рубашку. Без конца и с явным удовольствием на приветливом лице он повторял одно единственное слово — «aperitivo», подталкивая под спину Шнайдера к дому. Растерянный, отпираться тот не стал, позволив потащить себя навстречу приветливо распахнутым дверям, и Пауль, тоже увлекаемый Фабиано и Кирино под обе руки, поплелся следом, пробурчав напоследок: — А чего это сразу гитариста? Вот барабанщика трахать — другое дело. На это Шнайдер ответить уже не успел — они оба оказались за большим круглым столом, заставленным аппетитно выглядящим закусками и бокалами с подозрительно красной жидкостью. Места на всех явно не хватало: помимо самого Марселло с женой и сыновьями за столом также сидела пожилая дородная женщина — видимо, его мама, и девчушка лет двенадцати, немигающе уставившаяся на Шнайдера во все огромные темные глаза. Кажется, юная итальянка была до глубины души поражена длинными волнистыми волосами и разворотом широких светлых плеч, так что Пауль немало повеселился, наблюдая, как Шнайдер и девушка поочередно краснели, когда встречались взглядами. Впрочем, Шнайдер с лихвой отыгрался, потому что пожилая мама Марселло, к которой все вежливо обращались «донна Козима» видимо, посчитала Пауля своим давно потерянным внуком и активно подкладывала еды в тарелку, таская за щеки и бесконечно причитая: — Паоло! Паоло! Sei cosi piccolo! Devi mangiare di piu! Теснота нисколько не сковывала, и за время обеда, пока все обменивались тарелками с закусками, пили легкое разбавленное водой вино и эмоционально общались, Пауль ощутил себя полноправным членом этой большой шумной семьи, которому всегда найдется место за общим столом. Кажется, Шнайдер чувствовал что-то похожее и улыбался почти с умилением. Они не участвовали в разговорах по понятным причинам, но обделенными и оставленными за бортом себя не чувствовали, потому что атмосфера приветливости и искренней заботы в переводе не нуждалась. В какой-то момент, откинувшись на стуле, потому что даже сыра и овощей стало слишком много для желудка, забитого едой до отказа, Шнайдер мягко усмехнулся, обращаясь к Паулю и звуча как мурлыкающий от удовольствия кот: — Что-то мне это напоминает, не находишь? Пауль кивнул, прокрутив в голове воспоминания о столь же приветливых людях из Франции, приютивших их во время поездки в Малагу. — Но теперь-то, надеюсь, обойдется без сцен ревности? — Ну, ты не целуешься с какими-то пьяными девушками у меня на глазах мне же назло, так что, думаю, я справлюсь, — предельно серьезно кивнул Шнайдер больше самому себе, а затем и рассмеялся, наткнувшись на тяжелый предостерегающий взгляд Пауля. — Я целовался не тебе назло, — протянул он, неожиданно решив объясниться. — Я целовался, потому что она напомнила мне тебя. Думал, что хоть так, раз уж к оригиналу доступа нет… — Ох, заткнись пожалуйста, будь так добр. И Пауль заткнулся, пряча в бокале улыбку. — Grazie! Grazie! Спасибо вам большое, э-э-э… Grazie mille! Вы нас очень выручили. Grazie! — спустя еще полчаса безуспешно пытались они попрощаться с Марселло и его семьей. Те никак не хотели их отпускать, наперебой что-то предлагали и хватали за руки, пока Пауль и Шнайдер пытались сбежать и без особого успеха объяснить, что им необходимо ехать дальше. — Как думаешь, может, им денег предложить? Воспользовались их душем, объели, еще и машину они нам починили… — шепнул Шнайдер Паулю на ухо, сияя своей самой обаятельной улыбкой так, как будто бы это всерьез могло им помочь. — Мне почему-то кажется, что, сделав так, мы наживем себе кровных врагов. Но если ты настаиваешь… Пауль махнул Марселло, отозвав того в сторонку, чтобы как можно меньше членов его семьи заметили попытку дачи взятки, оставив Шнайдера на растерзание трем поколениям женщин семьи Фиорелла — фамилию их спасителя удалось узнать только когда стали прощаться. Марселло жест не оценил: сразу посерьезнел, сурово сдвинул на переносице кустистые брови и жестом оставил руку Пауля наполовину в кармане, едва только заметил наличку. — No. Siamo amici. Friends, — веско добавил он на плохом английском, чтобы окончательно расставить все точки над i. Марселло выглядел донельзя решительно, и Пауль тут же спрятал деньги, поднял руки в безоружном жесте, тем самым показывая, что не хотел обидеть, а затем сразу же принялся трясти крепкую ладонь. — Amici, — подтвердил он, и Марселло расцвел улыбкой. — Нужно будет пригласить их на концерт, когда будем выступать в Италии, — бросил Шнайдер, пока махал рукой их новым друзьям на прощанье, когда они еще спустя двадцать минут жарких прощаний и даже слез — в основном донны Козимы — наконец-то покидали гостеприимных итальянцев. — Согласен. Пусть итальянская бабуля от души потусит под песни про некрофилов и каннибалов. А лучше полюбуется на тебя в женской одежде, потому что вместе с билетами я попрошу прислать еще и копию клипа. — Да ты же первый удавишься, если кто-то всерьез полюбуется, — расхохотался Шнайдер, и чем парировать справедливое замечание Пауль не нашелся.