Через черту

— Как же хорошо, — простонал Пауль, вытянувшись на кровати, пока прохладный воздух из кондиционера приятно остужал пылающее лицо. До Лечче они доехали достаточно быстро, а вот по самому городу пришлось прилично поколесить: сказывалось и незнание местности, и то, что водили итальянцы так, как им вздумается, очевидно руководствуясь правилом «кто успел, тот и съел» — кто первым успел втиснуться в поворот узких улочек, тот и был прав. Пауль в какой-то момент даже начал переживать, что сломает клаксон в машине, но, благо, показался вычурный фасад отеля, в котором они сняли номер, и дополнительных трат удалось избежать. Под конец поездки он даже научился не хуже местных подрезать и виртуозно вписываться в крутые повороты без опаски оставить всю краску на стенах и столбах, а Шнайдер, пусть и орал на родном языке, откуда-то выудил типичные итальянские интонации, пока отвечал на недовольные яростные крики. Видимо, общение с семейством Фиорелла не прошло для него бесследно, позволив сойти почти за местного в этой удивительной стране. Потратив еще полчаса на заселение — сонный администратор за стойкой совершенно не горел желанием работать, пусть до начала сиесты еще было время, наконец они ввалились в номер. Тот не выглядел слишком роскошным, но и не был лишен стиля: акцентный дизайн, как будто сошедший со страниц модных итальянских журналов, свежие цветы в замысловатых вазах и дизайнерская подсветка с зонированием помещения. Ничего вычурного и чересчур фешенебельного, но менее симпатичным комнаты от этого не становились. — О, вот это мне нравится, — ухмыльнулся Пауль, открыв неприметную с виду дверь и наткнувшись на небольшую, но уютную террасу с лежаком и кофейным столиком. Высокие, выше человеческого роста стены надежно закрывали и от любопытных глаз прохожих, и от обитателей соседних номеров, зато сверху беспрепятственно лилось яркое солнце, позволяя принимать на террасе солнечные ванны. — Я нашел твою кровать! — крикнул Пауль, обернувшись к Шнайдеру, который придирчиво, едва ли не принюхиваясь, осматривал ванную комнату на предмет чистоты. — Правда тут нет кондиционера, так что тебе придется спать голым. Но я, так уж и быть, согласен стоять рядом и обмахивать тебя опахалом. — Или подмахивать? — не оборачиваясь, будничным тоном поинтересовался Шнайдер, вернувшись в общую комнату, и Пауль поперхнулся воздухом от такого нахальства. — Ну этот вопрос мы еще обсудим подробнее… Позже, — сконфуженно ответил он, и Шнайдер мягко рассмеялся. Неспешно он принялся раздеваться, позвякивая пряжкой ремня и смотря Паулю в глаза. Так, будто видел все его мысли и мог ощущать то смятение, что окутывало Пауля от такого бесхитростного на первый взгляд, но безумно сексуального, стоило лишь присмотреться, действа. — Обязательно обсудим, — кивнул Шнайдер, тряхнув волосами, педантично принялся развешивать свою одежду на вешалках, чем заставил Пауля усмехаться. — Но ты прав — позже. Я в душ. Гномам-извращенцам со мной нельзя. — Увижу такого — обязательно ему передам… — буркнул Пауль, проводив долговязую фигуру взглядом, особенно задержавшись на ягодицах. Соблазн прошмыгнуть в ванную следом за Шнайдером был велик и едва ли преодолим, но Пауль, поколебавшись, все же решил дать тому немного личного пространства. Разложив из сумки мелочевку и бросив на стул все еще немного влажную после совместного купания у Марселло одежду, он послонялся по номеру, не зная, чем себя занять в отсутствие предмета беспрестанного наблюдения. Тоже хотелось в душ, и даже не сколько к Шнайдеру, сколько освежиться, но тот все еще плескался, поэтому Пауль, сняв футболку и врубив кондиционер, упал на кровать и закрыл глаза, прислушиваясь к гомону города, отголоски которого прорывались в номер даже сквозь закрытые окна: сигналы автомобилей и звонков велосипедов, на которых тут ездили все — от подростков до степенных пенсионеров, гомон туристов и цокот птичьих когтей по подоконникам и парапетам. В таком положении и застал его Шнайдер, благоухающий шампунем и неспешно промакивающий волосы полотенцем. С сожалением Пауль отметил, что на бедрах Шнайдера красовалось еще одно, скрывая от взгляда все самое интересное, но любоваться плечами и тонкой талией ему все еще ничего не мешало, и Пауль почувствовал, как по губам начинает змеиться почти мечтательная улыбка. — Стареете, герр Ландерс. Раньше нельзя было даже спокойно посрать с дороги, как ты тащил всех исследовать окрестности на предмет баров и возможности получить пиздюлей от местных. А тут уже полчаса прошло, а бурной деятельности ты так и не развил, — поддел его Шнайдер, остановившись рядом с кроватью, пока поглядывал на Пауля с высота своего роста. Захотелось протянуть руку и потеребить мягкую складку у того на животе, и Пауль не стал отказывать себе в этом маленьком удовольствии. Шнайдер в ответ оскорбленно фыркнул, но сбегать от прикосновения не стал, позволил Паулю поиграться валиком кожи и жирка. Лишь ненадолго он сходил к сумке за гребешком, а затем вернулся и, встав на то же место, принялся расчесывать влажные волосы, и выглядел при этом так, будто ничего не происходило, пусть чужие пальцы и теребили снова ему мягкий живот. Отвечать на едкое замечание Пауль не спешил, просто снизу вверх неспешно любовался длинными и плавными линиями тела Шнайдера и тем, как отдельные капли воды бликовали на широких плечах. Картина, что открывалась его глазами, умиротворяла, и Пауль довольно зажмурился, почувствовав, как слипаются глаза. — Все просто: я не хочу, чтобы ты получил пиздюлей. Или чтобы кто-нибудь флиртовал с тобой в баре. Так что я просто запру тебя в этом номере на все две недели. Путешествие закончено, наручники возьми сам в боковом кармашке, — Пауль лениво махнул рукой и засмеялся, когда Шнайдер в отместку за хохму молча сцедил остатки воды с волос ему на голый живот. На несколько секунд в номере повисла тишина, а затем постель рядом с Паулем прогнулась, и запах шампуня стал отчетливее, а плечом он ощутил прохладное прикосновение чужой кожи — кажется, Шнайдер полоскался в едва теплой воде, желая остудиться. — Просто скоро сиеста. Все вымрет на несколько часов. Все самое интересное, конечно же. Дерьмо для туристов будет работать, понятное дело, — вновь заговорил Пауль, специально не открывая глаз и пытаясь в голове нарисовать себе картину полуобнаженного Шнайдера у себя в постели, лежащего так близко и наверняка внимательно его рассматривающего. — Я думаю, можно заказать бутылочку вина в номер и потюлениться часов до четырех, а уже потом идти любоваться dostoprimechatel'nostyamy, — старательно копируя Шнайдера, произнес он на русском, за что тут же получил тычок в бок пальцами, заставивший рассмеяться. Открыв глаза, Пауль понял, что даже все его воображение не сравнится с реальностью и тем, как выглядел Шнайдер, когда лежал рядом и подпирал голову рукой, скользя по лицу Пауля рассеянным взглядом, в котором плескалась нежность. Помедлив, он повернулся на бок и протянул руку, прикоснулся к крепкому бицепсу там, где на коже виднелся длинный и тонкий белесый след от угодившего в Шнайдера куска стеклянной трубки. Погладил, наслаждаясь ощущением крепких мышц под кожей и тем, как красиво переплетались линии чужого тела, пока Шнайдер не разогнул ласкаемую руку, не улегся щекой Паулю на ладонь, поглядывая внимательно и заискивающе одновременно — так, что у Пауля перехватило дыхание. Привычно он смахнул вьющиеся пряди с лица Шнайдера. Тот довольно зажмурился, накрыл ладонь Пауля своей и сжал ее коротким жестом. — Я не против потюлениться, но против, когда ты грязный и вонючий на моей кровати, — усмехнулся Шнайдер, все еще лежа щекой у Пауля на руке, пока сердце выделывало кульбиты под прицельным огнем голубых глаз, смотревших отчего-то так умоляюще и беззащитно. — На твоей кровати? — Пауль натянуто хохотнул просто чтобы хотя бы немного вернуть себя в бренный мир, где Шнайдер не смотрел на него… Так, не вынимал этим взглядом всю душу. — Вон там, — он ткнул пальцем на террасу у себя за спиной, — твоя кровать, я ведь сказал. Шнайдер в ответ вопросительно выгнул бровь, вновь подпер голову рукой, молчаливо интересуясь, уверен ли Пауль в своих словах. Уверен Пауль не был, поэтому показательно закусил губу, показав, что отступает. Впрочем, Пауль давно отучил самого себя от чересчур глупых шуток и бесконечного яростного напора в отношении Шнайдера, в итоге, по его личному мнению, только выиграв. — Я кстати вспомнил забавную историю… — мягко начал он, вновь завладевая искренним вниманием Шнайдера, любуясь тем, как тот ворошит пальцами влажные волосы. Несмотря на работающий кондиционер в комнате все еще было чересчур тепло, шевелиться совершенно не хотелось, обременять себя какой-либо одеждой — тоже, поэтому накидывать футболку или укрываться Шнайдер не спешил, и Паулю, соответственно, ничего не мешало лежать и думать о том, что ему хочется укусить Шнайдера куда-нибудь за грудь. — Помнишь ту поездку во Францию? В каком это году было, в девяностом? Ну в общем мы тогда еще опоздали к началу и нас не хотели пускать, а ты смеялся и тыкал пальцем, когда это заметил? Сейчас я тебе расскажу, почему Флаке очень уважает одна криминальная группировка Виллетта... Бутылок вина в общей сложности получилось три, и в номере они провели времени чересчур много для кого-то, кто просто ожидал завершения сиесты. Положа руку на сердце, Пауль бы лучше остался валяться со Шнайдером в кровати, смеясь вместе с ним и устраивая шутливые потасовки, после которых один из них неизменно оказывался на другом, а затем они целовались, ощущая терпкое винное послевкусие на губах, подолгу смотрели друг другу в глаза и снова целовались, не в состоянии насытиться прикосновениями. Возня утомляла, отдавала постоянным фоновым возбуждением в паху, но и горячила кровь, позволяла чувствовать Шнайдера очень-очень близко, слышать его дыхание и стук сердца, видеть темные прожилки в голубых глазах и задыхаться от нежности. Наверное, они вели себя как глупые влюбленные подростки, но Паулю неожиданно нравилось ощущать себя и глупым, и влюбленным, и кем-то, кто не замечал мир вокруг себя до тех пор, пока на этот мир не начинал смотреть предмет его ночных грез и дневных мечтаний. В какой-то момент Шнайдер утомленно развалился у него под боком, задумчиво и тщательно принявшись ощупывать ладонями Паулю грудь и живот. В голубых глазах горел почти исследовательский интерес, Шнайдер рассматривал внимательно, будто оценивал, примеривался для каких-то непонятных целей, и молчал, пока Пауль, замерев и задержав дыхание, всматривался в его лицо, обрамленное пушащимися сейчас волосами. — Как ты себе представляешь… — внезапно начал и также внезапно запнулся Шнайдер, но твердо продолжил, наконец подняв на Пауля глаза, — наш секс? — В каком смысле? — непонимающе мотнул Пауль головой. — Ну ты ведь наверняка думал о том, как все будет происходить, разве нет? Кто будет в ведущей позиции, где это будет, как… Будем ли мы, как старперы, типа, «через полчаса жду тебя в спальне» или все же это будет как-то более спонтанно? Шнайдер выглядел растерянным, пока говорил. Кажется, это действительно волновало его очень сильно — на красивом лице застыло выражение неподдельной серьезности. Шнайдер будто составлял стратегию решающего сражения, а не размышлял вслух об их сексе и отношениях в целом, пригревшись у Пауля в руках. — Я думал об этом, — согласно кивнул Пауль, ощущая, как против воли губы растягиваются в нежной улыбке. — И неизменно мое «думанье» заканчивалось дрочкой, потому что я точно знаю одно — наш секс будет прекрасным. Охуительным. Не закатывай глаза — я серьезен как никогда. Где это будет — вообще не важно, в фантазиях у меня ты стонал и кончал, кончал и стонал, а декорации оставались за кадром. Спальня? Гримерная? Это не важно. Я просто доведу тебя до оргазма несколько раз и сдохну счастливым. Пока Пауль говорил, он все подтягивал и подтягивал Шнайдера к себе ближе, пока наконец тот не оказался сверху, вынимал внимательным взглядом душу и улыбался, пока Пауль распалялся все сильнее, принявшись хохмить, пусть местами и неуместно. — Кажется, кто-то лукавит как минимум в одном. В твоих фантазиях ты сверху, — наконец, произнес Шнайдер, наклонившись к лицу Пауля близко-близко, щекоча его губы своими, дразнясь, касаясь едва-едва и вызывая желание впечататься ртом в его рот, сгрести в охапку так, чтобы затрещали кости, чтобы не думал никуда и никогда убежать, забыл саму возможность чего-то подобного. — Ну… Наверное да? — не стал отпираться Пауль. Шнайдер был прав: Пауль воображал себе, как двигается в теле Шнайдера, цепко удерживая за бедра, как хватает за затылок, вжимает в постель лицом, тянет за волосы, любуется игрой света и тени на красивой спине. Еще воображал, как закидывает длинные ноги себе на плечи и покрывает трогательные колени поцелуями, оставляет синяки от пальцев на мягкой коже бедер, кусает до боли их, а затем перебирается на шею. Воображал, как завороженно любуется исчезающим в заднице Шнайдера членом, пока Пауль дрочит ему, и влажный звук смазки наполняет комнату. Как Шнайдер выгибается всем телом, пока на его живот выплескивается сперма, тоже много раз воображал, неизменно, но уже в реальности, кончая сразу же, как мысли касались чего-то подобного. — Это выглядит так охуительно горячо в моей голове… — шепнул Пауль хриплым голосом, а затем все же впился в губы Шнайдера поцелуем. И сразу же почувствовал, что должного ответа не получает. — Что-то не так? Я сказал что-то не то? Он отстранился, пытаясь поймать взгляд Шнайдера, но тот старательно отводил глаза, задумчиво пожевывая губу. — Нет… Да, — перебив самого себя, ответил тот. — Почему сверху ты? Вопрос поставил в тупик. Пауль замер, глупо хлопая глазами и не зная, что ответить. Он не думал об этом никогда, все казалось естественным. Разве не из-за этого Шнайдер так страшился и постоянно давал заднюю в самый последний момент? — Ну… Не знаю, — честно ответил Пауль. — Об этом я не думал. Признание далось легко. Наверно, потому что это был Шнайдер, за долгие годы смирившийся с тем, что Пауль умел быть полнейшим идиотом в элементарных вещах и непревзойденным гением в вещах сложных — он уже не осуждал. Это читалось в его взгляде: удивительная смесь легкого разочарования и усталого умиления. Так можно было бы смотреть на ребенка, жаждавшего помочь, а в итоге уделавшего все вокруг и себя заодно, но никак не на кого-то, кто только что сморозил отвратительную глупость, что Пауль подспудно ощущал где-то на задворках сознания. — То есть ты не думал, что это вопрос не только «кто кому подставит жопу?», но и «кто кому передаст контроль»? А может быть вообще «почему я должен быть геем-геем, тем, кого берут, если можно быть просто геем и брать самому?» м, Пауль? — насмешливо протянул Шнайдер, но что-то в нем выдавало уязвимость, как будто он отчаянно делал хорошую игру при плохой погоде. За много лет, проведенных вместе, Пауль уже успел узнать и запомнить, что подчас в этой кудрявой и на первый взгляд холодной голове мог бить целый фонтан эмоций, завариваться крутая и густая каша, в которой Шнайдер периодически увязал, как насекомое, угодившее в мед. Удушающее смущение по любому поводу, охватывающее его слишком часто, страх отличаться от остальных, факт, что он вырос в крайне интеллигентной и крайне консервативной семьей, с треском сталкивались с тем, что Шнайдер много лет играл в группе, специализирующейся на огне и провокациях. Все это выливалось в нешуточную и непрекращающуюся внутреннюю борьбу, из которой у Шнайдера не всегда получалось выйти победителем. И достаточно ингредиентов в этот котел подбросил сам Пауль, оттачивая на Шнайдере остроумие долгие годы их совместной игры в Feeling B. Пауль растерянно промолчал в ответ, не зная, что ответить на выпад. Шнайдер был прав — он не думал ни о чем подобном. Как-то незаметно для самого себя решил, что Шнайдер по умолчанию согласится… Забыв спросить об этом самого Шнайдера. — Я знаю, что может быть больно и неприятно, но… — Не это сейчас важно, — Шнайдер мотнул головой, перебивая, слез с Пауля и сел чуть поодаль. Сразу стало холодно и как-то неуютно. Они так и не покинули изначально облюбованную кровать, превратив постель в живописное смятое нечто, рядом на тумбочке стояли пустые бутылки, а на подносе — бокалы с гранатового цвета остатками вина в них, но если раньше сбившееся покрывало с одеялом выглядели уютным, то теперь вызывали неприятное чувство покинутости. — Важно то, что ты даже не допускал мысли отдать мне свою жопу, — горько усмехнулся Шнайдер, высматривая что-то такое у Пауля в лице и отчаянно не находя, судя по тому, как хмурил брови. — Хоть кому-то отдать на самом деле. И не задай я этот вопрос, думаю, в решающий момент был бы очень неприятный сюрприз. Тебе не пришло в голову, что я тоже могу и хочу вести. Ты уже мысленно раскладываешь меня на ближайшей горизонтальной поверхности, как будто… Он распалялся все сильнее с каждым словом, голос взлетал выше, выдавая то, как Шнайдер нервничал, и под конец фразы, окончательно сорвавшись, он просто умолк на полуслове и махнул рукой, отвернулся, взглядом выискивая одежду. — Как будто что? — тихо спросил Пауль, так и не дождавшись окончания фразы. Он растерялся и не знал, что ему делать со всем этим эмоциональным шквалом, что на него сейчас обрушился, а Шнайдер не спешил помогать, сидел в такой позе, что сразу становилось понятно — его лучше не трогать. — Будто я очередная фанатка на одну ночь. С той лишь только разницей, что у меня нет сисек и пизды. Шнайдер мог бы звучать обиженно, но вместо этого звучал устало, и это пугало Пауля даже сильнее. — Так ты думаешь?.. Что я считаю тебя бабой и просто хочу тебе присунуть?.. — Нет, Пауль. Это ты так считаешь. Оглушив тяжелым, решительным взглядом, вскоре Шнайдер молча поднялся и ушел, оставив уже Пауля вязнуть в меду без единственного шанса освободиться и взлететь.