Через черту

Без особого энтузиазма они потаскались по городу, и хоть, по мнению Пауля, старинная, шестнадцатого века церковь и была красивой, вычурной и торжественно подсвеченной огнями и фонарями, рассматривать ее, пока между ним и Шнайдером повисло тягостное напряжение, было не особо интересно. Они не ссорились и не огрызались друг на друга, но Шнайдер был молчаливым и смурным, отвечал односложными фразами, целиком и полностью погрузившись в тягостные раздумья — это было видно по хмурым бровям и безвольным губам, которые Шнайдер в своем нормальном состоянии имел привычку поджимать. Он шел впереди, огибал идущих навстречу людей, рассеянно вертел головой по сторонам, рассматривая резные фасады старых зданий, но у Пауля было ощущение, что на самом Шнайдер ничего из этого не видел. Тащившийся же позади, сам Пауль без устали скользил взглядом по высокой стройной фигуре, не зная, как начать разговор, отвлекаясь попеременно то на внутренние монологи, то на то, как красиво по широким плечам, обтянутым легкой тканью бежевой рубашки, сползал теплый свет фонарей и вывесок. Считал ли он Шнайдера заведомо пассивным? Хотелось бы Паулю возмущенно заорать «нет!», но обманывать самого себя он не любил. Черт, наверное, считал, раз мечтал о сексе с ним только в одной определенной позиции? Действительно, ему никогда в голову не приходили фантазии о том, как он сам мог бы быть под Шнайдером, ощущать в себе его член и сильные руки на шее и плечах, чувствовать его напор и властные жесты, призывающие покориться и сдаться. Не говоря уже о мыслях как-то обговаривать распределение ролей в постели, раз уж оба они жаждали попробовать проникающий секс. Пауль прислушался к своим ощущениям, стараясь разобраться, что он чувствует, когда думает о том, чтобы подставить Шнайдеру зад. По всему выходило, что особо ничего кроме небольшого раздражения, странного протеста где-то на самом краю сознания. С болью Пауль вновь ткнулся взглядом в широкую красивую спину, маячившую впереди. Неужели Шнайдер был прав, и Паулю вместо них было важно только то, чтобы продолжать чувствовать себя главным и ведущим даже в таком вопросе, как секс и наслаждение? Не желая тонуть в пучине горечи и дальше размышлять обо всем этом, Пауль рванул вперед, нагнал Шнайдера в несколько широких шагов, почти несмело взяв его ладонь в свои. Хотелось почувствовать, узнать, что ничего не поменялось и он все еще был нужен Шнайдеру даже таким, каким был — невыносимым и бесчувственным чурбаном, заботящимся в первую очередь о самом себе. Они же были влюбленными в Италии, разве нет? Им полагалось держаться за руки, кормить друг друга мороженым и целоваться под лунным светом как Ромео и Джульетта, но только без трагической развязки с ядом и смертями. Шнайдер на жест обернулся, заставив Пауля привычно утонуть в блеске красивых вьющихся волос. В его глазах сверкала растерянность, но вопреки опасениям Пауля он не стал вырывать руку, наоборот — сжал на мгновение крепко-крепко, показывая, что был и будет рядом, и от сердца отлегло, ведь Паулю повезло влюбиться в существо куда более нежное и заботливое, чем был он сам. — Я хорошенько обо всем подумаю и исправлюсь. Не зацикливайся на самокопании, ведь проблема не в том, как я воспринимаю тебя или себя, проблема в том, что мой эмоциональный интеллект застрял где-то на уровне первичного бульона. Игриво Пауль толкнул Шнайдера плечом, и тот впервые за вечер улыбнулся. Пусть эта улыбка была несмелой и сдержанной, но голубые глаза потеплели, задумчивость из них улетучилась, и это снова был Шнайдер, готовый дурачиться вместе с Паулем, вытворяя подчас совершенно гадкие выходки, чтобы потом заливаться высоким смехом и отмахиваться от возмущений коллег. — С тобой все в порядке. Я влюбился в тебя, в то, какая ты дылда с плечами, которым позавидовал бы Шварцнегер и членом, которым можно дырявить кокосы, а не в возможность присунуть в твою задницу. Блять, да у тебя такой член, что признаюсь честно — я завидую. Большой, толстый, крепкий, мужской, короче очень крутой! Я с удовольствием подержал бы его в руках и при этом плакал бы от счастья и зависти одновременно. Твоим членом можно гарпунить акул и потом жарить их, как на вертеле. Дай мне немного времени — и я стану такой твоей акулой… — Заткнись, блять! — перебил его Шнайдер, смеясь и смущенно потирая ладонями лицо. — Идиот! Они остановились посреди улицы в свете уличных фонарей и окон квартир. Их огибали такие же, как и они, туристы, людской гомон окутывал ненавязчивым фоновым шумом, глаза Шнайдера блестели нестерпимо ярко, когда он, отсмеявшись, посмотрел на Пауля. Удержаться было выше сил — потянувшись, Пауль прильнул ненадолго к его губам, чувствуя их мягкость и удивительную освежающую сладость, то, как почти робко Шнайдер ответил ему, почти сразу же отстранившись, не желая привлекать к себе внимание толпы. Какое-то время они совершенно по-глупому смотрели друг на друга, а затем вновь зашагали — на этот раз бок о бок, периодически соприкасаясь плечами и пальцами, пока Пауль чувствовал, что улыбается как совершенный идиот — глупо и счастливо. — Поужинаем? — кивнул он на небольшое кафе, что во множестве своем лепились к фасадам зданий, манили взгляд плетеной мебелью и звоном бокалов тех, кто наслаждался этим теплым вечером под звуки легкой музыки. Конечно, хохмы Пауля никак не решали повисший в воздухе вопрос, но Шнайдер наконец-то был похож на самого себя, и Пауль легкомысленно решил отпустить все на самотек, привычно понадеявшись, что хитросплетения чужих эмоций развяжутся как-то сами собой. В общем, привычно надеясь на то, что Шнайдер разберется во всем сам, а затем поможет разобраться еще и Паулю. — Да, — кивнул Шнайдер, присматривая местечко получше. — Я хочу мороженого. И апельсинов. — Ты и так сладенький, а станешь еще слаще, — нарочито жеманно причмокнул Пауль губами, заулыбался совсем уж бешено, когда получил от Шнайдера заслуженный пинок. — Тебе тоже не помешает остудить пыл после таких пламенных рассуждений о моем члене. Боже, я просто надеюсь, что здесь нет кого-то, кто знает немецкий или еще хуже — нас самих. — Мы сможем откупиться. Или засудить до нервной икоты. — Или спустить с поводка тебя, — кивнул Шнайдер, взял в руки меню, тут же принявшись сиять неподдельным удовольствием — помимо витиеватых названий в книжечке были еще и картинки, так что можно было просто ткнуть пальцем в то, что приглянулось без необходимости искать с официантом общие знакомые слова в трех разных языках. — За тебя я всем жопы пооткусываю, — серьезно кивнул Пауль, больше любуясь тем, как мягко двигались губы Шнайдера, пока тот делал заказ, чем названиям, в одно из которых он указал пальцем почти не глядя. — Как мило, что ты так самоотверженно переживаешь обо мне, забыв про самого себя, — ответил Шнайдер. Ожидая свое мороженое, он положил подбородок на сцепленные в замок ладони и сейчас рассматривал Пауля с легкой полуулыбкой. В голубых глазах поблескивало что-то неясное, что-то, чего Пауль в них никогда не видел. С некоторым запасом смелости Пауль назвал бы это «что-то» хмельной заинтересованностью: Шнайдер рассматривал его оценивающе, почти придирчиво, так, как обычно делал сам Пауль, пожирая и раздевая Шнайдера глазами. Это было что-то новенькое, но неожиданно очень волнительное, отчего на щеки и шею опустилась волна жара, а на коже выступила нервная испарина. Эти ощущения только усилились, когда Пауль почувствовал ногу Шнайдера, под столом прикоснувшуюся к его, а во взгляде Шнайдера читалось, что это вовсе не случайность. — Потому что есть только «мы», — хрипло бросил Пауль. Шнайдеру как раз принесли его мороженое с крупными кусочками сочных апельсинов — белый нежный пломбир, источающий ощутимые сливочные и цитрусовые ароматы. Шнайдер несмело опустил длинную ложечку в вазочку, подхватил фрукт и лакомство, замер, пока их ноги все еще соприкасались под столом, а Пауль ощущал, что задыхается, привычно уже утопая в нежности. — Уж прости мне мое собственничество. — Прощаю, — Шнайдер улыбнулся, и Пауль почувствовал себя самым счастливым и самым влюбленным дураком в мире. После мороженого и еще нескольких бокалов вина, разговоров, наполненных смехом и тем, как их руки периодически пересекались в центре стола, они решили еще немного погулять по городу. Итальянский юг боялся переработать также, как и север, уже в восемь в кафе им начали мягко намекать, что заведение скоро закрывается, так что Пауль, уболтав персонал, прихватил с собой бутылочку Салентино и, схватив Шнайдера за руку, потащил того шататься по улицам. Опустевшие, будто вымершие, они выглядели странно и одновременно привлекательно: было что-то завораживающее в том, как стены домов, украшенные резными балкончиками и парапетами, отражали эхо лишь их шагов, позволяли лишь их теням плясать на древних булыжниках. Казалось, что вот-вот за поворотом мелькнет краешек пыльного плаща припозднившегося путника или, быть может, мстителя, сжимающего на пальце перстень с ядом. Зато отсутствие посторонних глаз позволяло без стеснения прикасаться им друг к другу: рук, когда передавали бутылку, спины или ниже, когда, задыхаясь от смеха, они едва не падали, торопливо затем спешили на следующую улицу и следующую небольшую площадь, опасаясь попасться в руки полиции и платить штраф за нарушение общественного порядка. В какой-то момент, охмелев и осмелев достаточно, Пауль и вовсе прижал Шнайдера к какому-то забору, за которым наверняка раскинулся небольшой уютный садик-колодец. Потянулся, требуя поцелуй, сорвано выдохнул, когда почувствовал, как сильные руки бескомпромиссно прижимают уже его самого, а в шею впиваются требовательным прикосновением. — Черт… У меня встанет, если ты сделаешь так еще раз, — шепнул он, зарылся пальцами в густые волосы и довольно вздохнул, пока Шнайдер вжимался в него, носом и губами водя по коже, шумно принюхивался, заставляя дрожать от ощущения зубов, скользнувших по коже. — Почему ты подумал, что это замечание непременно меня остановит? — послышался насмешливый ответ, а затем Шнайдер все же поцеловал еще раз, и еще — уже с другой стороны, и снова, пока Пауль едва стоял на ногах и чувствовал, как кружится голова — или, быть может, мир под его ногами и вокруг них самих. — И в мыслях не было заставлять тебя останавливаться, — снова жарко шепнул Пауль, прижал ладони к точеным скулам, поглаживая и любуясь, как в голубых глазах плескалось ощутимое желание, подстегнутое алкоголем. — Так-так. Смотреть, парни, у нас тут двое гостей, которые не уважать наши законы, — внезапно раздалось неподалеку на английском с сильным итальянским акцентом. Шнайдер оторвался от шеи Пауля, заставив разочарованно заворчать, и взгляду открылась компания из нескольких молодых людей, выглядящих нахально и вызывающе. Двое крепких и хмуро-агрессивных, держащих руки глубоко в карманах пижонских курток, еще несколько — откровенных подхалимов, напоминавших визгливых шавок. Именно такие первыми начинают конфликты, наперебой после поддакивая друг другу и доказывая взрослым, что они не делали ничего плохого. В детстве Пауль встретил немало подобных личностей на своем пути, почти всем впоследствии подправив внешность кулаками. Отчего-то такие вот отрыжки общества были уверены, что задирать его — беспроигрышная партия, в которой никто не отпинает их по яйцам. Во главе же стаи, как рассудил Пауль, стоял щеголеватого вида почти мальчишка, лицо которого украшали тонкие и редкие, почти девственные усики, а худосочное тело было затянуто во что-то полосатое. Наверно, мальчишка воображал себя крутым мафиози, и Пауль не сумел удержаться от смеха, рассматривая это жалкое существо, отчего-то считавшее себя опасным ночным хищником. — Смотри-ка, Шнайдер, полиция нравов, — произнес Пауль, перевел на того взгляд. Шнайдер согласно хмыкнул, чуть отступил, но по прежнему держался подчеркнуто близко. В его фигуре читалась напускная расслабленность, но Пауль видел, как напряжены мышцы во всем теле Шнайдера, и привычно засмотрелся, почти забыв про стайку местной криминальной прослойки. Он не воспринимал пацанов всерьез и сомневался, что те промышляют чем-то по-настоящему серьезным или опасным. Скорее всего шпана сбывала среди молодежи наркоту или выбивала долги из самых запуганных и беспомощных по поручению старших, более опасных товарищей. — О-о-о, кто-то совсем-совсем не знать наши законы и не уважать нашу культуру, — вновь заговорил главарь, манерно растягивая слова с преувеличенно печальной интонацией, обернулся к охранникам и зрителям одновременно. Те согласно и нехорошо заухмылялись, и Пауль почувствовал предостерегающий холодок на шее, заметив, как несколько парней сжали руки в карманах, в которых могло прятаться что угодно. — Как думать, парни, нужно учить наших гостей хороший манер? — Как ты можешь научить нас, когда тебя самого никто им не учил? Наверно, Паулю стоило заткнуться и не геройствовать, стоять на месте ровно и пытаться уладить конфликт, в идеале применив тактику отступления… Шнайдер, очевидно, считал так же: он сжал на мгновение его запястье пальцами, потянув на себя, но было уже поздно — Пауль успел оседлать любимого конька и на призыв не отреагировал. — Гуляй отсюда, сопляк, если понимаешь, о чем я говорю. А то не досчитаешься волосиков в своих крутых усах. Главарь стаи опасно сощурил темные глаза, а в его лице отразилась уязвленная гордость. Медленно, в сопровождении свиты, он приблизился к Паулю и Шнайдеру, остановился на расстоянии вытянутой руки, манерным жестом заложив руки в карманы брюк. Вся его поза демонстрировала уверенность, построенную на численном превосходстве, пацаны переглядывались, ухмыляясь друг другу и явно задумав недоброе, пока атмосфера медленно накалялась. Шнайдер все еще тащил Пауля за руку, но без особого энтузиазма, сам раздраженный доебками странных избалованных сосунков. — Не разговаривать со мной так. Я generosamente хотеть ограничиться лишь duecento евро — за то, что позволять вам находиться в мой район, но за оскорбление — migliaia евро, если хотите уйти живыми. Красуясь, главарь шайки плавным и явно профессиональным жестом выудил откуда-то нож, опасно щелкнул блеснувший острым лезвием в приглушенном свете фонарей. Ситуация выходила из-под контроля, и Пауль рефлекторно попятился, внимательно следя за оружием, пока судорожно раздумывал, что же делать. Кажется, он ошибся в оценке борзой итальянской молодежи, и сопляки перед ним были далеко не обычной шпаной, обчищавшей карманы и запугивающей бабушек, а зверенышами, уже успевшими попробовать крови. По натянутым нервам резанул страх, смешанный со злобой от угроз, и Пауль почувствовал, как по спине, щекочась, стекает предательская капля пота. — Нет, — до этого молчавший, неожиданно вмешался в разговор Шнайдер. Он сделал шаг вперед, оттащил Пауля, закрыв собой. Страха стало больше, Пауль вцепился в рубашку Шнайдера пальцами, пока воображение рисовало ему ужасающие картины истекающего кровью друга, безвольно разметавшегося прямо на мостовой этой злополучной улицы. — No? Ты не понять, я не спрашивать, — злобно скривился главарь, вновь показательно поигрывая ножом прямо у Шнайдера перед носом, пока сердце Пауля стучало у него где-то в горле. Пока главарь угрожал ему — все было в относительном порядке, но теперь, когда на линии огня был Шнайдер, Пауль чувствовал, как у него от страха подкашиваются ноги. Хотелось малодушно сбежать, быть может даже заплатив ублюдку и ничего не добившись от местной полиции — лишь бы Шнайдер остался в целостности и сохранности. Но тот как будто не ощущал, как Пауль тянет его назад, без слов прося отступить, и, выпрямившись во весь рост, спокойно стоял перед группой отморозков. — Это ты «не понять», — передразнил его Шнайдер, который выглядел сейчас так, что вызывал у Пауля стойкие ассоциации с насторожившимся алабаем, заметившим стаю волков неподалеку от отары. — Я тоже «не спрашивать». Я «утверждать». Даю тебе возможность съебаться, пока еще можешь сделать это своим ходом. — Figlio di puttana! Главарь в ярости взмахнул рукой с зажатым в ней ножом, нападая, Пауль чертыхнулся, рванув вперед, но все закончилось куда быстрее, чем он успел что-либо сделать. Послышался неприятный хруст и болезненное «Merda!», кисть мальчишки от стремительного обезоруживающего удара повисла неопрятной плетью, после чего зажатый в ней нож оказался в руке уже у Шнайдера, а сам главарь — в его крепком удушающем захвате. Разница в росте позволяла Шнайдеру почти поднять того над землей, отчего начинающий мафиози безвольно сучил ногами и задыхался, безрезультатно цепляясь в чужое предплечье пальцами. — Не рыпайся, иначе лишу тебя твоего одного дружка, — лезвие ножа оказалось у паха главаря, издевательски поблестев совсем рядом с членом и заставив того испуганно замереть, — а затем всех остальных, — теперь ножом Шнайдер указывал на шайку прихлебателей, и что-то в его голосе подсказывало, что он не бахвалится. — И ты же понимаешь, что в твоем положении им лучше быстро и без фокусов уйти. Понимать же? — ухмыльнулся Шнайдер, издеваясь, немного ослабил захват, позволяя опозоренному подобию мафиози кивком головы утихомирить бандитов, парочка из которых уже не скрываясь сжимали в руках кастеты. Нехотя те послушались, отошли в самый конец длинной улицы, а затем и скрылись за поворотом. Пауль, да и Шнайдер, как он подозревал, не обольщался, понимая, что далеко оскорбленные до глубины души звереныши никуда не денутся и будут поджидать их с уже куда более кровожадными намерениями в ближайшей подворотне. Ситуация становилась патовой, Шнайдер продолжал держать мафиози в захвате, слегка придушив, они замерли посреди улицы, и вздумай сейчас какой-нибудь полуночник выглянуть в окно — он бы увидел забавную картину. Вдруг спасительным колоколом где-то совсем близко прозвучала полицейская сирена, сразу же лай собаки, а в воздухе заплясали синие и красные отсветы. — Так-так. Кажется, «дон Чиччо» успел этой ночью обидеть не только нас, — протянул Шнайдер, задрав пацану подбородок еще выше, придушив, заглянул в лицо, пока тот закатывал глаза от недостатка воздуха. Задумчиво он скривил губы, замер в мгновении раздумий, а затем ловко двинул ножом, вспарывая по шву чужие брюки. Со все возрастающим удивлением, смешанным с восхищением, Пауль наблюдал, как ткань штанов сползает вниз гармошкой, открывая миру не первой свежести трусы неудавшегося мафиозника, пока тот сползает на землю, потеряв сознание то ли от унижения, то ли от холодка ножа, пощекотавшего жопу. — Шнайдер… — восхищенно протянул он, не договорив, но чувствуя, что пялится почти с благоговением. — Бежим. Все же нож сейчас в руках у меня, а я, кажется, не рассчитал и поцарапал ему дырку. В противовес тому, насколько серьезно и опасно Шнайдер выглядел меньше минуты назад, сейчас на его лице застыло донельзя растерянное, если не сказать сконфуженное выражение. Схватив Пауля за ладонь, он торопливо зашагал в противоположную от огней и скрывшейся за поворотом шайки сторону, в какой-то момент перейдя на бег. Страх за свою и его жизни пропал, но адреналин никуда не делся, и Пауль почувствовал, как грудь распирает от неуместного сейчас смеха. Теперь они бежали почти наперегонки, крепко держась за руки, сердце грохотало в ушах громко и мощно, и казалось, что позади уже цокают собачьи когти о мостовую, а полицейские огни мигают все ближе. — Это… Сейчас… Не вовремя… Конечно… Но у меня встал… Бежать… Неудобно… — задыхаясь, поделился Пауль, и Шнайдер обернулся к нему на мгновение, сияя широкой от уха до уха улыбкой, после чего и так уже хрюкавший Пауль больше не мог сдерживаться. Задыхаясь от смеха и одышки, действительно ощущая неудобство в штанах, в какой-то момент он услышал, что Шнайдер смеется тоже, и они наверняка разбудили кого-то, пока с гоготом неслись по прыгавшей под ногами вниз улице и едва не падали на поворотах. Дальше их вела фортуна: ничем иным то, что выскочили они рядом со своим отелем — красные, запыхавшиеся и едва способные что-либо произнести из-за смеха — объяснить не получилось бы при всем желании. Едва сумев успокоиться, чтобы не пугать швейцара, они ввалились внутрь, стремясь поскорее скрыться в безопасности своего номера, но стоило зайти внутрь, как утихший было смех, пока они с каменными лицами шли мимо стойки регистрации и поднимались на свой этаж, прорвался с новой силой, и они упали на кровать, почти плача и дубася друг друга кулаками. — Завтра все восточное побережье будет знать о том, что ты подправил очко криминальному авторитету из Лечче, — все еще посмеиваясь, произнес Пауль, когда получилось дышать нормально. Растянувшись поперек кровати, он с улыбкой рассматривал Шнайдера, стоявшего сейчас неподалеку и с любопытством вертевшего в руках отнятый в бою нож. — Вот именно. Так что чем раньше мы завтра уедем из этого города — тем лучше, — ответил тот, проводя пальцем по лезвию. — Неплохой ножик, но лучше бы от него избавиться… Ай! — сделав попытку покрутить оружие в пальцах, Шнайдер тут же его выронил, немедленно засунул палец в рот, слизывая кровь. Пауль кинулся на помощь, усадил Шнайдера рядом с собой, внимательно осматривая в свете прикроватного торшера рану. Благо, та оказалась неглубокой, пусть и изрядно кровоточила. — Я даже не знал, что ты так круто умеешь, — с улыбкой произнес он, сбегав к сумке и заматывая пострадавший палец пластырем. Они сидели так близко, что даже в приглушенном свете, окутывающим их, можно было рассмотреть каждую длинную ресницу красивых глаз с плескавшимся в них странным удовлетворением. — Я этот армейский прием из рукопашного боя как резко вспомнил со страху, так же резко и забыл. Так что давай больше не будем дерзить местному криминалу, — улыбнувшись, мягко ответил Шнайдер, внимательно наблюдая, как Пауль запечатывает пластырь легким прикосновением губ. — Давай, — легко согласился Пауль, понизив голос, смотря на Шнайдера в ответ с нежностью. — Но это было охуенно горячо. И я не шутил про то, что у меня встал от тебя такого. — А я и не говорил, что не поверил… Голос Шнайдера тоже опасно понизился, внезапно он сократил расстояние между ними до жалких сантиметров. Долго рассматривал губы замершего и забывшего как дышать Пауля, а затем, прильнув с поцелуем, одновременно накрыл пах пострадавшей рукой, мягко сжимая не опавший еще до конца член. Сердце Пауля пропустило удар, снова принялось грохотать где-то в ушах. Несмело он накрыл ладонь Шнайдера своей, мягко поглаживая по тыльной стороне пальцем и чувствуя, как в горле вибрируют стоны — не сколько от того, как именно его касались, а от того, что Шнайдер в целом делал нечто подобное. Шнайдер. С ним, с Паулем. Понимание этого сносило крышу, мгновенно превратило Пауля в поскуливающее от острого возбуждения животное. Он толкнулся в ладонь бедрами: раз, второй, понимая, что многого ему не надо — Шнайдеру достаточно сжать еще немного, вот здесь, вот так… Чтобы Пауль спустил в штаны, как подросток, оставив на ткани влажное пятно. Шнайдер не прекращал целовать его, гладил сквозь брюки, и в какой-то момент Пауль обнаружил себя сидящим на краю кровати с широко разведенными бедрами, а у его ног на полу был Шнайдер, звякающий пряжкой его ремня. — Что ты… Шнайдер лишь шикнул, призвав к молчанию. Внимательно он посмотрел на Пауля снизу вверх, заглядывал в глаза так заискивающе, что в голове не оставалась ничего, ни единого зачатка разума — только похоть и желание вцепиться до боли пальцами в манящие блеском густые волосы. Слыша собственное сбитое дыхание, Пауль поддался порыву, ласково смахнул вьющиеся пряди с лица Шнайдера, сжав их затем в горсти, чем заставил Шнайдера податливо откинуть голову и показательно вытянуть шею. Его губы были приоткрыты и заблестели он слюны, когда Шнайдер облизнулся — как будто напоказ, как будто хотел, чтобы Пауль умер прямо здесь в этом южном городке — счастливый и кончивший лишь от того, что Кристоф Шнайдер оказался перед ним на коленях. Справившись с ширинкой, он освободил член Пауля от белья, мягко сжал в кольце теплых пальцев, щекоча дыханием влажную от смазки головку. Пауль замер тоже, завороженно наблюдая за происходящим как будто со стороны. Он не мог поверить, что то, что сейчас происходило, происходило на самом деле, что Шнайдер всерьез вознамерился взять у него в рот в полумраке отельного номера, пока выглядел так влекуще в полурасстегнутой рубашке, сползавшей с широких плеч. Будто примериваясь, он мягко провел рукой пару раз вдоль всего ствола, и Пауль задрожал, чувствуя, что рефлекторно ведет бедрами навстречу прикосновению, задушено захрипел, когда одной рукой Шнайдер удержал его на месте, надавив с силой и болью. Шнайдер снова облизнулся, высунул язык, лизнул самый кончик члена. Теплое влажное прикосновение прошило разрядом электричества, одной рукой Шнайдер удерживал член на уровне рта, а второй упирался в бедро, без особых усилий заставляя Пауля сидеть неподвижно. Ощущение его силы пьянило, вид склоненной к паху Пауля кудрявой темной головы — дурманил, а осознание того, что Шнайдер действительно сосал ему, вбирая в горячий рот член, отправляло за грань разумного. И пусть в жизни Пауля случались куда более умелые и глубокие минеты — этот все равно был самым лучшим, потому что это был Шнайдер, скользящий яркими губами вдоль ствола от яиц до головки и обратно, не прерывая при этом зрительного контакта. В паху разливался жар, Пауль едва соображал, что происходит, чувствуя, как мутнеет сознание от каждого неловкого, но старательного движения. В какой-то момент Шнайдер, будто потянувшись вслед за рукой Пауля в своих волосах, высунул язык, оставляя член Пауля на нем в широко открытом рту, давая полюбоваться блестящими губами и тем, как порочно и прекрасно в этот момент он выглядел, давая острее осознать, что он сосал Паулю прямо сейчас, наполняя отельный номер влажными звуками. — Черт, черт, черт, что же ты делаешь, Кристоф… Я сейчас… — Пауль судорожно задвигался, потянул сильнее, стараясь отнять рот Шнайдера от своего члена, но не успел — кончил прямо на этот язык, казавшийся последние мгновения шелковым. Он гортанно застонал, чертыхаясь, содрогаясь в оргазме столь ярком, что перед глазами поплыли темные пятна, и все, что получалось видеть — это жаркий рот и раскрасневшиеся красивые губы, измазанные в сперме. Без сил Пауль вновь упал на кровать, чувствуя, как дрожат руки, слыша, как Шнайдер давится и кашляет, а затем, погладив напоследок член Пауля рукой, поднимается на ноги. — Я готов запрашивать патронаж у берлинского криминала и каждый день драконить итальянский, если это будет заканчиваться так… — едва смог выдавить Пауль, смотря на Шнайдера и растягивая губы в пьяной улыбке. — А что, есть нужные связи? — насмешливо поинтересовался Шнайдер в ответ, выглядя при этом так, будто только что ничего не произошло. Выдавали его, пожалуй, лишь всклоченные волосы и алые губы, ощущение которых все еще жило у Пауля на члене. Впрочем, он старательно отводил взгляд, утирая рот салфеткой, предварительно в нее сплюнув, и уверенным Пауль быть не мог. — Почему нет? Оргазм и отголоски возбуждения постепенно отпускали мозги, позволяя начать мыслить рационально, отчего теперь одолевала неловкость за то, что он позорно спустил Шнайдеру в рот, совершенно не успев среагировать и предупредить. — Это… Извини? Ты как? — он неловко кашлянул, наконец убрав чувствительный еще член в трусы, чтобы не смущать своим видом ни Шнайдера, ни самого себя. — Нормально, — тот мотнул головой, наконец встретился с Паулем взглядами. Его глаза были темными, штормовыми, и Пауль, помедлив, резким движением дернул Шнайдера на себя, заставив упасть на кровать рядом, тут же впился в губы благодарным жарким поцелуем, целуя бесконечно и ненасытно, пока Шнайдер отвечал ему почти лениво, ластясь к рукам ласковым речным потоком. — Не надо драконить итальянский криминал… — шепнул он в какой-то момент, и в его голосе слышалось нечто, от чего по телу Пауля пробежалась цепкими огненными коготками предвкушающая дрожь. Как будто Шнайдеру не нужно было чувство опасности, чтобы снова отсосать у Пауля.