Через черту

— Черт, моя шея, — простонал Пауль, разминая ладонью ноющие мышцы, пока крутил головой. — Вот что значит после тридцати уснуть в какой-то «неправильной» позе. Сейчас, когда не было еще девяти, они сидели в кафе отеля и завтракали, полностью готовые к тому, чтобы двигаться дальше. Шнайдер на полном серьезе хотел уехать засветло, но Пауль протестующе заворчал, укрылся одеялом с головой, не глядя лягнувшись пару раз ногой, и они проспали еще несколько часов, пока солнце не выплыло из-за горизонта окончательно, а их отъезд не перестал напоминать побег. — Кто ж виноват, что ты вместо того, чтобы спать в своей постели, без задних ног дрых в моей, хотя места явно было маловато, — усмехнулся Шнайдер, потягивая кофе. — Еще и пинался полночи. — Скажи спасибо, что всего лишь пинался, — поиграл бровями Пауль и получил за похабную шутку ощутимый пинок под столом. — Это не твоя кровать, это наша кровать. Я столько намучился, чтобы забронировать номер с двумя одноместными, когда надо было спокойно брать одну двухместную и не ебать себе мозги. Вопреки препирательствам настроение у Пауля было радужное. В голове, как зацикленная кинопленка, периодически всплывали воспоминания прошлого вечера и ощущения губ Шнайдера на собственном члене, отчего в груди разливалось удушливое тепло. Он не мог налюбоваться им, сидящим напротив за столом, или складывающим в сумку вещи, или бреющимся в ванной с открытой дверью — в клубах пара и каплях воды на все еще чересчур светлой для здешнего южного солнца коже. Казалось, что Шнайдер мог делать что угодно, даже ковыряться в носу — Пауль бы все равно сидел рядом и восхищенно вздыхал, не в силах оторвать от него взгляда. — Бедный ты мой. Пожалеть? — ухмыльнулся Шнайдер, слизнув с губ остатки шоколада. В качестве первого за день приема пищи, в отличие от Пауля, заказавшего обычную яичницу, он предпочел традиционный сладкий завтрак и теперь гипнотизировал юрким языком, совершенно не помогая тому, чтобы пленка у Пауля в мозгах все же как-то раскольцевалась. — Да! — Пауль даже подался вперед, заговорщицки понизив голос. — Только расскажи мне в подробностях, как именно ты собираешься меня жалеть. Во всех самых грязных деталях. Заставь меня кончить без рук. Шнайдер подхватил игру, тоже придвинулся ближе, смотря так неописуемо хитро и понятливо, что кровь Пауля натурально — или, точнее, совершенно не натурально — вскипела, потому что Шнайдер знал, что выглядит для Пауля как ожившая античная статуя и подчас беззастенчиво этим пользовался, поражая воображение откровенностью. Он уже открыл рот, собираясь без лишних излишеств перечислить что-то, что пришло ему в голову, как вдруг в кафе вошло по меньшей мере шестеро мужчин в идеально сидящих на них костюмах. Двое встали у входа, еще четверо — рассредоточились по залу, сдув даже тех редких посетителей, что были тут помимо Шнайдера и Пауля в такую рань. Что-то в невозмутимых лицах этих мужчин доказывало, что шутить они не любят и не собираются, а под пиджаками у них прячутся отнюдь не щенки. Наконец, в зал зашел еще один мужчина — уже в годах, с густо посеребренными сединой волосами, но с гордой осанкой и скупыми движениями, выдававшими опытного бойца. Левую половину его лица от самого лба и до уголка рта пересекал длинный жуткий шрам из перекрученной кожи, но держался мужчина с таким достоинством, что хватило бы на десятерых. Неспешно он осмотрелся, и лишь удостоверившись, что в обеденной зоне не осталось никого, кроме его людей и перепуганных немцев, неспешно прошел к столу, за которым настороженно замерли Пауль и Шнайдер. — Черт, итальянская мафия нашла нас раньше, чем мы от нее сбежали, — шепнул Пауль и придвинулся к Шнайдеру ближе. В горле замер плотный комок, а за затылок схватили морозные пальцы страха, но он был полон решимости пусть и умереть, зато рядом со Шнайдером. — А я говорил. Самое время запросить патронаж берлинского криминала, — также тихо ответил Шнайдера, непонятно откуда находя силы на ехидство. — Ну или русской мафии. На этот выпад Пауль ответить уже не успел: суровый мафиози — теперь уже действительно мафиози, а не кто-то, отчаянно старающийся сделать похожий вид, как раз подошел к их столу, затем, помедлив с веским видом, сел на стул. Вся его поза сквозила уверенностью и чувством собственного достоинства, а тяжелый взгляд, которыми мужчина окинул Пауля со Шнайдером, пригвоздил к месту. — Ну он же не может убить нас прямо здесь? — не удержался Пауль, разговаривая краем рта и не сводя с мафиози глаз. Наверно, это было глупо и никак ему не могло помочь в случае чего, но он старался не выпускать пугающего гостя из виду и не пасовать перед ощущением опасности, волнами исходящей от мужчины. — В конце концов мы участники всемирно известной группы! — Конечно нет. Он просто вывезет нас за город и прикопает в оливкой роще. Или скормит свиньям. Удовлетворенный, что те питаются отборным немецким мясом с налетом известности. Какое-то время они все трое играли в напряженные гляделки, пока мужчина наконец не поднял руку, едва заметно пошевелив затем пальцами. Тут же один из его сопровождающих оказался рядом, почтенно склонив голову и замерев сбоку и чуть позади. — Дон Чиро почтил вас своим визитом, — произнес сопровождающий на достаточно беглом английском, и замер, ожидая дальнейших указаний. Шнайдер и Пауль настороженно переглянулись, без сомнения, думая об одном и том же — Дон Чиро хотел с ними поговорить — хотя бы перед тем, как пустить пулю в лоб, будучи при этом достаточно учтивым и заботливым, чтобы пригласить для иностранцев переводчика. Наконец, Дон заговорил, веско роняя слова хриплым голосом. — Мой младший сын Джачинто сейчас находится за решеткой с оцарапанной задницей, униженный и обозленный. Вчера вечером полиция нашла его на улице Лечче без сознания со спущенными порезанными штанами, после чего отвезла в участок за нарушение общественного порядка, — заговорил подчиненный Дона, когда тот умолк. — Кто из вас это сделал? — снова все повторилось: Дон говорил, переводчик вступал лишь тогда, когда Дон произносил последнее слово. Тяжелый взгляд мафиози в это время никуда не девался, но после последней фразы он впился глазами в Шнайдера почти не моргая и больше ни на что не обращал внимания. Пауль заметил, как Шнайдер сглотнул, на мгновение упрямо раздув ноздри — кажется, Дон уже знал все детали произошедшего и лишь хотел услышать их версию. Или последние слова. Пауль уже открыл рот, чтобы принять удар на себя, но Шнайдер его опередил. — Я, — спокойно ответил он, с достоинством выдержав тяжелый взгляд. Его нервозность выдавали только крепко сжатые под столом кулаки, но больше свой страх Шнайдер никак не показал, и вопреки сложившейся ситуации Пауль почувствовал, что его одолевает очередной приступ острого чувства влюбленности. Даже если это был последний день его жизни — пусть так. Зато он умрет зная, что Шнайдер — его Шнайдер — на равных разговаривал с опасным человеком и был героем. Дон долгое время ничего не говорил, и это тяжелое молчание неподъемным грузом опускалось на плечи, инстинктивно заставляло сутулиться и желать сбежать куда-нибудь подальше с криками. Так, наверное, ощущали себя загоняемые охотниками чернокожие рабы — недолгая и бессмысленная сцена погони, наполненная ужасом и заканчивающаяся унизительной смертью. А после Дон внезапно для них… Усмехнулся почти приветливо, его взгляд потеплел — насколько мог потеплеть взгляд человека, чья дорога на вершину была выложена трупами — и он снова с достоинством заговорил, перестав буравить Шнайдера глазами. — Хорошо. Он вырос слишком избалованным, и эта ситуация будет для него уроком. Научит, как стоит относиться к гостям Италии. Даже я не смог бы щелкнуть его по носу лучше, чем это сделал ты, — перевел подчиненный слова Дона, после чего Пауль и Шнайдер шокировано переглянулись, не веря своим ушам. Кажется, их пришли не убивать, но верилось в это до сих пор с трудом. Взгляд у Шнайдера был растерянным, у самого Пауля, как он подозревал — ошалевшим, но внезапно Дон сделал еще одну вещь, превращая это утро в совершенно невозможное — величаво протянул руку с поблескивающем на пальце крупным перстнем. — Поцелуйте Дону руку в знак глубочайшей признательности, — пояснил подчиненный, но объяснения были лишними. Первым, встав из-за стола, к перстню губами прижался Шнайдер, следом за ним — Пауль, где-то глубоко внутри посмеиваясь от размышлений, был ли бы Дон таким благосклонным знай, где еще вчера были губы Шнайдера. Одновременно с этим он чувствовал нешуточное облегчение. Кажется, их жизнь не заканчивалась сегодня — по крайней мере не от рук итальянской мафии. Когда с выражением благодарностей было покончено, Дон заговорил вновь — уже не такой суровый, каким показался, когда только зашел в кафе. — К сожалению, правила за нанесенное семье оскорбление вынуждают поступить меня определенным образом. Немедленно покиньте Лечче — позволить вам беспрепятственно уехать из города большее, что я могу для вас сделать. — Мы именно так и планировали поступить. Большое спасибо за вашу доброту, — почтительным тоном произнес Шнайдер, и когда подчиненный Дона перевел эти слова, напряжение окончательно рассеялось. Дон с достоинством кивнул, а затем, поднявшись с места и дав знак охране, направился к выходу. — Приходите на наш концерт, — брякнул Пауль, думая, что его не услышат, но Дон снова дал знак переводчику, и когда тот закончил, обернулся к ним, смотря внимательными темными глазами так, что внутри переворачивалась душа. Вторя взгляду Дона сбоку Пауля сверлил глазами Шнайдер, очевидно, желавший уже вместо мафии прикопать его в ближайшей оливковой роще. — Дон сказал, что его старший сын очень любит вашу группу. Он принимает приглашение. У вас есть час, чтобы покинуть Лечче и… Спасибо, — перевод вновь позволил дышать, и после того как Дон, легко кивнув головой на прощанье, вышел из кафе, Пауль рухнул обратно на стул чувствуя, как сильно у него дрожат колени от небывалого облегчения. — Когда-нибудь тебе отрежут твой длинный язык. И есть вероятность, что это сделаю я, — произнес Шнайдер, сев рядом, посмотрел до крайности неодобрительно. А затем потянулся и накрыл ладонь Пауля своей, подбадривающе улыбнувшись. От этого жеста в груди разлилось тепло, и Пауль как никогда четко ощутил, что они со Шнайдером — вместе. Здесь и сейчас, всегда, навсегда — они были друг у друга, и можно было не сомневаться в том, что в моменты слабости рядом окажется крепкое плечо, которое не даст упасть. — Но мы, кажется, справились. А теперь, как и я настаивал — поехали. На нас уже смотрят. После слов Шнайдера Пауль оглянулся, только сейчас заметив настороженные взгляды: официанты, администратор и даже повара с кухни — все впились в них глазами, и в выражениях их лиц поровну читались ужас и уважение. — Поехали, — кивнул Пауля, решительно поднялся из-за стола, подав затем Шнайдеру руку, которую тот, поколебавшись, принял, видимо тоже не уверенный до конца в своих коленях. Вместе держаться было всяко надежнее. — Но ведь в целом неплохо, разве нет? У Флаке есть полезные знакомства с французским криминалом, у меня — немецким, теперь и ты заимел друзей уже в Италии. Осталось подтянуть Тилля с Рихардом — и… — Умоляю — заткнись. — Умоляешь? Тогда затыкаюсь… И надеюсь что на этом твои мольбы не прекратятся, — усмехнулся он, и Шнайдер, фыркнув, проплыл мимо, неодобрительно поджав губы. Благо, неодобрение никак не помешало уронить взгляд на его крепкий зад и неприлично долго там задержаться, любуясь и думая о чем-то, что пока что стоило оставить в стороне — до первого уединенного места. Вскоре они уже гнали по трассе в направлении Отранто. Даже шум Фиата сейчас казался не таким громогласным, как в первый их день пребывания в Италии — стоило им выехать за пределы Лечче дышать стало несравнимо легче. Возможно, сказывалось то, что чем дальше они отдалялись от городка, в котором умудрились наследить даже будучи в отпуске, тем сильнее расплывался образ мафии перед глазами, как и снижалось количество наполненных нервозностью шуток с отсылками на «Крестного отца». Какое-то время Паулю еще казалось, что Дон обманул их. Специально поиграл в доброго дедушку, чтобы ввести в заблуждение, заставить расслабиться, подумать, что опасность миновала. И тогда они успели бы лишь беспечно улыбнуться, когда крепкие парни в неприметном автомобиле изрешетили их пулями. Местная полиция развела бы руками и замяла дело, сославшись на высокий уровень преступности, пока фанаты убивались от горя, но больше в мире не было бы ни Пауля, ни Шнайдера. Без конца Пауль оглядывался, пока они продирались из центра города навстречу просторам, но не видел ничего подозрительного. Зато заметил Шнайдер: они торчали в небольшой пробке на самой окраине, вызванной ремонтными работами, когда Пауль ощутил толчок в бок. Обернулся к Шнайдеру и тот безразлично мотнул головой, призывая не подавать виду и не вертеться, как уж на сковородке. — Кажется, за нами следят, — будничным тоном произнес он, и лишь после его слов Пауль заметил молодого человека, что неспешно потягивал кофе за столиком в чересчур дешевом для его костюма кафе, не сводя с них цепкого взгляда. Наверняка им специально позволили увидеть слежку — чтобы не забыли чужую благосклонность и не вздумали творить глупости. — Надеюсь, что просто контролируют, как мы выполним «просьбу» Дона. Наконец, получилось втиснуться в узкий поток медленно тянувшихся машин, Пауль газанул, не давая подрезать себя, воздух тут же взорвался возмущенными криками и звуками клаксонов, зато мафиозник остался позади, как и почти гостеприимный Лечче — впереди вновь была только автострада и бесконечные поля с фермерскими хозяйствами. — Мы уже столько времени на побережье, а до сих пор не были на пляже. Заедем? — в какой-то момент поинтересовался Пауль, глазами указав на дорожный указатель с влекущей надписью. За ними не ехали никакие подозрительные автомобили, Шнайдер на пассажирском сиденье выглядел сонным и нежным, таким, что его хотелось сгрести в охапку и долго вдыхать его запах, поэтому настроение у Пауля улучшалось каждую минуту этого солнечного дня, наполненного ветром и местной незамысловатой музыкой, звучащей из радио гитарными переливами и аккордеонами. — Можно в принципе, — подумав, согласился Шнайдер, поднял на лоб очки и потер глаза, прогнулся затем в пояснице, чтобы размять затекшие мышцы — или чтобы у Пауля была возможность полюбоваться его животом, рефлекторно затем опустив взгляд еще ниже, на пах. — Спать хочу не могу, подремать на песочке неплохая идея. — Дремать? Неужели за столько лет ты не выучил, что я не оставлю тебя в покое? Никаких «дремать», Шнайдер — мы будем купаться, а потом я украду у тебя трусы и ты будешь смотреть на меня так очаровательно гневно, что я сдамся, верну их тебе и ты меня отшлепаешь, — Пауль даже засмеялся, когда перед глазами нарисовалась картина голого по пояс в воде Шнайдера, выкрикивающего проклятья и обещающего Паулю самую мучительную смерть. В ответ послышался легкий смешок. — Какая сложная схема для того, чтобы быть отшлепанным. Ты всегда можешь просто попросить. Шнайдер произнес это так буднично, что Пауль едва не отправил их в кювет, ощутимо вильнув на дороге. Он скосил глаза, рассматривая красивое безмятежное лицо. Губы Шнайдера украшала хитрая улыбка, когда он повернулся, а в прищуренных глазах поблескивала чертовщинка. — Я… — в горле пересохло, и Пауль неловко откашлялся. Такой Шнайдер — уверенный в собственной неотразимости, невозмутимо произносящий пошлости, которые не были шутками или элитным флиртом, неизменно выбивал его из равновесия. После чего-то подобного фантазия Пауля одна за одной, со скоростью пулеметной очереди, начинала подкидывать ему для размышлений самые разнузданные картины. Этот раз не стал исключением, и мысли о том, как он мог бы лежать у Шнайдера на коленях, пока кожа на ягодицах и бедрах горела от ударов крепких ладоней, занимала куда сильнее дороги или соблюдений правил дорожного движения. — Приму это к сведению. Напомни мне, когда вернемся в Берлин, прибарахлиться в секс-шопе. — Мы вернемся в Берлин только через несколько недель. Не обязательно ждать так долго, чтобы получить заслуженное наказание, — почти промурлыкал Шнайдер, на короткое мгновение с силой сжал бедро Пауля пальцами, и Пауль в этот раз даже промолчал, чувствуя, как невыносимо сильно краснеет. Шнайдер же лишь бархатно рассмеялся, а затем довольный подставил солнцу лицо и умолк. Ветер трепал его волосы, солнечные лучи заставляли его кожу поблескивать и почти светиться, Пауль ощущал себя псом, которому уже наложили еду в миску, но никак не давали команду «Можно», так что он просто сидел, истекая слюнями, не в силах помыслить ни о чем другом. Отпуск… Нет, медовый месяц проходил вполне закономерно.