Через черту

Еще минут через десять показался нужный поворот. Дорога стала хуже, застучал под колесами крупный щебень, заставляя машину подпрыгивать и раскачиваться, так что Шнайдер недовольно завозился рядом, тоже включившись в дорогу и хватаясь ладонями в кузов. — Ужас. Куда ты меня везешь? — он звучал недовольно — знакомо и очень по-родному, отчего в груди потеплело. Молча Пауль повернулся к Шнайдеру ненадолго, состроив зверское выражение лица. Медленно поднял руку, сложил из пальцев «пистолет» и направил на Шнайдера: сначала на голову, потом на пах, благо, плохая дорога позволяла забыть про переключение скоростей и тащиться на одной единственной пониженной передаче. — Девственность или жизнь, — дурачась, низким голосом протянул он, стараясь поймать взгляд Шнайдера своим. Чем дальше они ехали, истязая машину, тем сильнее пахло морем, даже начало казаться, что оно шумит где-то совсем рядом, перебивая шум двигателя и скрежет покрышек. — Ты опоздал с требованием моей девственности на очень много лет, — усмехнулся Шнайдер. — Так что помимо жизни мне предложить нечего. — Ну я же про анальную! Шнайдер странно молчал, и Пауль снова повернулся к нему, успев заметить хитрое выражение лица. Шнайдер странно двинул губами — как всегда делал, когда хотел что-то утаить, отчего неприятно дернуло где-то в желудке. — Ты?.. — «ведь не серьезно?» произнести Пауль не успел. — Осторожнее! — крикнул Шнайдер, и Пауль успел в последний момент резко вывернуть руль, взвизгнув колесами по крутому перепаду высот у обочины. — Чуть знак не снес. — Да… Я просто хотел спросить, что ты имеешь ввиду, — никак не желал оставить в покое животрепещущую тему Пауль. — Ты разве… У тебя?.. «Был мужчина до меня?» вертелось на языке, но произнести эти слова Пауль не мог просто физически. Если бы разговор шел про женщин — он даже не стал бы заостряться. И он сам, и Шнайдер имели отношения, много отношений с женщинами: в прошлом или настоящем, мимолетные и длительные, но в целом это было не существенно, потому что они оба понимали, что то, что связывало их, было куда больше и глубже. А вот то, что у Шнайдера могли быть отношения с мужчиной в картину мира как-то не укладывалось. Как минимум в картину мира Пауля — что там думал по этому поводу сам Шнайдер он не знал. Он напряг память, пытаясь припомнить все слухи, что циркулировали или могли циркулировать в восточнонемецкой панковской тусовке про его Шнайдера. В голову приходили только разговоры про неплохого барабанщика, вдруг появившегося из ниоткуда — или из упакованного берлинского района, куда было стыдно заходить в том, что Пауль тогда называл своей одеждой, про то, что Шнайдер служил в десанте и умеет разбивать лбом кирпичи, во что лично Пауль не верил, да всплывали картины подпрыгивающего кудрявого гнезда у Шнайдера на голове и настороженного, почти волчьего взгляда голубых глаз. И ничего, хотя бы отдаленного похожего на шепотки про небесного цвета ориентацию. Быть может, в армии?.. Пауль покосился на Шнайдера, чувствуя, как горло сдавили ледяные пальцы дурного предчувствия. Могли ли быть у Шнайдера отношения с мужчиной во время его службы? Или что еще хуже — не отношения, а насилие, из-за чего он сейчас так односложно шутил про давным-давно утраченную анальную девственность? — Боже, Пауль, забей, — мотнул тот головой, окончательно заставив насторожиться, почти паниковать от одной только мысли, что кто-то мог поступить так с ним. — Смотри, кажется, мы приехали. На автомате Пауль остановил машину на парковочном месте, невидящим взглядом впился в горизонт — перед ними действительно простиралось Адриатическое море с водой такой синей, что ее цвет мог посоревноваться с цветом глаз Шнайдера, не видя при этом ни ее, ни скал, прорезающих волны, ни белых барашков, пенящихся среди огромных валунов, не слыша криков птиц и не чувствуя сбивающего с ног аромата бескрайней свободы, окрашенной солью и водорослями. Мысли были заняты Шнайдером: как обычно от и до только им одним, его шутками, что-то скрывающими, и тем, как он старательно отводил взгляд, пока вылезал из машины и рассматривал через невысокий парапет парковки узкую песчаную полосу пляжа. Чем дольше Пауль думал, тем сильнее его охватывали страх и ярость: страх, что он не выдумал это все, ярость на того, кто мог бы так поступить. Поэтому Шнайдер всегда так односложно рассказывал о времени, проведенном в армии? Будто вычеркнул из своей жизни полтора года, проведенных вдали от дома? Пауль представлял восемнадцатилетнего Шнайдера — щуплый и угловатый набор костей, со взглядом исподлобья загнанного в угол, попавший в атмосферу унижений старших над младшими, и перед глазами вставала красная пелена ненависти, отчего Пауль не видел и не слышал ничего, кроме того, с какой силой, до скрипа и легкого треска сжимает руль, так и не выйдя из машины. Очнулся он только тогда, когда Шнайдер вернулся к нему, наклонился, уперевшись локтями в дверцу с водительской стороны. — Ты специально или случайно привез меня на нудистский пляж? Он улыбался, его глаза — смеялись, в лице не было видно ни тени страха или горечи, и напряжение немного отпустило, но не покинуло до конца. — Случайно, — с самым честным видом соврал Пауль, играя со Шнайдером в гляделки долгие несколько секунд, пока тот не фыркнул, приняв ложь за правду с видом, будто ничего не заметил. Разве это не было еще одним тревожным звоночком? Что Шнайдер не хотел по старой привычке устроить Паулю мозговыносящую взбучку, а надеялся, что благосклонностью сможет замять всплывшую неприятную тему? Даже если никаких ужасов в армии с ним не происходило на вопрос про девственность он так и не ответил, предпочтя перевести тему, и этот факт нервировал Пауля не меньше, чем возможное изнасилование. — Догоняй, — крикнул Шнайдер, стоя уже далеко — у белокаменных ступенек, ведущих к пляжу, пока ветер игрался с его волосами и обнимал стройную фигуру. Пауль послушался, на едва гнущихся ногах вылез из машины, побрел за Шнайдером так, будто тот вел на поводке безвольную скотину, которой повезло стать жертвенным даром жестоким богам, и не замечая ничего, кроме долговязой фигуры перед собой. Он сумел немного встряхнуться и сбросить оцепенение лишь тогда, когда они оказались на самом пляже. Тут располагалось несколько кабинок, где можно было раздеться, и, к приятному удивлению, почти не было людей — в общей сложности человек десять, разбившихся на парочки и по большей части нежащихся на песке. Громко шумели волны, рычали и кипели у скал, море волновалось в своей бесконечной борьбе с сушей, и Пауль, наблюдая за резвящимся прибоем, не сразу заметил, что Шнайдер пропал с глаз, а когда заметил тот уже успел избавиться от одежды и ждал поодаль, едва заметно улыбаясь краешками губ. Привычно, без участия мозга, Пауль полюбовался им, освещаемым солнцем — прекрасным и обнаженным. Бесконечные стройные ноги, темная поросль в паху над эталонно вылепленным членом, тонкие широко развернутые ключицы и шея, которую хотелось покрывать поцелуями. И поплывший под давлением нечеловеческого режима и пиццы после полуночи живот тоже выглядел для Пауля самым прекрасным в мире, так что немедленно зачесались пальцы от желания сжать мягкую складку и может быть даже укусить ее, так, чтобы Шнайдер возмущался и отпихивался. — Будешь так пристально на меня пялиться — нас отсюда выгонят, — усмехнулся Шнайдер, прочитав его мысли. А быть может Пауль просто незаметно для самого себя встал в стойку и его неподдельную заинтересованность в этом мужчине было заметно всем, у кого были глаза и зачатки хоть каких-нибудь мозгов. — Дуй скорее раздевайся. Это от нашей ячейки, — с этими словами Шнайдер стянул с шеи крепкий шнур с номерком и небольшим ключом. Пауль лишь открыл рот, предлагая положить ее ему в рот, потому что все еще пялился, не ощущая в мозгу других мыслительных импульсов, самого себя костеря на все лады, понимая, что выглядит достаточно жалко в глазах Шнайдера. — Позер, — с улыбкой покачал тот головой, но послушался, включился в эту маленькую игру в хорошего песика, затеянную Паулем — вложил ему в рот веревку с ключом и похлопал напоследок по щеке одобрительным жестом. Пауль был даже рад тому, что затем Шнайдер отвернулся и двинулся обходить пляж, выискивая им местечко потеплее и поудобнее, вскоре потерявшись из виду. Без голого Шнайдера перед глазами в голове немного прояснилось, и Пауль спокойно разделся и также спокойно оставил вещи в металлическом шкафчике, вернулся на пляж. Шнайдера он нашел вдали от основной массы людей возле одной из скал, чтобы можно было спрятаться в тени и удобно привалиться спиной к теплому камню. Рядом дремали на солнце лишь двое — долговязый мужчина лет тридцати, чем-то напоминающий Флаке, и дородная блондинка с внушительной грудью и бедрами. На негромко общавшуюся парочку Шнайдер не обращал внимания, задумчиво любовался накатывающими на берег волнами, но оживился, когда Пауль сел рядом. Окинул долгим внимательным взглядом, заставив чувствовать себя так, будто его раздевали даже не смотря на то, что Пауль уже был голым. Ощущать и понимать это было приятно, поэтому Пауль улыбнулся, постаравшись подальше отбросить мысли о возможном бывшем — бывших? — Шнайдера. Независимо от того, были они или нет — это не имело значения, особенно когда Пауль был полон решимости стать последним и единственным в, возможно, даже не существующем списке. Пока он задумчиво стягивал с себя одежду, Пауль продолжал думать, скрипя мозгами и душа чувство собственности на корню, по итогу придя к выводу, что он зациклился на какой-то хуйне, которая не имела никакого смысла. И даже если кто-то уже сорвал цветок невинности с задницы Шнайдера… Что ж, это был стимул, чтобы перечеркнуть все приятные, или, быть может, не очень приятные воспоминания о том разе, создав новую реальность. Их реальность. Оставив девственность Шнайдера всю себе до последней капли. — Ты так похабно ухмыляешься, что мне страшно. Стоит уже пойти окунуться или ты пока держишь свой член в узде? — внезапно произнес Шнайдер, вырвав Пауля из раздумий. Он лишь ухмыльнулся, не зная, что ответить. Не делиться же в самом деле со Шнайдером своим ревнивым дерьмом? Или делиться? Как Шнайдер отреагирует на тот факт, что Пауль едва не сожрал свой язык от одной только мысли, что кто-то до него успел разложить Шнайдера на мягких простынях? Пауль скосил глаза на свой пах: по поводу прозвучавшего вопроса однозначного ответа у него тоже не было. — Все под контролем… Пока, — он улыбнулся, постаравшись отшутиться. — Но скоро точно понадобится, раз уж рядом со мной ты в костюме Адама. Да и загореть сильно не хочется. Пауль провел ладонями по предплечьям, рассматривая руки. Он гордился своей берлинской бледностью и любую активность на солнце начинал с того, что с ног до головы обмазывался солнцезащитным кремом. В противовес ему Шнайдер частенько щеголял золотистой, а то и горчичной от загара кожей. Впрочем, его это нисколько не портило, наоборот, подчеркивало цвет глаз и не раз становилось предметом ночных фантазий Пауля, когда он воображал загорелые руки у себя на груди, что судорожно ощупывали и до сладких вспышек боли сжимали кожу. Они оба замолчали, вновь устремив глаза в горизонт, где линия моря сливалась с небом, превращаясь в бескрайнее пространство из поддернутых желтым тяжелым маревом оттенков синего. — Как-то я с еще одним пацаном дрочили друг другу в школе. Было вполне прикольно, пусть нам и было всего лишь по тринадцать и можно было кончить лишь от слова «сиськи», — неожиданно даже для себя произнес Пауль. Если Шнайдер замял разговор о собственной девственности, возможно, посчитав тему смущающей — Пауль обязан был показать, что стесняться Шнайдеру нечего, даже если его самого скребли изнутри когти странной неловкости. Шнайдер выглядел сконфуженным поначалу, но его взгляд быстро смягчился и потеплел, когда он уловил скрытый посыл. — Мне сосал парень. После одного из концертов, — выдержав паузу, ответил он, не смотря на Пауля. — Я был пьян, ничего не сделал, когда он внезапно опустился на колени и… Мне понравилось, — он ухмыльнулся, но все равно как-то настороженно, как будто Пауль мог начать осуждать его за это. Протянув руку, Пауль сжал ладонь Шнайдера своей, и тот расслабленно выдохнул, а из плеч пропала зажатость. — Все нормально. Что бы не происходило до этого момента — это осталось в прошлом. Теперь есть только ты и я. Шнайдер молчал, но руку не убирал, пока Пауль мягко поглаживал его кожу большим пальцем, а затем и погладил в ответ. Это касание отозвалось в груди щемящей нежностью, и Пауль едва удержался от того, чтобы не потянуться к манящим губам, прогнать остатки грусти поцелуем. Остановила лишь необходимость держаться в рамках, чтобы нельзя было подумать, что они занимаются чем-то неприличным, пусть и очень хотелось разложить Шнайдера на песке и покрыть его торс поцелуями. — Ладно, пора в воду — я слишком много думаю. Шнайдер рассмеялся, без лишних разговоров поднялся на ноги. Им хотелось любоваться, впитывать в себя каждое движение сильных мышц, и Пауль привычно уже хотел отстать, дав себе возможность наслаждаться тем, как перекатываются при каждом шаге ягодицы, но Шнайдер внезапно сжал с силой его ладонь и ускорился, так что в воду они вбежали, стараясь обогнать один другого. Та оказалась неожиданно прохладной, оглушила, подкатив к горлу почти морозным ощущением, но Шнайдер брызнул Паулю в лицо, сложив лодочкой ладони, а затем нырнул, уходя от возмездия, и они плескались, как дети, по меньшей мере минут двадцать, пытаясь окунуть друг друга под набегающую волну с переменным успехом. — Теперь понятно, почему все развалились на пляже и почти не купаются. Для несчастных итальянцев такая вода это все равно, что сесть голой жопой в снег, — произнес Шнайдер, когда они, устав, лениво барахтались на мелководье. Утомленно откинул с лица намокшие потяжелевшие волосы, выглядя как никогда привлекательным — обласканный южный солнцем и побежденный стихией, блестящей сейчас на его коже маленькими бриллиантами. — Слабаки, — согласно кивнул Пауль, без утайки любуясь Шнайдером и не испытывая по этому поводу никаких угрызений совести. Шнайдер не мог не ощущать его заинтересованность, ласкающий взгляд, скользящий по коже, смотрел в ответ очень похоже, пока им обоим по большому счету было совершенно наплевать на температуру воды и мерзляков. Это была очередная игра, в которой никто из них не был победителем — просто они двое, влюбленные и заинтересованные в том, чтобы дарить друг другу дразнящие прикосновения, щекоча нервы невысказанными обещаниями. — Это они просто не купались в Балтике в ноябре. — На спор за бутылку пива, — поддакнул Шнайдер, расслабленно улегся в воде на спину, пока Пауль кружил вокруг, как акула, присматривая для себя самое мягкое и аппетитное место в беспечной добыче. — Эй, я ведь ее выиграл, — рассмеялся Пауль, наконец, решившись, мягко коснулся под водой прогиба поясницы Шнайдера. Тот, вместо напрашивающейся лекции о приличном поведении, внезапно не отпрянул и руку Пауля не убрал, позволил гладить себя, бессовестно довольно при этом вздыхая. — И это был самый идиотский поступок, который ты совершил в том месяце. — Вау, я удостоился звания «идиот месяца»! Как почетно, — Пауль улыбался, занятый лишь ощущением мягкой кожи у себя под пальцами, ответил что-нибудь, лишь бы Шнайдер не молчал и не чувствовал, что разговаривает с пустотой, продолжал почти мурлыкать, сонно прикрыв глаза. — Не переживай, ты получаешь его ежемесячно. Правда поводы каждый раз разные. Предложу остальным на доске нарисовать рейтинг почета: идиот недели, идиот месяца, еще какой-нибудь идиот. Уверен, ты везде будешь первым. — Ты мне ужасно льстишь, я почти краснею. В одном определенном месте. Шнайдер, услышав это, растерял всю свою негу и сонную пластику, вновь занял вертикальное положение, впился в Пауля взглядом таким внимательным, что почти им препарировал, вынимая всю душу прямо под яркие солнечные лучи. А затем потянулся и вжался в губы требовательным жарким поцелуем. Он длился лишь несколько секунд, но короткое прикосновение заставило кровь бурлить, а Пауля потерять счет времени. Когда Шнайдер отстранился показалось, что они целовались вечность, Пауль был пьяным и едва соображал, где он и что ему надо — и можно — делать дальше. — Иди на берег, я еще поплаваю, — шепнул он, пока Шнайдер смотрел на него насмешливо и самую каплю высокомерно, что Пауль так любил. — Моему самообладанию нужно вернуться в ноябрьские воды Балтики хотя бы на пару минут. Полюбовавшись в ответ понятливой улыбкой, Пауль проводил Шнайдера, прорвавшегося сквозь прибой, взглядом и погрузился в воду по шею, медленно вдыхая и выдыхая. Ему и правда следовало успокоиться, унять зудящее в паху возбуждение, но Шнайдер дразнил его без остановки: словами, действиями или просто фактом своего существования, заставлял испытывать постоянные трудности. Он как будто вознамерился довести Пауля до точки, до самого края — подначивал, изредка, но очень удачно выкидывая что-то такое, что мыслить о чем-то ином, кроме как сграбастать его в охапку, не получалось, а самое главное не хотелось. Возможно так влияло то, что они были лишь вдвоем, вдали от взглядов знакомых и фанатов, пока сверху припекало жаркое итальянское солнце — Шнайдер чувствовал себя свободным и не обремененным обязательствами выглядеть так, как предписывали законы, которые он сам же для себя и выдумал. Его видел только Пауль — и только для Пауля Шнайдер был настоящим. Понадобилось достаточно долго просидеть в воде, чтобы унять возбуждение. Когда Пауль вернулся на берег Шнайдер сидел, обняв колени руками, и настороженно посматривал в бок, там, где отдыхала та самая парочка. На красивом лице застыла настороженность, почти опаска, на щеках играли желваки, а кисти рук побледнели, так сильно Шнайдер сжимал их пальцами, будто бы удерживая себя на месте. Сердце царапнула тревога, Пауль, до этого неспешно отряхивающийся у самой полосы прибоя, ускорился, и чем ближе он подходил, тем отчетливее понимал, что происходит что-то из ряда вон, отчего Шнайдер бесится и ощущает себя до крайности неуютно. — Что тут? — поинтересовался Пауль, остановившись между Шнайдером и их соседями. Боковым зрением он успел заметить, как торопливо мужчина опустил руки, до этого явно пытаясь что-то втолковать Шнайдеру жестами. На вытянутом, каком-то лошадином лице незнакомца застыла похабная ухмылка, но Шнайдер молчал, крепко сцепив зубы, и никак не отреагировал на вопрос. — Шнайдер, что он сделал? — повторил Пауль, чувствуя, как быстро начинает терять самообладание. Он ощущал дискомфорт Шнайдера почти на физическом уровне: это было заметно по напряженным плечам и тому, как Шнайдер невидящими глазами впивался в далекий горизонт, старательно игнорируя соседей. Такой его вид выбивал почву из-под ног, вновь заставлял возвращаться мыслями к ужасающим раздумьям про насилие, которые Пауль отбросил с таким трудом. Шнайдер молчал достаточно долго, но все же раскрыл рот, когда Пауль мягко прикоснулся к его запястью: — Очень настойчиво все то время, что ты плавал, предлагал «шокером» замутить тройничок с ним и его бабой. Как ты, наверное, понял, пригласили только меня, а тебя видеть не хотят, на этом прям настаивали, — Шнайдер горько усмехнулся, и Пауль услышал в ушах странный звон, не сразу понимая, что это в висках пульсирует злоба. — И очень, очень подчеркивали, что я буду чудесной дыркой для его члена и сиденьем для его партнерши. Несколько раз подряд. Даже после того, как я сказал, что мне это неинтересно и что я сейчас разобью ему ебало. Шнайдер говорил ровным и спокойным тоном, но Пауль видел, что ситуация его задела — это читалось в тяжелом невидящим взгляде, когда Шнайдер поднял голову. Как будто уродские и вульгарные жесты помноженные на похабные предложения характеризовали его хоть как-то, навешивали ярлыки, которым Шнайдер обязан был следовать. — Это я сейчас разобью ему ебало. Собственный голос прозвучал сдавленным свистом в ушах, и Пауль откашлялся, поражаясь самому себе. Злоба клокотала внутри так мощно, что едва получалось дышать, а кулаки не иллюзорно чесались от желания вмять их вытянутое лицо непонятливого и назойливого спермотоксикозника, поверившего в себя настолько, чтобы подкатывать к Шнайдеру тощие яйца. Пауль не без оснований предполагал, что подкатывать к Шнайдеру яйца может он и только он, а еще был уверен, что покалечит этого мужика и поедет отдыхать за решетку к мафиозному сыночку, если не успокоится прямо сейчас. — Ты ведь понимаешь, что это плохая идея? — Шнайдер старался звучать мягко. Сейчас, когда он переключил внимание на Пауля, напряжение из его тела пропало. И пусть он просто сменил фокус — он наверняка продолжил прокручивать в голове услышанные гадости, всерьез принимать их на свой счет, погрузившись в привычное самокопание. Иногда Пауль поражался тому, как кто-то, кто выглядел как Шнайдер, мог быть настолько неуверенным в себе, пусть и временами. Но Шнайдер слишком часто вяз в ловушках собственных логических ошибок мышления, а вытащить его бывало невозможно, пока он не справлялся со всем самостоятельно, проходя через все этапы болезненных трансформаций. — Да. Нет. Если очень хочется — можно ведь? — резко ответил Пауль, краем глаза заметив сбоку очередное шевеление. Объект их обсуждений снова выполз на сцену, манил издевательским жестом Шнайдера пальцем, как несмышленого ребенка, пока его подруга иногда словно невзначай касалась пальцами соска на крупной груди, и ни один из двоих не обращал на Пауля никакого внимания, что только усиливало раздражение. Как будто он был кем-то, кто можно было не брать в расчет, кем-то, кто не мог в случае чего выбить явно лишние во рту зубы. — И чем ты тогда будешь лучше него? Ему тоже очень хочется — посмотри, к чему это привело, — усмехнулся Шнайдер, кивком указывая на раздражающую их парочку. — Хорошо — только потому что ты просишь. Но ведь против словесного унижения ты против не будешь? Пауль дернул ртом в кривой ухмылке от одной только мысли о том, чтобы стряхнуть пыль с подзабытых в последнее время навыков, и заскалился только сильнее, когда Шнайдер отзеркалил его ухмылку, мягко, почти манерно затем взмахнув ладонью в позволяющем жесте. Говорил Пауль долго, с невыносимым удовольствием подмечая, как его подопытные кролики то бледнеют, то краснеют, то яростно сжимают кулаки, вынужденные проглатывать оскорбления, потому что остальные нудисты уже косились на них, перешептываясь, и напряженно наблюдали за развитием событий. Пауль же раскачивался, не сбавлял темп — лишь наращивал, выискивая слабые места. В какой-то момент парочка начала активно возмущаться, призывая Пауля умолкнуть, слух резанул пижонский британский акцент, и после Пауля уже было не остановить. Он говорил и чувствовал, что улыбается, ощущает тотальное превосходство во всех смыслах: слишком болтливый, чтобы заткнуть, слишком острый на язык, чтобы проигнорировать, слишком злой, натянутый как струна, чтобы не считаться с его словами всерьез — тощей и костлявой шпале Паулю в физическом плане противопоставить явно было нечего, да и момент был безвозвратно упущен. Теперь, униженный и загнанный в угол мерзкий мужик лишь слушал, глотая дерьмо, что Пауль на него выливал с почти животным азартом. Он остановился только тогда, когда женщина начала полоскать своему бойфренду мозги с Паулем на пару, оскорбленная тем, что Пауль и не думал щадить ее, а вот на защиту отчего-то никто не спешил. Истеричный скандал прервала угроза остальных отдыхающих вызвать полицию, и парочка торопливо удалилась с пляжа, продолжая переругиваться. Лишь после этого Пауль выдохнул, повернулся к Шнайдеру, наткнувшись на задумчивый взгляд, остудивший пыл окончательно. — Будто перемотал жизнь на десять лет назад, — ухмыльнулся тот, и Пауль дернул губами в виноватой улыбке, которую тут же поспешил загнать обратно. Любые конфликты со Шнайдером остались в прошлом, где-то там, где они расквасили друг другу лица, заляпав бетонный пол кровью, пока под дырявой крышей гуляло эхо их сдавленного дыхания и стонов боли. Шнайдер больше не был зажатым в себе комком противоречий, а Пауль больше не был идиотом, искренне верящим, что делает людей лучше едкими замечаниями и критикой. Только не того, кто сидел сейчас неподалеку на песке. Наоборот: оставив Шнайдера в покое Пауль получил невероятную возможность каждый день улавливать бесконечное количество новых граней этого калейдоскопа, оказавшегося на проверку ослепительно ярким. — Тебе показалось, жизнь идет лишь вперед, — Пауль отрицательно мотнул головой, окончательно избавившись от трепетавшей внутри злобы, устало сел рядом. Толкнул Шнайдера в плечо своим, чтобы уши приласкал тихий смешок, чтобы умолкнуть на бесконечно тянувшиеся минуты вместе и просто вслушиваться в шум прибоя. — Что именно тебя задело? — после молчания тихо поинтересовался Пауль, повернулся к Шнайдеру, любуясь носатым, бесконечно прекрасным профилем. — Я хочу знать. Хочу услышать — от тебя. Шнайдер вскинул на него глаза, посмотрел почти с удивлением, но после его взгляд заметно потеплел, и он заговорил, крепче обняв колени руками. — Я несколько раз сказал, что мне не интересны его предложения. Очевидно дал понять, что его поведение — мерзкое и неприятное. Даже пригрозил вмазать, но… — Шнайдер умолк на мгновение, а после его губы неожиданно украсила задумчивая улыбка. — Он был уверен, что все делает правильно. И не хотел по-настоящему слышать то, что ему отвечали, потому что был уверен, что уже добился своего. — А потом его обломали, — едва гнущимся языком откликнулся Пауль, без труда уловив, на что Шнайдер сейчас намекал — на него самого. На то, каким был Пауль в самом начале их знакомства. Иногда он думал об этом, вспоминал все старые обиды и ссоры, и во рту горчило от осознания, каким он был идиотом. Действительно слушал и слышал лишь себя, отказывался слышать Шнайдера — и закономерно раз за разом получал по носу, когда Шнайдер демонстративно пропускал критику мимо ушей, становясь лучше не благодаря Паулю, а вопреки. Понадобились годы, чтобы до него дошло, что бесконечное давление путь лишь к разрушению того, чего Пауль так жаждал, когда еще и сам этого не понял. Он не успел произнести «прости» — Шнайдер потянул его за руку раньше, чем такая глупость успела сорваться с языка. Время извинений давно прошло, растворилось, но вопреки этому Пауль не чувствовал грусти — упущенная возможность просто извиниться превратилась в шанс, и теперь этот шанс был морской пеной и солью, оседающей у Шнайдера на коже, которую Пауль мог сцеловывать и слизывать, обнимать широкие плечи, увлекая Шнайдера с собой на глубину, где они были лишь вдвоем. С пляжа они вышли, наполненные странной смесью из растерянности и неуверенной радости. Долго не могли разобраться, что вообще делать, ходили вокруг машины по парковке, смотря то друг на друга, то на море, которое не хотелось отпускать. Объятья в воде подсластили неприятную ситуацию, но не смогли избавить от горечи окончательно, и все, чего Паулю сейчас хотелось — это долго обниматься со Шнайдером, прикасаться к нему, поглаживать кожу, целовать и вжиматься носом в висок, наслаждаясь запахом его волос. Он чувствовал себя странно изможденным, как будто неприятные эмоции Шнайдера передались и ему тоже, как болезнь, с кашлем и витающими в воздухе микробами. Наверное, Пауль просто переживал, остро реагировал на его дискомфорт, но это ощущалось странно, потому что переживать за чужое состояние Пауль не привык. Он был уверен, что желание прикасаться к Шнайдеру, обнимать его, чувствовать произрастало даже не сколько из желания утешить, а от желания самому заземлиться и понять, что произошедшее глобально ничего не изменило. — Перекусим где-нибудь? — поинтересовался Шнайдер, как Пауль подозревал, наблюдавший за ним все это время. Когда он повернулся, на красивых губах гуляла легкая, едва заметная улыбка, а затем Шнайдер, потянувшись, сжал его запястье, задумчиво провел пальцами, будто бы в желании проверить, какая на ощупь у Пауля кожа, удостовериться, что все происходящее было реальностью. — Да, — кивнул Пауль, не отнимая руки, не делая ничего в ответ — прикосновением хотелось насладиться сполна, погрузиться в ощущения с головой, как происходило каждый раз, когда Шнайдер проявлял инициативу. Когда он трогал Пауля, мир вокруг замирал, под его ладонями хотелось нежиться, а время — остановить, навсегда замереть в моменте, продлить сладкие мгновения, когда Шнайдер делал все таким осязаемо-настоящим. Он задумчиво пожевал губу, раздумывая, озвучивать ли собственные мысли, звучавшие так слащаво. Пауль ощущал неловкость от того, каким мягкотелым и уязвимым он становился, стоило Шнайдеру лишь немного приласкать, просто провести широкими горячими ладонями по плечам или спине. Но и наслаждался одновременно, именно в такие моменты понимая, что Шнайдер чувствует все тоже самое, что и он. — Не убирай руку… Хотя бы ещё немного. Хочу, чтобы ты прикасался чаще — мне это очень нравится, — все же решил Пауль поделиться тем, что кипело у него в голове, с настороженностью наблюдая за ответной реакцией и так глупо боясь, что Шнайдер посмеётся. Но Шнайдер вместо этого, воровато оглянувшись, сделал шаг, сократил между ними расстояние и взял ладони Пауля в свои, принявшись нежно поглаживать кожу большими пальцами. — Когда прикасаюсь вот так? Или нужно трогать где-то пониже? — он улыбнулся, но насмешки в мягком голосе не слышалось, наоборот: светились нежная забота и удовлетворение, как будто признание Пауля окрылило его, сделав легче воздуха. — Когда по всякому. Где угодно. Мне нравится чувствовать твои руки. И тебя всего. Я люблю, когда ты меня трогаешь. Собственный голос оцарапал хрипотцой, Шнайдер, почувствовав его смятение, прижался ещё теснее, неожиданно обняв и погладив по плечам. — Спасибо, — неожиданно произнес он, удивляя Пауля — благодарность прозвучала невпопад, но зацикливаться он не стал, утомленно положил подбородок Шнайдеру на плечо, наслаждаясь объятиями. — Иногда я забываю, что под слоями сарказма ты весь такой нежный, выпрашивающий ласку осиротевший щенок, жаждущий внимания хозяина. Шнайдер улыбался где-то у Пауля над ухом, в какой-то момент мягко погладив по затылку. — Заткнись. Теперь Шнайдер уже не скрываясь посмеивался, пока Пауль с силой обнимал его за талию. — Кое-кого здесь просто надо раскручивать полдня ради одного маленького касания. Я требую, чтобы ты делал так чаще, чтобы трогал, обнимал, сжимал. Я осиротевший щенок, сам сказал, а таким нужны почесунчики за ушами. — Я запомню, — отстранившись, произнес Шнайдер, демонстративно затем приласкав Пауля за ухом и заставив этой нехитрой лаской трястись, как от высоковольтного разряда.