Через черту

От пляжа до Отранто было минут десять езды, но Пауль и Шнайдер, не сговариваясь, решили сначала завернуть к Торре-Санто-Стефано. Разрушенная прибрежная башня интересовала их мало, зато две туристические улочки, ее обслуживающие, пришлись очень кстати. Маленький ресторанчик, окруженный ухоженными палисадниками и садом выглядел до крайности уютно — эдакий оазис посреди бескрайних полей и степей, пусть и залитых солнцем, но пустых и временами нагоняющих тоску. Перед небольшим зданием, выложенным светлым диким камнем, раскинулась обширная тенистая летняя площадка, стены которой все сплошь были увешаны фотографиями башни и короткими историческими очерками. Пока Шнайдер делал заказ Пауль вдоволь наторчался рядом с потертыми временем рамками, делая вид, что понимает, что там написано. Столики на террасе были расставлены вдоль стен, образуя небольшое пустое пространство в центре, деревянный помост, на котором когда-то играли живую музыку, сейчас мог похвастаться только большим сабвуфером, из которого негромко доносилась музыка. Обстановка выглядела несколько обветшалой, как будто время в этом ресторанчике застыло где-то в середине восьмидесятых, и совсем не походила на те роскошные рестораны, к которым Пауль успел привыкнуть, но ему неожиданно это даже нравилось — во многом благодаря тому, что напротив него сидел Шнайдер и складывал из салфеток кораблики. Помимо них на террасе расположилась только шумная и большая итальянская семья из нескольких поколений. Моложавая женщина то и дело покрикивала на троих сорванцов лет по десять каждому, но не проходило и минуты, и дети вновь принимались топотеть, шумно что-то обсуждая и без конца пытаясь выскочить на улицу. Принесли их заказ, на часах было почти двенадцать и Пауль неспешно принялся за еду, наслаждаясь каждым кусочком морепродуктов, что еще сегодня утром плавали в море, политых незнакомым соусом, придающему блюду свежести и пикантной горчинки. Близился час сиесты, но кафе, кажется, закрываться не планировало и они могли побыть здесь, наслаждаясь обществом друг друга, если только Шнайдер был не против. Несколько раз к их столу подбегали детишки, заглядывали с неподдельным любопытством на странных чуждо выглядящих незнакомцев и кривоватые тряпичные кораблики. Шнайдер неизменно улыбался им, дети уносились прочь, повинуясь окрику матери, но спустя несколько минут будто невзначай принимались шататься поблизости и наконец снова вставали на носочки, оказываясь носами на столе. Шнайдер откровенно веселился, играясь с детворой, как с расшалившимися котятами, его лицо светилось радостью, и Пауль любовался им исподтишка, чувствуя, что сам начнет глупо улыбаться, если перестанет тщательно себя контролировать. В какой-то момент Шнайдер не выдержал, подозвал стайку сорванцов жестом, и, забыв про еду, принялся крутить очередной кораблик, последовательно и медленно показывая, что и как нужно делать, пока три пары темных глаз наблюдали за творящимся волшебством. Получив в руки готовый корабль, детвора сорвалась с места, тут же принявшись хвастаться перед родственниками, и Шнайдер с Паулем получили порцию эмоциональных тирад на итальянском, смысл которых можно было угадать только по тому, как благодарно складывали на груди руки взрослые. Неловко они помахали в ответ, в этот момент к шумной семейке присоединилось еще несколько пар, кто-то сделал музыку погромче и зал окончательно ожил, наполнился пока еще редкими танцами и даже несмелым пением. — Кажется, мы невольно стали участниками семейного торжества, — хмыкнув, произнес Пауль, больше занятый тем, как мягко и плавно Шнайдер двинулся, обернувшись, чем всерьез умиляясь происходящему. В противовес ему Шнайдер явно наслаждался увиденным: на его губах гуляла нежная, почти мечтательная улыбка, и он принимался улыбаться шире, когда дети с визгом висли то на одном, то на другом взрослом и снова сбегали, опасаясь нагоняя. — Ага. Здорово, — немного невпопад откликнулся он, продолжая исподтишка наблюдать за чужим праздником. — Хотел бы я тоже так… — Как? — переспросил Пауль, чтобы поймать эту задумчивость Шнайдера, поддернутую грустью — и выбросить, прогнав из его мыслей любые намеки на сожаления. — Ну… — замялся Шнайдер, умилительно покраснев. Он вновь повернулся к Паулю, чуть нервно покрутил в пальцах нож, высматривая что-то в своей тарелке, и выглядел при этом как никогда… Почти хрупким? Это было интересно: наблюдать за ним таким, несмело открывающим перед Паулем самые сокровенные мысли. — Чтобы большая семья, чтобы все собирались на праздники или даже просто так и… Просто проводили время вместе. И чтобы дети. Всегда хотел, чтобы у меня было двое или даже трое детей… — Только не говори, что погодок, — перебил его Пауль, а затем расхохотался, когда Шнайдер договорил, тут же принявшись смущенно улыбаться. — …Погодок. Ну а что? Так явно веселее — вместе носиться и стоять на голове. Я любил в детстве играть с сестрой и часто жалел, что нас всего лишь двое. — Мы с сестрой в детстве друг друга чуть не поубивали. Точнее, это она явно хотела прихлопнуть путающуюся под ногами приставучую мелочь вроде меня, — поделился Пауль, и Шнайдер заносчиво фыркнул в ответ, откинулся на стуле, рассматривая Пауля смеющимися глазами. — Я ее понимаю! Но Констанце была в детстве ангелом, мы с ней никогда не ссорились. — У нас с Сабине даже до драк доходило. Один из молочных зубов я потерял, когда получил мощный хук подушкой слева и упал с дивана. — Наверняка за дело, — еще шире ухмыльнулся Шнайдер. — Эй! — возмущенно вскинулся Пауль, играя, и Шнайдер рассмеялся, довольный своей шуткой. — Но я понял, о чем ты. Дома мне точно никогда не приходилось скучать, потому что сестренка контролировала меня лет до двадцати. Но если нет сестры, которую можно закидать надерганными на улице репьями — это и не жизнь даже. — Отвратительно, — Шнайдер показательно закатил глаза, и Пауль в шутку пнул его ногой, заставив расцвести улыбкой. — Но мы всегда на праздники накрывали большой стол и в квартиру набивалось человек двадцать, не меньше. Ужасное столпотворение, гам и гора грязной посуды, которую я помогал потом мыть. А какой был квест найти все разбросанные игрушки! Часть, например, я до сих пор ищу. Шнайдер рассмеялся, но в какой-то момент его улыбка сошла на нет, он едва заметно ссутулил плечи, опустив голову, и в этом жесте ощущалась горечь. — У нас тоже была такая традиция… До поры до времени, — ответил он раньше, чем Пауль успел обеспокоенно поинтересоваться странной реакцией. В груди после прозвучавших слов резанула грусть — мать Шнайдер так до сих пор до конца и не простил за то, что та променяла семью на западную жизнь, пусть и общался с ней, тщательно выбирая подарки на дни рождения и Рождество. Пауль лишь однажды видел эту женщину, но до сих пор без труда воспроизводил в воображении ее образ. Было достаточно беглого взгляда, чтобы понять, от кого из родителей Шнайдеру достался рост, кудри и разрез глаз, как и становилось понятно, почему его отец влюбился в нее с первого взгляда. И почему так долго был один после того, как жена сбежала, отказываясь смотреть на других женщин. Шнайдер, стоило ему вспомнить про родную мать, привычно замкнулся, выпав из происходящего, и Пауль рассматривал его какое-то время, задумчиво жуя губу. Праздник у них за спиной набирал обороты: музыка звучала громче, уже не двое неловко толклись на танцполе — небольшая толпа, и идея созрела мгновенно. — Не окажешь честь? Он поднялся из-за стола, остановился рядом со Шнайдером, подав ему руку, играя в галантного рыцаря, лишь бы прогнать тень смятения с любимого лица. — Что?.. — Шнайдер не понял, чего от него ждут и хотят, но принял предложение, поднялся на ноги вслед за Паулем. Он выглядел растерянным, самую каплю настороженным, несмело шел навстречу музыке и Паулю, утягивающем его на танцпол. — Потанцуй со мной, — объяснил Пауль, мягко сжав ладонь Шнайдера, и тот нервно хохотнул, принявшись упираться, пусть и не особо настойчиво. — Хочу, чтобы ты улыбался и не думал о грустном. Хочу, чтобы ты выбросил из головы все проблемы, даже если не придумал их сам, и просто повеселился вместе со мной. Сейчас. Здесь. Хорошо? Пауль улыбнулся, Шнайдер несмело улыбнулся в ответ, и они оказались в самом центре танцующих как раз в тот момент, когда зазвучали переливы синтезатора и драм машины прямиком из их молодости, а хрипловатый мужской голос вкрадчиво запел про большую любовь. — Боже, — Шнайдер нервно рассмеялся, спрятал лицо в ладонях, но даже сквозь пальцы было видно его красные от румянца скулы, как и через пряди волос — порозовевшие кончики ушей. — Обязательно танцевать прямо сейчас? На нас все смотрят, — умоляюще протянул он, но Пауль был неумолим и лишь притянул Шнайдера к себе ближе, встав в какое-то подобие вальсовой позиции, переплел их пальцы, решительно посмотрев в глаза. — Я настаиваю, — он серьезно кивнул. — Смотрят — и что? Шнайдер зыркнул по сторонам, оценивая обстановку: их окружало несколько человек, они улыбались и даже хлопали в ладоши, пока Пауль увлекал их двоих неловко, но старательно кружиться по небольшому кругу. Пауль не знал, что конкретно Шнайдер увидел, но тот расслабился, податливее отзываясь на прикосновения, благосклонно улыбнулся, покачав головой, и отпустил ситуацию. Позволив Паулю вести их танец без оглядки на чью-либо реакцию. Возможно, Пауль просто коснулся его как-то особенно правильно, погладил плечо, задев кончиками пальцев кожу на шее, но Шнайдер больше не смотрел по сторонам — его взгляд замер на Пауле, и голубые глаза очаровывали. Все становилось неважным, когда Шнайдер смотрел так, мир вокруг подергивался дымкой: была лишь музыка. И танец, где они иногда оказывались совсем близко, так, чтобы ощущать тепло тела. Мелодия взметнулась вверх, зазвенела, и Пауль шагнул смелее, позволил себе опустить ладонь на мягкий прогиб поясницы Шнайдера, чувствуя ответное прикосновение к своей талии. Это было странно, местами неловко, но бесконечно прекрасно и очень весело — без всяких мыслей просто кружиться по залу, сжимая Шнайдера в объятиях. Шнайдер улыбался, безуспешно сдерживая смех, к ним подскочило танцевать почти все большое семейство кроме самых пожилых, старательно хлопающих за столом в ладоши, и в какой-то момент Пауль понял, что они смеются вдвоем. В его руке была теплая ладонь Шнайдера, он сам — сиял улыбкой, его глаза светились так ярко, что почти слепили, и наверно то, что Пауль ощущал сейчас, было тем, о чем пелось в песне, язык которой был ему незнаком, но задевал в душе одни и совершенно определенные струны. Когда песня закончилась им почти зааплодировали, волна праздника утянула их в открытое море не принадлежащей им радости, а затем незаметно для самих себя Пауль и Шнайдер оказались за одним большим столом с незнакомыми им людьми. Шнайдера тут же окружили дети, что бегали к нему совсем недавно, и наблюдая, как тот с улыбкой возится с ними, находя без слов подход к каждому, Пауль ощущал что-то очень светлое и такое большое, что едва получалось дышать. Он задумался на мгновение, поняли ли эти гостеприимные люди, какие отношения связывали их со Шнайдером, что они могли ощущать по этому поводу, думать и считать, а затем легко отбросил эту мысль, как не важную. Они уедут, и даже если кто-то был против, злился или считал, что подобное неправильно — этот человек просто завидовал. Пауль и Шнайдер отправятся дальше и дальше будут сами строить свою новую реальность. Если они будут вместе, — а Пауль был уверен, что обязательно будут еще очень долго — они смогут преодолеть все, любое осуждение и порицание. Пауль смотрел на Шнайдера и видел в его взгляде отражение собственных мыслей: после танца и последовавшей реакции Шнайдер окончательно расслабился, и пусть они и итальянцы не понимали друг друга, это не мешало за столом царить дружеской атмосфере, наполненной звоном бокалов и тостов, обещавших что-то определенно хорошее. Когда они уезжали праздник только набирал обороты, поэтому отпустили их далеко не сразу. Шнайдеру пришлось даже снова зажечь на танцполе — на этот раз, правда, уже без Пауля. Зато появилась прекрасная возможность со стороны полюбоваться неловкими, но старательными движениями. Его партнерами по танцу были дети, висевшие на Шнайдере гроздьями, заливающиеся смехом, когда он принимался раскручивать их, оторвав от земли. Возящийся с детишками Шнайдер в целом было достаточно умилительным зрелищем, и Пауль чувствовал, что улыбается почти маниакально-умилительно, пока стоял неподалеку и наблюдал. И даже так мысли периодически скатывались в предположения: как сильно напряжены сейчас мышцы рук Шнайдера? Что будет, если подойти и сжать его плечи ладонями? Он обернулся бы, смотря расфокусировано, потому что кружилась голова? Передернул бы плечами, усиливая ощущения или желая от них избавиться? Стал ли его запах острее сейчас, когда он долго прыгал и вертелся на одном месте? Кудри точно повлажнели от пота, манили маслянистым блеском. Их хотелось сгрести в горсти, потянуть до боли. Как тогда в Лечче, когда Шнайдер смотрел так подобострастно с членом Пауля у себя во рту, захлебываясь слюной… От воспоминаний, прекрасной картины, вспыхнувшей в мозгу во всех деталях, на мгновение мир вокруг потемнел, и Паулю даже пришлось тряхнуть головой, чтобы прийти в себя. Пошатываясь он отлепился от стены, направился к Шнайдеру и, схватив того за руку, вытащил из толпы танцующих. Шнайдер поплелся за ним покорно, но когда Пауль обернулся — смотрел лукаво и так понимающе, что Пауль почувствовал себя побежденным. Попрощавшись и едва отделавшись от еды в дорогу, которую им настойчиво предлагали, наконец они сели в машину, оставив гостеприимный ресторанчик позади. Их уже ждала небольшая вилла почти на самом побережье в пяти минутах езды от Отранто — каменная и белоснежная, утопающая в зелени и жарком мареве. Пауль искал ее очень долго, а найдя был готов вывалить любую сумму за высокий забор, за которым можно было спрятаться от чьих угодно глаз, и личный пляж. Рассматривая фотографии на сайте он думал лишь о том, как долго будет целовать Шнайдера иссушающими поцелуями на белом песке и наконец, не прислушиваясь к мольбам, касаться так, чтобы у того из головы пропала любая дурь и все остальные мысли. Он покосился на Шнайдера, а тот, словно почувствовав, что его рассматривают, вскинул глаза. Оказалось, что в них блестит что-то, похожее на вызов — Пауль только не знал кому. — Насчет танца… — нерешительно начал Шнайдер, и Пауль дернул уголком губ, концентрируясь на дороге. Верить, что Шнайдера до сих пор это заботило не хотелось, но зачем тогда он завел этот разговор? Хотел мягко намекнуть, что больше так делать не стоит? Или даже прочитать нудную нотацию с такими знакомыми недовольными и визгливыми интонациями, которые Пауль успел почти забыть за время их пребывания в Италии. — Спасибо. Это было очень весело. Шнайдер улыбался, и его улыбка слепила Пауля сильнее, чем солнце, бьющее в глаза даже сквозь очки. — Не за что, — он пожал плечами почти безразлично, уверенный, что Шнайдер раскусил его неловкую ложь. — Это и правда было весело. — Теперь думаю о том, чтобы найти себе учителя, взять хотя бы парочку серьезных уроков, — добавил Шнайдер и Пауль весело фыркнул, представив Шнайдера, старательно шаркающего по паркету носочком. Потом фантазия нервно метнулась куда-то в темный угол, где Пауль прятал похоть, подкинула картинку Шнайдера в балетном трико: длинные и сильные, плотно облепленные тканью ноги, изящный силуэт и гордая постановка головы, мокрые волосы, падающие Шнайдеру на потное лицо… Пауль кашлянул, облизнувшись и крепче сжав руками руль. Благо, до виллы оставалось всего ничего. — Смеешься? Между прочим, очень развивает координацию, — Шнайдер умилительно покраснел, понимая, что Пауль не мог не припомнить все те разы, когда из широких ладоней в воздух подлетала барабанная палочка и Шнайдеру торопливо приходилось доставать следующую. — И пластику, — добавил он. Теперь в его голосе сквозил намек, что-то бархатное, обжигающее, заставившее Пауля повернуться на мгновение, кинуть предостерегающий взгляд. — Не смеюсь. И всерьез прошу тебя этого не делать. Потому что в противном случае я рискую стать кем-то, попавшим на первые полосы, но уже криминальной хроники. Только представь кричащие заголовки передовиц: «Гитарист Rammstein устроил кровавую баню в танцевальной студии! Жестокое убийство потрясло поклонников группы!». Шнайдер в ответ рассмеялся, перебивая: — Нет-нет, это должен быть всратый заголовок, что-то типа «Тщедушный ревнивец застал любовника в компании другого! Любовь, кровь и дилдо: кровавые и пикантные подробности читайте в нашем эксклюзивном расследовании!». Пауль легко рассмеялся шутке, бросил на Шнайдера короткий взгляд, радуясь про себя, что тот клюнул на шутку, а не начал с довольной ухмылкой пытать Пауля насчет ревности и чувства собственничества. Не то, чтобы Пауль стыдился этого: он был совершенно уверен в том, что ревность в отношении Шнайдера в порядке вещей. Это было не про недоверие, а про то, что у Шнайдера имелось ровно одно плохое качество — он с какой-то потрясающей удачей привлекал к себе всевозможных фриков, которые склоняли его к самой отвратительной грязи этого мира, пользуясь его неуемным любопытством. — Но я все же думаю про танцы. Это ведь не обязательно должны быть бальные, — Шнайдер пренебрежительно сморщил нос. — Я могу просто дергаться под что-нибудь электронное перед зеркалом, как думаешь? — Думаю, я подарю тебе огромное во всю стену зеркало и серые спортивки. А сам сяду в уголочке и буду считать. И раз, и два, и раз, и два! Краем глаза Пауль видел, как Шнайдер насмешливо прищурился, повернулся к нему чуть боком. — Или дрочить. Как там поживает твоя надежда, что я пропущу мимо ушей факт, что ты ревнивая задница? — резко сменил он тему, не дав Паулю опомниться. Пауль хмыкнул в ответ почти сконфуженно, ничего не ответив. — Ревность — это страх. Чего ты боишься? — вдруг Шнайдер звучал серьезно, Пауль чувствовал его взгляд: пытливый и внимательный, скользящий по коже, как лезвие острой бритвы, когда любое неосторожное движение означает смерть. В голове зароились мысли — что ответить на вопрос Пауль не знал. Прежде он никогда не задумывался об этом так глубоко… — Наверное того… — неуверенно начал он, тщательно подбирая слова, — что будет кто-то, кто… — он запнулся, громко сглотнул, начав заново. — Мы так долго искали друг к другу подход, и я долго был… Ну, задницей, да, это очень точное определение. И я боюсь, что вдруг появится кто-то, с кем тебе будет… Проще. Короче, давит груз прошлых ошибок. — Мы это уже давно все обговорили, — почти удивленно протянул Шнайдер, и Пауль ощутил раскаленный укол стыда. — Мы бы не были здесь сейчас вдвоем, если бы я не простил тебе твои ошибки. И себе свои. Ты — задница, но и я не лучше. А если будет слишком просто — значит, что-то не так. Они умолкли на какое-то время: Пауль смотрел на дорогу, а Шнайдер… Что тот делал Паулю проверять было как-то неудобно, пока он ощущал себя нашкодившим щенком. — И кстати, я ведь не говорил, что планирую искать учителя танцев где-то на стороне. Шнайдер положил горячую ладонь Паулю на бедро, задержавшись, сжал на мгновение кожу, и сердце Пауля пропустило удар, а затем еще один, когда Шнайдер соскользнул ладонью, убрав ее почти с сожалением. Высокое ограждение территории виллы заковало их в непроницаемый кокон. Казалось, пятиметровые стены отрезали все звуки, запахи снаружи, любые следы чужого присутствия, заключили их в клетку, из которой не хотелось сбежать, создали отдельный мир, что принадлежал лишь им. Пауль со Шнайдером оказались вдвоем среди искусно подрезанных кустов и дорожек, вымощенных крупной плиткой, где-то, где негромко шелестели на ветру листья деревьев, а все вокруг дышало уединением. Раньше в голове теплилось понимание, что поблизости есть люди, что они никуда не денутся даже если спрятаться на малолюдной улочке в самом углу кафе или запереться в своем номере отеля. Теперь это ощущение пропало, и весь мир сконцентрировался на Шнайдере, на том, как он потягивался и разминал длинные ноги, выбравшись из машины. Как смотрел — внимательно, обжигая взглядом, а у Пауля не было ни единого повода, чтобы спрятаться, ни единого укромного уголка и причины, чтобы отвести взгляд. Несмело он подошел к Шнайдеру, подумав, положил ладони на талию, притянул к себе ближе, серьезно заглядывая в глаза. — Ответь, чувствуешь ли ты со мной себя в безопасности? Ну, в том что плане, что тебе не нужно… Контролировать себя и… Он запинался и звучал жалко. Пауль сглотнул, когда в голове мелькнула мысль, что если Шнайдер, привычно игриво взмахнув ресницами попросит объяснить, что же Пауль имеет в виду — он просто провалится под землю. Они долго притирались друг к другу, учились сначала быть коллегами по группе и слышать друг друга на репетициях, потом еще дольше учились быть друзьями. Шнайдер шарахался и настороженно косился, в голове у Шнайдера были слишком свежи воспоминания о том, что с Паулем нужно держать ухо востро, контролировать каждое движение и вздох, каждое слово, иначе есть вероятность ощутить под ребрами острую шпильку критики всего и вся. В голове у Шнайдера были только подобные воспоминания и Паулю пришлось приложить нешуточные усилия, чтобы они поблекли, заменить старые новыми. Показать, что Шнайдеру не обязательно быть кем-то другим рядом с ним: не обязательно контролировать каждую улыбку и каждый смешок, что можно не ждать внезапного удара в спину с очередной порцией недовольства. Что Пауль больше не смеется над его эмоциями, а принимает их как величайший дар, любуясь гневом ли, радостью ли или грустью. У Пауля получалось, но по-настоящему он боялся только одного: осознать, что ошибается в этом своем суждении. Понять, что все, что происходило и происходит — его собственное убеждение в несуществующих на самом деле вещах. Что их мир вдруг треснет, огромный купол рассыплется и Пауля оглушит реальность, где Шнайдер все еще не мог позволить себе быть рядом с ним самим собой. И все эти мысли Пауль был полон решимости оставить при себе, чтобы не обижать Шнайдера недоверием. Лучше отшутиться или соврать какую-нибудь очевиднейшую, тупейшую чушь, чем снова предать его доверие. — Да. Шнайдер посмотрел на него, улыбнулся, сам потянулся навстречу и глубоко поцеловал, прижав ладони к лицу. Он гладил Пауля по щекам пальцами, касался губами, и больше Паулю было не нужно ничего — только один этот момент, который хотелось растянуть на всю оставшуюся жизнь. Короткое и простое «да» звенело эхом у него в голове, множилось и наконец оглушило так, что не получалось даже слышать собственное дыхание — потяжелевшее и сорванное. Оторвавшись от мягких губ, он посмотрел на Шнайдера, увидев отражение собственного безумия. Что-то, что ясно давало понять — Шнайдер ощущает то же томление во всем теле, что и Пауль. Что они думают об одном и том же… — Я все думал и думал об этом: когда мы паковали чемоданы, когда летели в километрах над землей, когда тряслись с козой в грузовике, как мешки с картошкой, и когда ели мороженое вечером, а ты пытался украсть у меня апельсины из вазочки, — Шнайдер улыбнулся, и Пауль улыбнулся в ответ — бешено, широко, глупо, чувствуя себя тошнотворно счастливым. — Но чем дольше длилось наше путешествие, тем отчетливее понимал, что я сейчас с тобой — такой, какой есть. И это не доставляет мне никакого дискомфорта. Надеюсь, что тебя тоже все устраивает. — Ты мог не спрашивать, — обронил Пауль, а затем потянулся за добавкой — и они снова поцеловались, и губы Шнайдера были такие предупредительные и нежные, что Пауль чувствовал, что все его тело будто бы вибрирует от его прикосновений, отзывается на любое, самое микроскопическое движение, клочок дыхания, осевший на коже, лоскут запаха волос и тела Шнайдера. Что-то неуловимо поменялось: Шнайдер отвечал не так, как обычно делал — будто сейчас позволял пойти дальше, сделать больше, что-то такое, чего Пауль раньше не делал потому, что ощущал неосознанный протест, неуверенность в ответ на какие-то свои действия. Теперь его ничего и никто не останавливало, а Шнайдер текуче льнул к нему, жадно впивался в рот губами, оставлял поцелуи на щеках и челюсти, шее, хватал горячими ладонями и теснил Пауля ко входу в дом. Они ввалились внутрь, обтирая стены своими телами. Шнайдер напирал, давил, Пауль вырывался, желая покрывать поцелуями длинную шею, Шнайдер снова тянул его к своим губам, будто бы дышать сейчас мог только так. В какой-то момент Пауль с нажимом провел ладонью вдоль всего стройного тела, от груди до самого живота, ощущая острое желание приструнить, прикоснуться плотнее и заставить Шнайдера быть покорнее, а тот в ответ ощутимо задрожал, хнычуще вздохнул Паулю в рот. — Хочу тебя… Хочу тебя. Шн… Кристоф. Где чертова спальня? Пауль вздрогнул от собственного охрипшего голоса, наконец оторвавшись от сладких губ, заглянул Шнайдеру в лицо, погладив высокие скулы пальцами почти благоговейно. Он был сейчас такой красивый: раскрасневшийся и лохматый, забавный, зацелованный, хмельной — и еще сотни слащавых и романтичных эпитетов, которые крутились у Пауля в голове и которые он хотел кричать Шнайдеру в лицо, стонать ему в грудь и шею, рычать в затылок и спину… Он чувствовал, как сильно у него сейчас дрожат ладони, и по телу гуляет такое невыносимое возбуждение, что Пауль ощущал себя подростком, которому впервые показывали что-то, что находилось в поле неизведанного, но желанного до этой самой минуты. — Я не знаю, где тут спальня, — улыбнулся Шнайдер, гипнотизируя взглядом подернутых поволокой глаз. — Это ты подыскивал нам гнездышко любви и разврата. В ответ на неуместную сейчас подъебку Пауль лишь глухо заворчал, благо, вилла была хоть и просторной, но в целом небольшой и самое главное одноэтажной, поэтому спальня нашлась очень быстро и Шнайдера, которого он все это время тащил за собой за руку, получилось туда втолкнуть, ловко затем захлопнув за ними дверь. — Не уйдешь, — протянул Пауль, опрокинул Шнайдера на широкую кровать, в этот раз уже двуспальную, сам навалился сверху, стараясь содрать с широких плеч рубашку. Хотелось видеть больше голой, остро пахнущей кожи Шнайдера, хотелось любоваться им обнаженным, хотелось… Столько всего, что Пауль чувствовал, как у него кружится голова. Он хотел Шнайдера, в первую очередь у себя в голове, где билась только одна мысль-желание — доставить тому удовольствие. — А я собираюсь? — почти мурлыкнул Шнайдер в ответ, провел пальцами Паулю по лицу неожиданно нежно, едва касаясь. Это заставило опешить, остановиться, и Пауль замер, как застигнутый врасплох за очередной пакостью хулиган, рассматривая Шнайдера, ловя отголосок расслабленной неги в голубых глазах напротив. Как будто Шнайдер уже кончил и сейчас просто нежился под ним, выдумывая очередные отговорки. — Ты любишь сбегать, оставляя мои яйца звенеть, как рождественские колокольчики, — не удержался Пауль, слыша, что звучит почти обиженно. Шнайдер был теплый, удобный, медленно вел носом Паулю у виска, гладил по плечам почти успокаивающе, и ощущалось все это очень странно: будто бы всю энергию Пауля пытались уместить в один маленький комок, запереть бурю в стакане, а он позволял и ловил от этого странное, почти болезненное удовольствие. — Мне нравится звон рождественских колокольчиков. Такая очень теплая ностальгия от этого звука, — усмехнулся Шнайдер ему на ухо, а затем и рассмеялся, когда Пауль в отместку пощекотал его под ребрами. — Что ты опять придумал? Ты сводишь меня с ума своими выходками, — устало покачал Пауль головой. Они лежали, переплетясь ногами, Шнайдер не мог не чувствовать член Пауля, Пауль прекрасно ощущал член самого Шнайдера и он просто не понимал, в чем была проблема. — Каждое твое прикосновение — это испытание для меня, чтобы не порвать стояком штаны. Меня возбуждает абсолютно любая вещь, которую ты делаешь. А ты, понимая это, просто дразнишься. Очень не по-христиански, герр Шнайдер. — Хочешь подразниться еще немного? — внезапно шепнул Шнайдер, и Пауль заметил, как нежный румянец заливает высокие скулы, а Шнайдер выглядит странно сконфуженным и решительным одновременно. Сладкое ощущение чужого стыда пощекотало изнутри грудную клетку, Пауль невольно облизнулся, внимательно разглядывая разметавшегося под ним Шнайдера, длинную шею, на которой уже проступали красноватые пятна, и то, как нервно поднималась его грудь от сорванного дыхания. Медленно и неумолимо он сжал его запястья ладонями, задрал затем Шнайдеру руки над головой, захлопывая капкан и надолго установив пристальный зрительный контакт. Шнайдер лишь сглотнул, замерев, и смотрел в ответ восхищенно и самую каплю испуганно, не делая попыток вырваться. — Ты дашь мне кончить. Или я действительно за себя не ручаюсь, — произнес Пауль, веско роняя каждое слово, и Шнайдер лишь дрогнул ресницами в ответ, принимая правила игры. — Тогда дай мне несколько минут, — улыбнувшись, ответил он, но попытки вывернуться из захвата не сделал, продолжив лежать с заведенными за голову руками, смотреть во все глаза, обжигая неясными обещаниями, притаившимися на дне зрачков. Пауль почувствовал, что готов почти что зарычать от такой показательной покорности, игры, в которую Шнайдер играл с ним с необъяснимым наслаждением. Паршивцу нравилось доводить Пауля до исступления, и нынешняя покорность объяснялась только тем, что Шнайдер ждал. Ждал, потому что следующий шаг был за Паулем. Потому что Шнайдеру нравилось, что Пауль делал с ним, и понимание этого прокатилось кипятком по коже, осев сладостью на корне языка и щекотав возбуждением в паху. Пауль серьезно задумался, выпускать ли ему Шнайдера. Сильное тело под ним сейчас дышало смирением, Шнайдер был обездвижен и не выказывал по этому поводу сожалений или протестов, давался в руки так слепо и не пытался сбежать, что в голове плясали почти ослепляющие вспышки. Широкие плечи хотелось осыпать кусающими поцелуями, заклеймить ими Шнайдера, заткнуть рот и не выпускать из рук, сделать так, чтобы единственным, что слетало бы с его губ, были стоны. Он прекрасно сейчас выглядел и смотрелся в постели: обездвиженный, возбужденный, соблазн был настолько велик, что Пауль качнул на пробу бедрами, проверяя реакцию — и Шнайдер закрыл глаза, зажмурился довольно, когда их члены, зажатые их же телами, соприкоснулись плотнее. — А если я не захочу тебя выпускать из рук? Ты сейчас такой… — прошептал Пауль, помедлив, погладил Шнайдера по щеке, любуясь им. — Послушный, — уронил он несмело, чувствуя внутри нежность и почти умиление. — Не возмущаешься, не сыплешь возражениями и не засоряешь свою и мою головы сомнениями. Что-то решил для себя? — Нравится, когда я послушный? — Шнайдер самодовольно улыбнулся, подумав мгновение, заерзал бедрами под Паулем, дразнясь почти показательно, и Пауль предупреждающе заворчал, укусив затем в отместку Шнайдера рядом с ключицей, на что тот широко улыбнулся. — Вопросом на вопрос отвечать невежливо, дорогой Кристоф, — уронил Пауль куда-то в грудь Шнайдеру, шумно втянул носом его запах, прикрыв затем в наслаждении глаза. — Я учился у лучших. Но ты так и не ответил. — Ты тоже, — выгнул бровь Пауль, но Шнайдер неопределенно, почти манерно дернул плечом, и Пауль в очередной раз простил Шнайдеру его почти кокетство, с улыбкой наслаждаясь видом. — Но да, мне нравится покорный ты. До этого я слишком много наблюдал своенравность, чтобы не оценить момент, когда ты вытянулся подо мной и разрешаешь удерживать себя в захвате. Не ответив, Шнайдер медленно начал напрягать руки, постепенно усиливая давление, показывая, что при желании может сбросить ладонь Пауля со своих запястий, что вся покорность — лишь напускное, иллюзия, пыль в глаза Паулю на потеху его самолюбию. Понимание этого — того факта, что Шнайдер просто позволял удерживать себя на одном месте, — вскружило голову, мир завертелся у Пауля перед глазами, он наклонился к самому лицу Шнайдера, зашептал в сладкие губы, задевая их и щекоча обещанием прикосновения: — Что ты задумал? — Не проверишь — не узнаешь. Шнайдер вновь заметно покраснел, но все равно нашел силы лукаво улыбнуться, снова заерзал под Паулем, извиваясь, как юркая змейка, так и норовящая выскользнуть из рук. — Я и сам не верю, что задумал что-то подобное. Но я думаю, ты оценишь. Надеюсь на это, — на последней фразе его голос надломился от неуверенности, и Пауль поспешил разжать пальцы, отпустив руки Шнайдера и потянув затем одну из них вниз, к своему члену. — Думаешь, что мне может что-то не понравиться? — тихо спросил он, пока Шнайдер медленно, почти робко сомкнул пальцы на самой головке, а затем и приласкал напряженный ствол сквозь ткань брюк. — Думаешь, мне может не понравиться что-то, что делаешь ты? Ресницы Шнайдера дрогнули, когда Пауль закончил говорить, и он резко притянул лицо Пауля к себе, вжимаясь в губы горячим, благодарным поцелуем. — Тогда отпусти меня сейчас, — прошептал он, отстранившись, выглядел при этом так уязвимо, что сердце Пауля сделало неприятный кульбит в груди. Приласкав скулу Шнайдера большим пальцем, Пауль со вздохом сожаления скатился с него на кровать, лег на спину и утомленно закрыл рукой глаза, стараясь дышать медленно и глубоко, чтобы хоть как-то унять бешеную пульсацию крови в паху. — Если ты, когда вернешься, обнаружишь мое бездыханное тело, знай — это произошло потому, что сперма из моих яиц попала в кровоток. Оставлять записку и винить во всем тебя я, так уж и быть, не буду, чтобы не ломать тебе жизнь. Но исключительно из великодушия и любви к тебе. — Не драматизируй, — усмехнулся в противовес словам самодовольно Шнайдер, задумался на мгновение, а затем потянулся и мягко погладил член Пауля ладонью вдоль всей длины. Немедленно Пауль схватил с кровати подушку, в отместку запустив ее в дразнящего его паршивца, и Шнайдер рассмеялся, увернувшись. — Где тут ванная? — Одна прям тут, — не глядя Пауль ткнул рукой в угол комнаты, — еще одна для гостей при входе в дом, — но Шнайдер уже не ответил: щелкнул замком на двери и сразу же включил воду. Какое-то время Пауль лежал, особо не шевелясь, с закрытыми глазами задумчиво водил по телу рукой, иногда сжимая яйца. Соблазн подрочить себе был велик, но он сдержался почти без сожаления, понимая, что перебивать себе аппетит фастфудом перед торжественным фуршетом от лучшего шеф-повара в мире было бы неописуемо глупым поступком. А после в его мозгу пронеслась болезненная вспышка догадки, и Пауль даже подскочил с постели, бросив на дверь ванной загнанный взгляд. Оттуда доносился шум воды, прошло уже минут десять, как Шнайдер скрылся в комнате и… Разве не было в сложившейся ситуации одного единственного правильного вывода? Сначала они целуются, ласкают друг друга, Пауль говорит Шнайдеру, что хочет его, осыпает комплиментами и восхищенными взглядами, Шнайдер млеет, отвечая тем же, а затем просит дать ему время и спешит туда, где может побыть в уединении и где есть текущая горячая вода: очищающая и расслабляющая… Пауль почувствовал, как его кинуло в жар: немедленно захотелось вломиться к Шнайдеру, увидеть все своими глазами, и от этого удержаться было уже куда сложнее, чем от мастурбации. Его охватила нервозность, расслабленно лежать и ждать теперь не получалось, и Пауль принялся копошиться в кровати, перекладывая туда-сюда подушки и без конца разглаживая на покрывале складки. Неужели… Неужели Шнайдер готовил сейчас себя? Для Пауля?.. Их тогдашний разговор не завершился ничем определенным: они просто отложили тему до лучших времен, но теперь ни о чем другом думать не получалось. Шнайдер вполне мог решить все в пользу Пауля, но отчего-то радости по этому поводу не ощущалось. Как будто Шнайдер был готов принести себя в жертву, устав слушать вечное нытье Пауля про то, как у него лопаются яйца. Он задумался, пытаясь разобраться в самом себе: действительно ли ему было важно быть со Шнайдером или ему было важно просто пристроить член в тугую крепкую задницу? Шнайдера тогда откровенно задело такое отношение, но он смог отбросить возмущение прочь, дать Паулю время все хорошенько обдумать. Теперь получалось так, что времени уже не осталось, а Пауль так ничего и не надумал… Вскочив на ноги, Пауль принялся мерять шагами комнату. Возбуждение медленно покидало его тело, он почти паниковал, раздумывая, что мог ощущать и ощущал Шнайдер сейчас, когда скользил в себе пальцами, растягивая себя для члена. Для члена Пауля. По всем прикидкам Пауль должен был радоваться, потирать в предвкушении руки и срывать с себя одежду, но сейчас он ощущал только, как у него дрожат руки, а в горле застыло неприятное горькое послевкусие. Он попытался отвлечься, насильно подтащить свои мысли к тому, как все будет происходить: Шнайдер будет сидеть у него на коленях, позволяя любоваться выражением своего лица и движениями бедер? Или встанет на колени сам, открывая Паулю свое тело без стеснения, почти приглашая и полностью доверяясь? Но насильно ничего не получилось: он все равно нервничал, корил себя за недальновидность и узколобость, поэтому когда Шнайдер закрыл воду повисшая тишина была почти оглушающей, вязкой, как смола. Болото, в котором Пауль теперь медленно тонул, ощущая, как с каждой секундой грудь сдавливает все сильнее и кислород по капле покидает его легкие. Он уселся на кровать, почти упав на подкашивающихся от странной усталости ногах, когда дверь ванной открылась и на пороге стоял Шнайдер: без единого клочка одежды, посвежевший, порозовевший и странно напряженный. Пауль молча смотрел на него в ответ едва дыша и не зная, что говорить. От Шнайдера невозможно было отвести взгляд: его немного опавший член приковывал внимание, как и потемневшие точки сосков, и влажные волоски в паху. На красивом лице застыло странное выражение: смесь решительности, предвкушения и одновременно опаски. Он тяжело смотрел на Пауля, медленно приближаясь, пока не остановился у него между ног, посматривая свысока и давая рассмотреть себя в ответ. Завороженный, Пауль протянул руку, несмело прикоснулся пальцами к боку Шнайдера, поглаживая влажную кожу и заглядывая в глаза. — Ты… «Серьезно?», «не должен», «потрясающий», — Пауль думал так много всего, но не смог вытолкнуть из себя ни слова, имея силы лишь любоваться Шнайдером, дышать им, и «ты» повисло в воздухе, говоря все красноречивее любых других фраз. — Ты выглядишь уставшим, — Шнайдер обеспокоенно нахмурился, но Пауль мотнул головой, призывая не переживать по пустякам. Он все еще поглаживал его бок, красивый член был у Пауля перед лицом, и Паулю хотелось поцеловать его и нежную тонкую кожу в паховой складке, и вся эта невообразимая смесь эмоций пугала и дезориентировала его. — Я хочу попросить… «Сделай так, чтобы было не больно»? «Не проси меня впредь о подобном»? Пауль готовился к чему угодно, но не к тому, что услышал. — …Чтобы ты просто посмотрел на меня. И чтобы тебе понравилось, — Шнайдер слабо улыбнулся, мягко подавшись навстречу ласкающей его руке. — Надеюсь, прошу не слишком многого. Что ответить Пауль не знал, поэтому когда Шнайдер отстранился, медленно забрался на постель, упираясь в матрас коленями и неловко перебирая ногами, когда наконец привалился спиной к высоко поднятым подушкам, то просто растерянным взглядом следил за ним, пока сердце замирало от предвкушения и страха одновременно. Расположившись полулежа, Шнайдер медленно развел бедра, шире раскинув в стороны ноги и открывая Паулю вид на свой член, яйца, тонкую ниточку шва, убегающего вниз к темным краям ануса. — Пообещай, что тебе понравится и что ты не будешь ничего предпринимать, прикасаться или просить прикоснуться. Обещаешь? — Шнайдер облизнул губы, неуверенно улыбнулся, и сердце Пауля ухнуло вниз, когда он заметил влажный блеск у Шнайдера в промежности, только спустя долгие несколько секунд понимая, что это блеск смазки. Шнайдер был скользкий у себя между ног, он специально смазал себя и сейчас показывал это Паулю, двигаясь чуть скованно от робости, от чувства сладкого стыда, отголоски которого Пауль видел в уголках нервно поджатых губ. — Обещаю… — хрипло, едва в состоянии выговаривать слова и понимать, что он обещает, бросил Пауль, медленно затем повернулся полностью и уселся напротив, поджав под себя ноги, чтобы ему открывался самый лучший вид, одновременно не веря в то, что сейчас происходило. Шнайдер… Собирался ласкать себя? У Пауля на глазах и ему же на потеху? Или он сам хотел чего-то подобного, а Паулю благосклонно разрешал стать безучастным зрителем? Голова кружилась от обилия мыслей и одновременно их отсутствия, Пауль видел перед собой свою фантазию, ставшую реальностью, такого настоящего сейчас Шнайдера из плоти и крови, горячего, несмело скользнувшего ладонью под яйца, чтобы покружить там вокруг ануса, а затем и протолкнуть внутрь один палец. — Хорошо… — выдохнул Шнайдер, проталкивая палец дальше и сразу же скользя обратно, и было непонятно, просто ли он показывал, что услышал Пауля, или наслаждался происходящим, ощущениями того, как трахал самого себя, мягко растягивая плавными движениями. — Было бы мило, если бы ты принес смазку — я забыл ее в ванной, — улыбнулся Шнайдер, и его глаза медленно пьянели, пока он не переставая покачивал рукой, оттягивая второй в сторону ягодицу, чтобы Паулю было лучше видно. — Обещаю не спешить. На ватных ногах Пауль торопливо скатился с кровати. В ванной было горячо и влажно, он едва соображал, что ему требуется сделать, благо, небольшой флакончик стоял прямо на раковине, бросался в глаза в полупустой сейчас комнате, и Пауль схватил его без необходимости хоть как-то напрягать мозги. Всего его сейчас захватывала лишь одна мысль и одна картина: фривольно раскинувшегося на подушках Шнайдера, скользящего в себе пальцами так, как мог бы скользить член Пауля или какая-нибудь игрушка соответствующего диаметра. Торопливо Пауль вернулся в спальню, снова сел, едва дыша и наблюдая, как расслабленно, почти манерно Шнайдер двигает в себе пальцем, смотря точно ему в глаза. Это был намек, или это было обещание, или это была просто очередная игра, но Пауль с готовностью и удовольствием велся, чувствуя, как возбуждение вновь принимается мучить его, мощно пульсирует в паху горячей кровью. — Ты переживал за мою анальную девственность? — в какой-то момент усмехнулся Шнайдер, двигаясь почти показательно, лишь Паулю назло, как будто больше его заботило то, чтобы свести Пауля с ума, чем получить удовольствие. — Напрасно. У меня не было до тебя мужчин, Пауль Ландерс, членов и пальцев в заднице кроме моих собственных. А теперь, выбросив из головы все глупости и страхи, что мы обсуждали ранее, просто скажи, что тебе нравится то, что ты видишь. — Нравится… На большее Пауль сейчас был неспособен и Шнайдер, прекрасно это понимавший, благосклонно кивнул и самодовольно ухмыльнулся. Перед глазами Пауля то и дело проплывали яркие черные вспышки, пока он смотрел на палец Шнайдера, скользивший уже без усилий. Вперед-назад, вперед, назад, вперед… Голубые глаза обжигали, клеймили Пауля, и теперь он понимал, почему его просили сидеть смирно, побыть хорошим мальчиком — ладони горели от желания прикоснуться к раскаленной коже Шнайдера, от желания добавить к его пальцу свои собственные. Пауль никак не трогал себя, едва шевелился, продолжая судорожно сжимать в руке флакон смазки, но стояло сейчас до боли — и он даже не смел без разрешения приспустить штаны, чтобы член не врезался изнутри в жесткую ширинку. — Лей, — сорванным голосом приказал Шнайдер, тяжело дыша сквозь приоткрытый рот. Сполз с подушек ниже, сильнее выгнулся в пояснице и приподнял задницу, открылся почти приглашающе, не вынимая палец из своего тела. Стройные ноги манили видом острых трогательных коленок, выступающих косточек на тонких щиколотках, нервно поджимавщихся пальцев на длинных ступнях. Спеша подчиниться требовательной просьбе, Пауль придвинулся, открыл флакончик и выдавил прозрачную тягучую жидкость Шнайдеру прямо на руку. Кровь загрохотала в ушах сильнее, когда Шнайдер, почувствовав прохладный поток, без лишних раздумий добавил еще один палец и снова медленно задвигал рукой, гипнотизируя Пауля этим нехитрым, но таким завораживающим движением. Наверно, Паулю стоило сказать что-нибудь: сказать Шнайдеру, какой тот красивый сейчас — с алыми от румянца щеками, дышащий так тяжело и запрокидывающий в изнеможении голову, или что он возбуждает его так сильно, что не получается думать, поинтересоваться, приятно ли ему, чтобы Шнайдер сбивчивым голосом начал описывать Паулю свои ощущения, но сил на это не было совершенно. Только смотреть. Только впитывать вид уже двух пальцев, что без труда скользили внутри, мягко раздвигали темные сморщенные края ануса. Бедра Шнайдера задрожали, когда он нашел подходящий угол, он вскинулся на мгновение, в его вздох примешался мягкий стон, эхом отдавшийся у Пауля в ушах. Шнайдер замер, прислушался к ощущениям, что диктовало ему тело, впился в Пауля темными сейчас глазами, а затем оторвал ступню от постели и неожиданно уперся Паулю в плечо. — Ты слишком близко. Отодвинься. Его голос бархатом прошелся по коже, покалывая и раздражая, Пауль издал неразборчивый звук, послушался — Шнайдер все еще требовательно упирался в него ногой, мягко отталкивая, и это получилось очень естественно, как будто природа создала Пауля Ландерса только для того, чтобы он беспрекословно выполнял приказы захмелевшего Шнайдера, раскинувшегося перед ним сейчас на кровати с влажным блеском в промежности и налившимся кровью членом. Не удержавшись, он поцеловал пальцы у Шнайдера на ноге, а тот неожиданно застонал от прикосновения и качнул рукой почти нервно, принявшись затем двигать ею быстрее. И Пауль поцеловал еще раз, и снова, и снова, смелея, почти наглея, высунул язык, облизнув горячую кожу. Шнайдер добавил третий палец, торопливо задвигал рукой, выскальзывая иногда, кружил блестящими от смазки пальцами вокруг нежной сморщенной кожи и снова погружал их в себя, вскидывался и дрожал. Пауль все еще не смел даже просто вытащить изнывающий и уже болевший член из плена одежды, прикасался губами к ноге, которую Шнайдер закинул ему на плечо, покрывая каждый сантиметр кожи там, где мог дотянуться, поцелуями, Шнайдер трогать свой член будто бы и не думал, сосредоточившись на пальцах, и мягко постанывал от действий Пауля. Происходящее ощущалось странным, но выжигало сознание, все человеческое, что было, чтобы остались только похоть и животные реакции. — Ты такой потрясающий… — уронил Пауль в какой-то момент хриплым голосом, лизнул широко свод его стопы, добиваясь от Шнайдера уже откровенного стона, приласкавшего ухо. — Я не разрешал ничего говорить. И трогать тоже, — резко бросил Шнайдер в ответ, но в его глазах читалось что-то совсем другое и он снова застонал, когда Пауль лизнул его в очередной раз — на этот раз пальцы. Взбрыкнув, он высвободил ногу и уперся ступней Паулю в пах, мягко надавил, вырывая тем самым у Пауля из горла постыдный нетерпеливый скулеж. Этого нехитрого движения хватило, чтобы Пауль, судорожно вцепившись Шнайдеру в щиколотку ладонями и потянув на себя, усилив давление, кончил в два позорных толчка, захлебываясь стонами и ругательствами, восхваляя Шнайдера в полубреду, роняя какие-то бессвязные комплименты, охваченный похотью и острым, почти болезненным возбуждением, которое с толчками спермы никуда не девалось, а лишь трансформировалось во что-то, чему Пауль не мог дать определения. Поплывшим взглядом он видел, что Шнайдер замер на одно долгое мгновение, дрожа всем телом. С пальцами у себя в заднице, смотрел на кончающего Пауля не отрываясь, затем сжал ладонью свой член, провел по нему сомкнутым кулаком, тут же начав задыхаться от стонов, когда сперма мягко потекла ему на живот. Только спустя какое-то время, наполненное дрожью, он утомленно вытянулся на кровати, пытаясь отдышаться, и Пауль лег рядом, без сил привалившись лбом к его плечу. Они лежали так какое-то время, прижимались друг к другу и вслушивались в дыхание. Затем Шнайдер повернулся и они встретились взглядами. В голубых глазах напротив Пауль видел усталость, негу, немой вопрос и отголоски слабого любопытства. — Спасибо, — ответил Пауль на не озвученное, соприкоснулся со Шнайдером лбами, без лишних слов благодаря и за смелость, и за прекрасное зрелище, за то, то Шнайдер был у него — такой, какой есть — самый лучший. Тот прикрыл глаза, наслаждаясь ласкающей его щеку ладонью, и моментально провалился в сон. Следом за ним уснул и Пауль, наскоро избавившись от грязной одежды и обтерев их полотенцем из ванной.