Через черту

Когда Пауль проснулся солнце уже клонилось к закату, и его теплые тяжелого золота лучи затекали в комнату через окно. У них со Шнайдером не было ни времени, ни возможности включить кондиционер, когда они вломились в спальню сплетясь руками и ногами, и теперь в комнате было ощутимо душно. Шевелиться не хотелось, думать тоже, во всем теле томилась приятная усталость, и Пауль повернул голову почти лениво к тому, кто тихо сопел рядом. Шнайдер спал, повернувшись к Паулю спиной, она мерно вздымалась и опускалась от размеренного дыхания. Картина, которую Пауль видел сейчас, дышала умиротворением, и он долго лежал, просто любуясь плавными изгибами шеи и плеча, прислушиваясь к дыханию и любуясь тем, как солнце золотило кожу Шнайдера. В этот момент Пауль думал о том, что хочет провести так очень долго времени, почти всю жизнь, хотя в своем привычном состоянии никогда не останавливался, без остановок двигался вперёд. Всю свою жизнь он бежал: сначала от родителей с их нотациями, потом от обязанностей и букв закона навстречу иллюзии свободы, после — к чему-то, что можно было бы назвать своим, а не общим, будь то квартира, музыка или группа. Пауль никогда не останавливался, будучи слишком деятельным и энергичным, чтобы праздно прожигать время в бессмысленном созерцании. И вдруг, в эту самую минуту, он просто лежал, прислушивался к чужому дыханию и чувствовал себя на редкость безмятежным. Не было нужды занять руки делом, не было необходимости куда-то бежать — Пауль уже был там, куда так отчаянно стремился всю свою жизнь. Медленно он потянулся, желая навсегда запечатлеть в памяти этот момент: он, Шнайдер, тишина и солнце, бессильно соскальзывающее по стеклу. Робко, нерешительно он замер ладонью у Шнайдера над плечом, а затем коснулся теплой кожи, одновременно оставив невесомый поцелуй у того на шее. Шнайдер в ответ недовольно заворчал, заелозил длинным носом по подушке, пока Пауль не отказывал себе в удовольствии лёгких поцелуев, бывших на вкус одновременно солоноватыми и самыми сладкими на свете. — Сегодня по моему плану должен был быть осмотр близлежащих достопримечательностей, — негромко уронил он, с улыбкой рассматривая Шнайдера, сонно хлопающего глазами, мягко касаясь его плеча пальцами. — Поедем? — Не хочу, — капризным голосом протянул Шнайдер, снова зарылся лицом в подушку, и для полной картины не хватало лишь одеяла, которым бы он мог накрыть себя по самую макушку. — Я трахал себя в задницу пальцами, я никуда не пойду. Хочу есть, вина и ничего не делать. — Значит будет еда, вино и ничегонеделание, — с улыбкой ответил Пауль, перевел взгляд ниже, на поясницу и ягодицы Шнайдера, которые сейчас находились прямо у его паха. Соблазн был слишком велик, чтобы оставить его без внимания, и мягко Пауль прикоснулся к Шнайдеру рядом с копчиком, поглаживая и разминая мышцы и кожу. В голове тут же принялись роиться вспышки воспоминаний: блестящая от смазки промежность, пальцы, исчезающие внутри, то, как несмело смыкались мышцы, когда Шнайдер их доставал… — Я могу как-то помочь? — тихо поинтересовался Пауль, не решаясь нахальничать, что на него было очень не похоже. Но Шнайдер сейчас был слишком ленив, переполнен негой и вырывать его из этого состояния бесцеремонными прикосновениями между ягодиц, там, где тянуло мышцы, Паулю не хотелось. — Поцелуешь? — вопросом на вопрос ответил Шнайдер, повернул голову, взглядом затем указал Паулю вниз, на свой зад, давая понять, что тот правильно его понял. — Ну если ты просишь… Голос неожиданно не слушался его, Пауль кашлянул несколько раз, представляя, как касается Шнайдера губами там, где просили. Дальше мысли не шли, и видимо выражение лица Пауля было слишком красноречивым и одновременно комичным, чтобы Шнайдер и дальше мог строить серьезную мину. — Я пошутил! — рассмеялся он, скалясь бешено и довольно, и Пауль от души шлёпнул поганца по бедру, возмущенный таким поведением. — Видел бы ты свое лицо! — На твое лучше полюбуюсь, когда!.. Когда… — Пауль запнулся, пытаясь придумать достойный ответ и не находя его. Кажется, от общества Шнайдера — концентрированного и не разбавленного другими людьми, он размякал, превращаясь во что-то несуразное, по уши влюбленное и не могущее связать и двух слов. — Когда что? — Шнайдер улыбался теперь с хитринкой в уголках довольно сощуренных глаз, смотрел на Пауля отвратительно понятливым взглядом. — Ещё не придумал, — буркнул Пауль, отодвигаясь. — Но когда придумаю непременно сообщу тебе. Он уже хотел было встать с постели и раздобыть им немного еды, но Шнайдер неожиданно поймал его за ладонь, втянул обратно к себе объятия, а затем и мягко поцеловал, зарывшись в волосы ласковыми пальцами. — Принесешь мне перекусить? Он был игривым ручейком, звенящим и тонким потоком воды, блестевшим среди серых и грязных сугробов, лучом света, прошившим мирок Пауля насквозь. В его мире хватало самых разных эмоций и впечатлений, но только Шнайдер был сейчас единственно настоящим и единственно ярким, особенно когда просяще заглядывал в глаза и тёрся о нос Пауля своим. — Конечно. Будешь здесь? — Попытаюсь собраться с силами и перетащиться в гостиную, но ничего не обещаю. Пауль лишь кивнул в ответ, нехотя поднявшись затем с кровати. Штаны и трусы были грязными и их следовало бы закинуть в стирку, но то ли настроение Шнайдера так подействовало на Пауля, то ли общая расслабленность атмосферы, но он тоже поймал «ленивую» волну и делать чего-то сверх не хотелось. Он небрежно махнул рукой на шмотки — в крайнем случае, всегда можно было просто купить новые, вытащив Шнайдера таскаться по торговому центру, как типичные семейные парочки. Пауль усмехнулся себе под нос от фантазий, где он и Шнайдер, переругиваясь и безуспешно пытаясь приструнить беспрестанно кричащего ребенка, выискивают уценеку, шатаясь из магазина в магазин. Слишком поглощенные друг другом и вспыхнувшей страстью, они даже не потрудились забрать из машины сумки, и пришлось выходить из дома, чтобы набросить на себя хоть что-нибудь. Сад мерно дышал, солнце больше не жарило в самую макушку, стыдливо сдавалось теням у самой земли, в листве трещали незнакомые, непривычно звучащие насекомые, тихо плескалась вода в бассейне, и Пауль замер на улице на несколько долгих минут, просто наслаждаясь посвежевшим воздухом и размеренным бегом времени. Мысли то и дело возвращались к событиям недавнего прошлого, в голове всплывали картины, от которых в венах вспыхивал жидкий огонь, и Пауль чувствовал, что улыбается себе под нос очень по-глупому. Устроенное Шнайдером представление, — а иначе, чем представлением, у Пауля назвать произошедшее не получалось — вышло отменным и наверняка уже пустило в Пауле свои корни, он просто не осознал сейчас, какие конкретно. Зато был уверен, что Шнайдер вытворил нечто подобное неспроста, преследуя свои личные цели — и Пауль прощал ему это, понимая, что стал участником игры, исход которой импонировал ему в любом случае. Выиграет он или проиграет — это не имело значения, ведь Пауль в любом случае мог касаться Шнайдера, любоваться им, целовать и получать прикосновения в ответ точно зная, что Шнайдер ни за что не сделает что-то, что может быть заведомо Паулю неприятным. Просто потому, что он был таким человеком: сердобольным, заботливым, нежным, просто потому, что Шнайдер был Шнайдером, кем-то, кого Пауль знал уже столько времени, что даже неприлично было озвучивать, большую часть своей жизни, пусть и продолжал узнавать его день ото дня каждый раз с новой стороны. Пауль занес сумки в дом, натянул первые попавшиеся шорты даже не уверенный, что шорты были выужены из его сумки, заглянул на мгновение в гостиную и усмехнулся после себе под нос, закономерно обнаружив дышащую тишиной комнату. Если Шнайдер и правда планировал выползти из спальни, то он все еще этого не сделал, наверняка продолжая в данный момент сопеть в кровати, зарывшись лицом в подушку и смешно приоткрыв рот. Решив оставить тишину полноправно властвовать в доме и не став включать ни телевизор, ни музыку, Пауль открыл холодильник, раздумывая, что можно было бы приготовить из имеющихся продуктов, любезно оставленных в рамках оговоренного договора аренды. Заморачиваться не хотелось, делать много движений — тоже, и Пауль решил остановиться на сэндвичах с тунцом и свежих овощах. За нарезкой оных его и застал Шнайдер, все же соизволивший стащить себя с кровати. Завернувшись в тонкую простыню, недовольный и странно помятый, он прошлепал по полу босыми ногами, остановившись затем у Пауля за спиной. Положил подбородок на плечо, потерся, заглядывая с любопытством на результаты нехитрого труда. — Тоньше надо резать, я не люблю крупные куски, — мягко хмыкнул он над самым ухом, потерся щекой, поцеловал, мимолетной лаской оттеняя произнесенные едким тоном слова. Его руки обвились у Пауля вокруг талии, Шнайдер прижался теснее — горячий и сильный, сонный, родной, комментирующий кулинарные изыски Пауля таким подчеркнуто капризным тоном, что обижаться на него не хотелось да и не моглось. Пауль почувствовал, как Шнайдер касается его виска носом, понежился в крепких руках, пропуская недовольство мимо ушей и продолжая резать помидоры так, как и резал — просто назло, чтобы Шнайдер не зазнавался. — Обязательно передам ваши пожелания шеф-повару, герр Шнайдер. Если его найду, но по этому поводу у меня имеются определенные сомнения. — Я думал эта хозяюшка в моих шортах и есть шеф-повар. Тот самый новатор с яйцами, жаренными на меду, — теперь Шнайдер уже откровенно веселился, фыркал над ухом и шарил руками у Пауля по телу, поглаживая живот и бока. На изгибе шеи обосновались мягкие губы, и Пауль почувствовал, как по телу прокатилась легкая дрожь, пока кожей он чувствовал тело Шнайдера и хрустящую мягкость простыни. — Выебу, — ответил Пауль, желая поставить насмешничающего нахала на место, извернулся в уютных объятиях, заглянул Шнайдеру в сонные, странно-пьяные сейчас глаза. В этих глазах мягко светилось довольство, нежность и еще что-то, что было свойственно только Шнайдеру: для себя Пауль определял это, как бесконечное желание исподтишка проверять, как далеко простираются установленные границы. Беда только, что со стороны Пауля никаких границ давно не осталось, и кошачье любопытство Шнайдера могло вести его вперед бесконечно. Пауль посмотрел подчеркнуто серьезно, желая обозначить всю свою решительность, но Шнайдер только заулыбался — широко и глупо, как обычно придумав в голове шутку и выжидая подходящий момент, чтобы ее озвучить. — Допрыгни сначала, — наконец, обронил он, ожидая реакции на свои слова с предвкушением, явственно читавшемся на его лице. — Сука, — пораженно выдохнул Пауль, больше играя, чем действительно изумляясь такому удару по самолюбию. Шутки про его рост стали обыденностью и звучали едва ли не чаще, чем критика в адрес друг друга во время записи альбома или просьба подать пиво, сигареты, косяк — нужное подчеркнуть. Шнайдер же, довольный произведенным эффектом, отлепился от него и, посмеиваясь, направился к дивану в гостиной, все же выполнив данное ранее обещание. Там он скрутился в уютный комок в углу, обложившись подушками, и, насколько Пауль мог судить, снова придремал. Во всяком случае Шнайдер тоже решил сохранить царившую тишину, нарушаемую лишь звоном посуды, поэтому телевизор остался молчать, как и стереосистема под потолком, где наверняка была забита какая-нибудь скукота вроде заунывного и ненавязчивого инструментала. — Не хочешь что-нибудь включить? — все же поинтересовался Пауль, когда с нарезкой было закончено, щелкнул кнопкой чайника, пока бросал короткие взгляды на диван. С его позиции было не видно ни кусочка Шнайдера, что невероятно печалило, и Пауль поймал себя на том, что торопится завершить все побыстрее и оказаться рядом. — Мне нравится слушать, как ты возишься, — откликнулся Шнайдер негромко таким тоном, будто Пауль спросил у него, почему солнце светит днем, а не ночью. От услышанного в груди разлилось тепло, и Пауль почувствовал, что совершенно по-глупому улыбается себе под нос. — Только сделай мне зеленый чай, не хочу черный. — «Не хочу черный», — передразнил Пауль, кривляясь, но покорно вернул уже вскрытый пакетик обратно в коробку и достал новый — на этот раз уже зеленый, гадая параллельно, почему с таким удовольствием потакает чужим капризам. Было ли дело в том, что это был Шнайдер, из одежды на котором была лишь тонкая простыня и налет высокомерного удовлетворения на лице? Или все заканчивалось на первой половине фразы, где был только Шнайдер? Что-то подсказывало ему, что именно этот ответ верный, а остальное — лишь блажь, приятное дополнение, не более. Паулю нравилось думать, что с течением времени, когда количество эмоций пойдет на спад, ничего не изменится. Точнее, изменится — трансформируется, примет другую форму, но суть останется той же, и он просто будет любить Шнайдера иначе, чем сейчас, но не менее крепко. Пока он размышлял, чайник как раз закипел, и Пауль залил пакетики кипятком, сгрузил затем тарелки с бутербродами и чашки на поднос, отнес все это добро к кофейному столику. Прямо как завтрак в постель, правда не завтрак и не в постель, но сильно сути это не меняло. Он усмехнулся под нос от странных, но приятных ассоциаций, уселся от Шнайдера неподалеку, рассматривая того — странно нахохлившегося, укутавшегося в простыню по самые плечи, как будто он мерз. — Наконец-то, — буркнул Шнайдер, но улыбнулся, когда потянулся за своей порцией. — Ты там думал о том, как я трахал себя пальцами? Поэтому столько времени лепил два кривых бутерброда? В его голосе слышалась беззлобная насмешка, он потешался над Паулем, покалывал, проверяя на прочность, внимательно следя за реакцией и делая для себя определенные выводы. Паулю было отчасти горько признавать, что бил Шнайдер в самую точку, но лишь отчасти: внезапно ощущать себя уязвимым — уязвимым перед Шнайдером — было приятно. Конечно, Пауль не мог натянуть привычную маску ничего не значащей улыбки, не мог сделать вид, что его никак не задело то представление, что Шнайдер устроил всего несколько часов назад. Еще как задело: воспоминания и ощущения то и дело всплывали в памяти. Хотелось продолжения. Хотелось позволить Шнайдеру мучить себя дальше, дразнить сильнее, потому что Паулю это, черт побери, нравилось, и он хотел быть мучимым, хотел, чтобы Шнайдер делал что-то, а потом самодовольно улыбался, наблюдая за тем, как Пауль едва приходит в себя после произошедшего. — Да ты охуел! — впрочем, совсем терять лицо тоже не хотелось, поэтому Пауль постарался звучать возмущенно и не светить улыбкой. — Я старался между прочим слепить эти два кривых бутерброда и не думать о том, как ты трахал себя пальцами. Иначе бы вернулся в спальню. Это была абсолютная правда. К Шнайдеру тянуло непреодолимо, Пауль представлял у себя в голове, как возвращается в полутемное помещение и забирается тому под бок, обвивает руками и ногами, наслаждаясь жаром кожи, жмется членом к голой заднице, а Шнайдер довольно вздыхает и возится в объятиях, а потом… Потом предлагает… На этом фантазия давала сбой. Хотелось пойти в своих мечтаниях дальше, но как-будто что-то останавливало его, что-то, чего Пауль сам не мог понять и назвать. Легко получалось представить, как Шнайдер вновь скользит в своем теле пальцами, но вот член Пауля в том же месте теперь воображался с трудом, и понять почему не получалось. После произошедшего Паулю стало понятно, что на подготовку требуется время и определенный настрой. Теперь это были не сухие строчки поста в интернете с щепотью анатомических подробностей, не терминология и медицинский снобизм, а реальные ощущения любимого человека, которые Пауль видел в изломе бровей Шнайдера, в том, как тот кривил губы и закатывал глаза почти показательно, демонстрируя себя всего Паулю без стеснения. — И что бы сделал? — вырвав его из размышлений, почти игриво поинтересовался Шнайдер. Склонив голову, он рассматривал Пауля, заискивающе заглядывал в лицо, держа в руке наполовину съеденный сэндвич, и смотрел внимательными глазами, едва заметно закусив губу. — Что бы ты сделал, Пауль? — Я… — Пауль замолчал, не зная, что и какими словами отвечать Шнайдеру. «Я бы обнял тебя»? «Я бы зацеловал тебя»? «Я бы уснул, вдыхая твой запах»? — Я не знаю. Правда, — Пауль слабо улыбался, покачав головой так, будто просил за что-то прощения. — Вряд ли бы что-то с пометкой «18+». Шнайдер в ответ тоже долго молчал. Опустив взгляд, раздумывал, переваривая услышанное, потом вскинул глаза, пронзившие Пауля ледяными иглами. — Почему? Тебе не понравилось? То, что я делал? Он мотнул головой в сторону спальни, звуча почти испуганно, и Пауль поспешил взять руки Шнайдера в свои, отложив в сторону свой и его бутерброды, погладил кожу пальцами в искреннем желании успокоить. — Не думай глупостей, конечно мне понравилось. Взгляд сам собой опустился на ступни Шнайдера, что виднелись из-под края простыни, в голове заплясали воспоминания, как Пауль толкался в них, кончив затем, как перевозбуждённый подросток, и он улыбнулся. Это было приятно. Это было охуенно горячо — то, что Шнайдер делал, то, что он позволил — нет, потребовал — чтобы Пауль смотрел на действо, не отрываясь. Его высокомерие, его приказы прекрасно оттенили общий вкус возбуждения, позволив провалиться на какой-то совершенной иной уровень желания. — И честно говоря я даже не могу подобрать слов, чтобы описать то, насколько сильно мне понравилось и то, каким ты был… Каким ты был. Пауль серьезно посмотрел Шнайдеру в глаза, улавливая мелькавшие у того на лице тени эмоций: после услышанного Шнайдер расслабился, смотрел уже не так настороженно, как еще секунду назад, и даже смущался — по большей части, скорее всего, от воспоминаний, чем от того, что говорил Пауль. — Просто теперь я понимаю, что… Ну… Не понимаю, это неправильное слово: я и так знал, что нужна будет подготовка, что с нахрапу нельзя и не получится, но теперь я осознаю это в полной мере, почти на своей шкуре и… Меня это немного… Ну, не пугает, но заставляет остановиться и хорошенько все продумать. Разработать стратегию захвата. Шутка получилось натянутой и ни к месту, Пауль это понимал, Шнайдер — уловил, заметив его смятение. Какое-то время он серьезно смотрел прямо в глаза, не размыкая их рук, сжимал задумчиво пальцы, затем неловко высвободился и, в два укуса прикончив сэндвич, скользнул к Паулю в объятия, уютно сворнувшись под боком. — Включай телевизор. Плечо Шнайдера удобно упиралась Паулю под мышкой, кожей он чувствовал теплую, чуть колющуюся щеку, от мягких завитков волос приятно тянуло чем-то сладко-цитрусовым, а поперек живота вытянулась длинная сильная рука. И в очередной раз он послушался, хмыкнув себе под нос, оставил на мгновение свою еду и щелкнул пультом, лишь бы на экране мелькали сменяющие друг друга картинки. Шнайдер под боком у него расслабленно замер, обнимая, так и не избавившись от простыни, завернувшись в нее наподобие хламиды, и Пауль поймал себя на том, что старается дышать нарочито расслабленно, опасаясь спугнуть это хрупкое странное ощущение, что возникло между ними сейчас. Как будто они преодолели какой-то барьер, сделали важный шаг вперед, который откатить точно не получится, и Шнайдер в очередной раз решил для себя что-то, что теперь позволяло ему быть ближе, чем сердце, пригревшись у Пауля в руках. Пощелкав экраны, наконец-то Пауль наткнулся на какой-то итальянский фильм, в конечном итоге оставив на экране красивых и страстных персонажей бурно выяснять отношения в черно-белых тонах. Покончив с сэндвичем, потянулся за своим чаем, успевшим порядочно остыть, и Шнайдер в его руках зашевелился, сонно потершись щекой. Пауль чувствовал на себе внимательный взгляд, то, как Шнайдер ненадолго оставил его, чтобы можно было без стеснения движений оставить на столике тарелку и взять в руки чашку, а затем снова вжался близко-близко, обнял так крепко, что дыхание приятно перехватывало. — Я тоже хочу. Дашь попить? — внезапно произнес он, и когда Пауль поймал его взгляд, вытянул губы. Руки при этом расцеплять Шнайдер не спешил, однозначно предлагая поить себя. В голубых глазах плескалась чертовщинка, искрился смех, и Пауль, решив подыграть, набрал в рот немного чая, дернув затем подбородком в предлагающем жесте. — Фу. Шнайдер отвернулся, а Пауль мелко затрясся от смеха, едва не подавившись. — Что именно тебе не понравилось? — проглотив чай, поинтересовался Пауль. Шнайдер в ответ на насмешку зыркнул исподлобья, неодобрительно поджал губы, будто Пауль снова подначивал его, спрятав за спиной порцию критики. — Чай — это неинтересно, — наконец, ответил он, глядя на Пауля с вызовом. До телевизора никому из них не было дела, он бубнил на фоне, освещая их всполохами на экране, и Пауль ощутил покалывающее щекотное ощущение в подушечках пальцев, пока любовался длинными ресницами во вспышках голубоватого света. Шнайдер снова подначивал его, подбивал на что-то, а Пауль с удовольствием велся. Он приблизил свое лицо к лицу Шнайдера, всмотрелся внимательно, пока тот прятался за ресницами, пытаясь сказать что-то без слов. — Ты хотел вина. Какое предпочтешь? Я тебя им напою, — произнес Пауль серьезно, потянул пальцем край простыни, приоткрыв для себя грудь Шнайдера, коротко прикоснулся к гладкой коже в мимолетном ласкающем жесте. В ответ Пауля обожгли голубые глаза. Шнайдер двинул губами задумчиво, отчего их сразу захотелось накрыть своими, улыбнулся затем почти победно, ближе подался на пальцы Пауля телом, выпрашивая внимание и ласку. — А какое мне больше подойдет? Пауль в ответ лишь глухо заворчал от чужого игривого нахальства, крепче сжал в кулаке простынь. Шнайдер откровенно провоцировал его, практически совращал весь вечер, понимая, какое влияние имеет на Пауля, и нисколько не стеснялся наслаждаться этим фактом. — Знаю, что любишь белое, но в этот вечер — определенно красное. И только попробуй снова начать капризничать, когда я приступлю к тебе и алкоголю. Пауль поднялся с дивана, потащил Шнайдера за простынь следом, пока тот усмехался и крепче цеплялся в ткань, чтобы не остаться голым. Этот факт будоражил точно так же, как вид бутылки в руках, которую Пауль схватил со стеллажа: знать, что от голой нежной кожи его отделяет только одна тонкая преграда и руки Шнайдера, которые можно и нужно было сделать безвольными, заставить мышцы в них, во всем его теле дрожать и не слушаться. Предвкушение медленно окутывало тело, покалывало в нервных окончаниях, мир перед глазами подернулся дымкой и когда Пауль жестом заставил Шнайдера сесть на шезлонг у бассейна, сам устроился у него в ногах, от предвкушающей дрожи сводило пальцы. Шнайдер расслабленно вытянулся на нагретом солнцем дереве, продолжая заворачиваться в простынь, небрежно соскальзывающую у него с плеч. Он знал, насколько привлекательно сейчас выглядит, знал, как идет ему закатное солнце — и улыбался, прожигая внимательным предвкушающим взглядом. Лишь на мгновение в красивом лице мелькнула растерянность — когда Пауль заставил Шнайдера раскинуть бедра в стороны, когда пристроился прямо между ними так, чтобы задница Шнайдера упиралась ему в пах. Демонстративно Пауль открыл бутылку Салентино — чернильно-гранатового, терпко-сладкого, так, чтобы Шнайдер видел все, не упустил ни единой детали и того факта, что Пауль не захватил с собой бокалов. — Черный, — потянувшись, Пауль дернул за вьющуюся прядь, падающую Шнайдеру на лоб, купаясь в ожидании, которым светились голубые глаза, — горький, — царапнул пробкой, зажатой в пальцах, Шнайдеру ключицу, тут же накрыв это место губами. — Кружишь мне голову без всякого стеснения. — Потому что это ты, — односложно, тихо откликнулся Шнайдер, внимательно следя за тем, как Пауль покачивал в руках бутылку, заставляя вокруг них витать тяжелый фруктовый аромат вина. — Я бы не стал вести себя так, будь этот кто-то другой. От услышанного признания Пауль утомленно уткнулся лбом Шнайдеру в грудь, обнял рукой крепкое бедро, так удобно лежавшее на его собственном, чувствуя ласковые пальцы в своих волосах. Поза Шнайдера, то, как их тела соприкасались, кружили голову и Пауль уже чувствовал себя пьяным, хотя не сделал ни глотка алкоголя. Несмело он наклонил бутылку, заставляя темное вино тонкой струйкой политься на золотистую гладкую кожу, сразу же вытянул губы, слизывая сладкие капли. Шнайдер под ним ощутимо вздрогнул, прерывисто вздохнул, Пауль почувствовал, как ноги вокруг его талии на мгновение сжались крепче — и снова полил вино, не сколько слизывая его, а сколько зацеловывая мягкую кожу, касаясь губами и языком Шнайдера между грудных мышц, под ними, накрывая соски ртом, чтобы едва ощутимо прихватывать их зубами. Происходящее увлекало, сладкий вкус вина смешивался с солью у Шнайдера на коже, Пауль не мог остановиться, пока покрывал его грудь поцелуями. Края простыни окрасились розовым, Пауль нетерпеливо потянул их в стороны, открыв себе больше кожи Шнайдера, без конца целуя и лизая. От опьянения им — или вином — показалось, что сад умолк, стыдливо утих плеск воды в бассейне, и мир снова сконцентрировался только в Шнайдере, в его потяжелевшем дыхании и том, как нервно его пальцы ворошили Паулю волосы. Отвлеченные мысли кружились вокруг чужих ощущений: что Шнайдер чувствовал и думал сейчас, когда Пауль касался его языком и губами, без стеснения вылизывал, наслаждаясь этим, пока сам Шнайдер в откровенной позе полулежал перед ним? Происходящее вызывало в нем неловкость? Или ему нравилось настолько, что он не думал ни о чем, наслаждаясь вниманием, которое получал? — Вкусно? — раздался над ухом хриплый голос, и, с трудом оторвавшись, Пауль встретился со Шнайдером взглядами. В голубых глазах напротив плясал дьявольский огонь, ощутимая жадность, требовательность, поэтому без лишних слов Пауль потянулся к Шнайдеру с поцелуем, давая слизать вино со своих губ и языка, пока без конца ощупывал и оглаживал крепкий торс, теряя голову. — Так, что не насытиться, — шепнул он в ответ, когда получилось оторваться от сладких губ. Они были сладкими от вина? Или сами по себе? Уже было не важно, мир покачивался и плыл у Пауля перед глазами, кровь мощными толчками билась в сосуды всего тела, и четкими были только яркие и чувственные контуры рта Шнайдера, его золотящаяся от загара шея, когда он показательно откинул голову, подняв подбородок, приглашая Пауля и туда тоже. Вино стекло ему по кадыку, скопилось крохотной лужицей между ключицами, и внезапно эта малость ударила в голову так, что Пауля повело. Крепче он вцепился в бедра Шнайдера руками, подтянул выше и ближе к себе, почувствовал ответное движение, когда Шнайдер обвил его сильнее, пока Пауль, не в силах удержаться, стерпеть, клеймил его шею острыми поцелуями, утопая в феерии вкусов и ощущений. Простыня больше не скрывала тело Шнайдера — лишь прикрывала едва-едва, будоражила сознание небольшими клочками ткани, не дававшими увидеть картину полноценно. — Еще. Хочу еще вина. Поцелуй меня. Шнайдер звучал требовательно, облизывался, стараясь смахнуть языком сладость и липкость — у Пауля даже не возникло мысли сопротивляться приказу. Они встретились губами, Шнайдер вздохнул громче, откровеннее, тоньше Паулю в рот, подтянулся на руках, желая продлить контакт, стать ближе, снова потребовать что-то и чтобы Пауль не смог ему отказать. Пауль в ответ толкнул его обратно на шезлонг, щедро плеснул вина на поджавшийся живот, любуясь тем, как гранатовые потеки огибают ямку пупка, затекают внутрь, стремятся ниже, к разведенным бедрам и члену Шнайдера, мягко обрисованному белой в розовых пятнах тканью. Наклонившись, он прижался ртом к мягкой коже, прикусил складку, чувствуя, как в горле вибрирует рык от того, как Шнайдер просяще вздыхает, дрожит под ним. Ему будет так же хорошо, когда они окажутся в постели с четким намерением оставить неизгладимый след на их телах? Пауль хотел верить, что да. И знал, что постарается сделать так, чтобы Шнайдеру было максимально приятно, чтобы он, как сейчас, терял голову и постанывал, чтобы нетерпеливо ерзал, потому что того, что ему давали сейчас, было уже мало. Мало прикосновений, мало поцелуев, мало контакта кожи с кожей, мало, мало, мало… Пауль накрыл член Шнайдера ладонью, сжал, чувствуя горячий крепкий ствол, Шнайдер отозвался громким довольным стоном, подсказывая, что ему нравится, еще как нравится то, что Пауль сейчас делал. — Я заставлю стонать тебя так же, когда буду трахать. Голос едва слушался Пауля, он чувствовал себя порядком накидавшимся, и было непонятно, в чем дело: в вине или в горячей коже Шнайдера, усиливающей вкусы в миллион раз. — И я буду трахать тебя не потому, что хочу нагнуть, а потому что хочу довести тебя до исступления, сделать так, чтобы тебе было хорошо. Хочу чтобы ты не соображал, о чем просишь, хочу, чтобы скулил, хочу, чтобы слова не мог сказать. Тебя хочу. В такт словам Пауль двигал рукой вдоль члена Шнайдера самыми кончиками пальцев, оставив тот вздыматься под простынею, самого себя превращая видом обрисованного повлажневшей тканью члена в безумца. Он едва соображал, что говорит, слова вылетали изо рта минуя мозг: Пауль просто говорил что-то, пока дразнил Шнайдера, рассеянно сжимал бутылку в руке, совершенно забыв про вино и про игру, лаская извивающееся перед собой тело, любуясь тем, как Шнайдер пошло открывает рот, исторгая стоны без остановки, и утомленно дергает головой, требуя более ощутимых прикосновений. На последнем проблеске сознания, чувствуя напротив своего паха крепкие ягодицы, Пауль полил вино прямо Шнайдеру между бедер, вынуждая ткань мокро хлюпать, прилипнуть плотно к коже, и сжал его член ладонью, заставив забиться в оргазме и проклятиях. Шнайдер еще дрожал, когда Пауль упал сверху, протестующие застонал, заставив скатиться под бок. Подрагивающими пальцами скользнул за резинку шортов, и очень быстро Пауль почувствовал, как пачкает ладонь Шнайдера спермой. Оргазм получился смазанным, как будто разрядка наступила куда раньше, чем к Паулю прикоснулись, как будто ему хватило вида выгибающегося Шнайдера, чтобы кончить. — Пиздец, — подытожил Шнайдер, все еще пытаясь привести в порядок дыхание, и Пауль согласно хмыкнул в ответ, тоже все еще только стараясь дышать спокойнее. — Я не помню, какое было вино на вкус. — Там еще осталось. Двигаться не хотелось, но Пауль заставил себя, потянулся через Шнайдера, подняв с земли бутылку, приложился к ней, а затем протянул Шнайдеру. Тот посмотрел с улыбкой, и Пауль понятливо приложил горлышко к ярким губам, позволив сделать глоток. Лежать вдвоем на одном шезлонге было тесновато, но неожиданно удобно, и какое-то время они приходили в себя и отдыхали, поочередно глотали вино, пьяно посмеиваясь, потому что это было глупо-романтично, слащаво и приятно. — Хочу поплавать, но не хочу лезть в бассейн в сперме и вине, — в какой-то момент произнес Шнайдер капризным голосом, потягиваясь, и брезгливо сдернул с себя мокрую простынь. Пауль лишь улыбнулся, любуясь им, вставшим с шезлонга и довольно щурившимся в закатных лучах, как большой ленивый кот. — Мы разоримся на клининге, если весь наш отпуск пройдет в подобном ключе. Заторможено Пауль осмотрелся: плитка вокруг шезлонга была покрыта красными винными пятнами, и неряшливо лежавшая бутылка только дополняла картину странного пьяного дебоша. — Мой язык в твоем полном распоряжении. И если честно мой член, который вполне способен стереться за две недели, волнует меня больше, чем счет уборщикам. Шнайдер фыркнул, подумав, обтерся относительно сухим краем простыни, а затем нырнул рыбкой в воду, решив оставить слова Пауля без ответа. Пауль же утомленно вытянулся на шезлонге, собираясь присоединиться к Шнайдеру совсем скоро: когда из мышц пропадет приятная слабость — или когда Шнайдер плеснет в него водой.