Через черту

Они уснули в обнимку в одной постели, и положа руку на сердце — это было так же приятно, как заставлять Шнайдера кончать, захлебываясь стонами, так же хорошо, как прикасаться к нему везде, где Паулю хотелось. Крепко прижаться друг к другу, чувствовать сильное тело, слышать дыхание Шнайдера так близко… Во время тура, засыпая в соседних номерах, Пауль мог лишь мечтать о подобном, воображать, как закинет на Шнайдера руку или ногу. Мысль о том, что, проваливаясь в сон, он мог прикасаться к мягкой коже, казалась чем-то недостижимым. Но Пауль вышел из душа, и Шнайдер ждал его, сонно зевая, но старательно не засыпал. Внимательно он проследил за тем, как Пауль вытирает голову, а затем демонстративно улегся на бок, приглашающе и самую каплю издевательски похлопав по второй половине кровати. Пауль почувствовал тогда, как его охватило смятение, почти робость. Было ужасно непривычно понимать, что они будут спать в одной кровати — уже вполне осознанно, и что впредь таких ночей будет еще очень много в их жизнях. Этот факт воспринимался чуть ли не так же остро, как и то, что день ото дня Шнайдер смелел и наглел, намеренно возбуждая Пауля словами или действиями. Раньше такого нахрапистого завоевания от него вряд ли стоило ожидать, теперь же… Теперь же Шнайдер спокойно ждал Пауля в постели и довольно шумно вздохнул ему в шею, стоило только лечь рядом. Они погасили торшер, погрузив комнату в полумрак и тишину, прерываемую только шумом кондиционера. Изначально достав несколько одеял, в какой-то момент Шнайдер плюнул на условности и заскребся к Паулю, прижался — горячий и сильный, сжал в руках почти до боли, и моментально стало тепло и уютно, когда они наконец оказались в объятиях друг друга. — Как ты воспринял те мои слова? — внезапно поинтересовался Пауль. Он прокручивал в голове свои откровения с тех самых пор, как схлынула послеоргазменная нега. Они плескались в бассейне, пока солнце не скрылось за горизонтом окончательно, а вода не стала черной, как и сад, что окружал дом. Потом еще немного посмотрели телевизор, упражняясь в остроумии, комментируя какую-то политическую передачу. Потом Шнайдер жадно сожрал остатки тунца и заявил, что идет принимать ванну, а Пауль, пошутив про водонепроницаемые игрушки, получил подушкой по голове и высокомерное обиженное фырканье. Все это время его одолевали тяжелые размышления: не воспринял ли Шнайдер сказанные в забытьи слова слишком остро, не дал ли мостик установившегося доверия трещину из-за его глупого языка? Пауль был рад и бесконечно благодарен, что Шнайдер смог перестроиться, смог позволить себе откровенно выражать свои желания, что сам теперь проявлял инициативу, слишком часто заставляя мозг Пауля плавиться вместе с яйцами, и лишиться этого было бы очень горько. Даже думать о том, что Шнайдер мог снова закрыться, было больно, Пауль нервничал и накручивал себя, пока тревога не прорвалась наружу. Шнайдер в ответ непонимающе пошевелился, и в полумраке Пауль увидел, как дрогнули его ресницы. На лице Шнайдера лежали неаккуратные мазки света, льющегося с улицы, в полумраке он казался нереальным и каким-то эфемерным, полупрозрачным. Остро захотелось прикоснуться к красивому лицу, почувствовать пальцами фигурно очерченные высокие скулы, и противиться этому желанию Пауль не стал. — В том смысле… Я не имел в виду, что снова думаю о тебе в строго определенном ключе. Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо, — тихо произнес Пауль, поглаживая Шнайдера по щеке, пока тот сонно хлопал глазами, но позволял прикасаться к себе, размеренно сопя носом. — Не обижайся на меня, если вдруг надумал, хорошо? — Я не обижаюсь, — тихо проскрипел тот. Кажется, он уже засыпал, когда Пауль решил помучить его полуночными разговорами, но завозился, придвинувшись ближе, вжался Паулю лицом в шею. — Не особо обратил внимание на то, о чем ты там трепался, если честно, — добавил он, и Пауль хмыкнул, зарылся пальцами в мягкие кудри, с удовольствием принявшись перебирать теплые гладкие пряди. — Был занят другим. В голосе Шнайдера послышалась игривость, ласковое тепло солнца, и Пауль благодарно коснулся губами его переносицы, чувствуя, как его окутывает чужая сонливость, приятный запах, присущий лишь Шнайдеру, и ощущая, как отпускает наконец напряжение, которое только сейчас, когда оно отступало, получилось осознать в полной мере. — Но если уж ты об этом заговорил… Мне любопытно. Как именно ты собираешься воплощать в жизнь свои обещания. В голосе Шнайдера блуждала улыбка, его губы тоже улыбались, когда Пауль прикоснулся и к ним тоже в поцелуе, почувствовав легкий аромат зубной пасты. — Трахать ведь можно и собой, — отстранившись, жарко, с намеком шепнул Шнайдер ему в шею, его плечи затряслись от сдерживаемого смеха, и Пауль коротко хохотнул в ответ, расслабленно вытянулся, прижав любовника к себе крепче. — Спокойной ночи, — уронил он спустя несколько минут молчания, Шнайдер промычал что-то в ответ, уже почти уснув. Пауль сомкнул глаза и мгновенно провалился в сон, чувствуя приятную тяжесть там, где Шнайдер облапил его, щекоча дыханием кожу. Утром он проснулся от запаха жарящегося бекона. Какое-то время лежал, прислушиваясь к ароматам и звукам. Вторая половина кровати была холодной, значит, встал Шнайдер достаточно давно. И поплелся готовить завтрак… Пауль почувствовал, что улыбается почти умилительно. В голове сам собой возник образ Шнайдера: конечно же голого, но при этом в фартуке, сосредоточенно сооружающего что-то за разделочным столом. А уж учитывая, сколько приходилось выслушивать возмущений, когда Шнайдера просили просто почистить картошки… Аромат бекона был почти невероятным благом. Подгоняемый проснувшимся аппетитом, Пауль наскоро умылся и поспешил на кухню. В груди разлилось чванливое удовлетворение, когда он увидел Шнайдера именно в том виде, в каком воображал: фартук на голое тело и умиротворенное, самую каплю недовольное выражение лица. Внимательно Шнайдер смотрел на шкворчащие на сковороде полоски свинины, пока рядом что-то кипело в небольшой кастрюльке. Услышав шаги, он вскинул на Пауля взгляд. Почти тут же его лицо приняло странное виноватое решение, и Шнайдер засуетился, смущаясь непонятно чего. — Главное блюдо на завтрак — ты? — поинтересовался Пауль, подойдя ближе, уселся на высокий стул напротив рабочей зоны, любуясь видом крепких рук и широких плеч, подчеркнутых тонкими лямками фартука. Шнайдер умилительно покраснел, и Пауль в который раз поразился тому, как человек, что сейчас стоял напротив него и все эти дни вытворявший своим ртом, руками и телом совершенно потрясающие вещи, мог смущаться каких-то малозначительных на первый взгляд вещей. Малозначительных для остальных, но только не для самого Шнайдера. Это было странно, но по своему мило, и Пауль принес бы весь мир в жертву, если вдруг Шнайдер утратил эту свою способность, если бы это позволило вернуть все так, как было. — Так картофельного салата захотелось… Не смог сопротивляться. Я там немного перекопал кладовую, пока искал картошку, — поведал Шнайдер, смотря на Пауля сконфуженно и игнорируя первоначальный вопрос. Нервно подергал фартук на себе, не зная, куда деть руки, и Пауль, полюбовавшись им таким, резко притянул к себе, крепко поцеловав. — Мне достался самый сладкий кусочек штруделя. Не могу дождаться, когда можно будет перейти к десерту, — шепнул он Шнайдеру в губы, и тот наконец-то улыбнулся, довольно и расслабленно вздохнув. — Намекаешь на мои кулинарные навыки? Он сощурил светлые глаза, замер чуть более расслабленно, уперевшись ладонями в стол и смотря на Пауля с вызовом и довольством одновременно. — Думаю, что картофельный салат сложно испортить. А еще что ты чересчур строг к себе. Ты нормально готовишь… Когда не швыряешься в меня сотейниками, — привычно увязнув взглядом в сильных мышцах рук Шнайдера, откликнулся Пауль почти не думая, пока в голове проносились картины прошлого. Это было далекое, еще из прошлой жизни Рождество, Шнайдер старательно лепил штоллен, имел неосторожность оставить его без присмотра на двадцать минут, а когда вернулся на кухню получил на сдачу за старания крошки и порцию критики. Без зазрения совести Пауль и Флаке сожрали его творение в один присест, не подумав о товарище, а Пауль еще и проехался катком по чужому самомнению, не оставив без внимания сыроватое внутри тесто и перебор с цукатами. После этого случая Шнайдер долго еще ничего не готовил, с криками сбегая с кухни каждый раз, когда там обосновывалась группа за сооружением нехитрых перекусов. Раньше Пауль счел бы эту историю смешной, еще чуть раньше — поучительной. Сейчас ему было неловко перед Шнайдером за еще одну причину относиться к нему настороженно. — О, — Шнайдер только выгнул брови, видимо, вспомнив с Паулем одну и ту же историю на двоих, и Пауль ощутил прилив неловкости. — Я помогу. Картошка сварилась? Благо, Шнайдер отвлекся от неприятной темы, с сосредоточенным лицом потыкал ножом в клубни, кивнул и вытащил овощи на разделочную доску, шипя от того, какие они горячие. Как только последняя картофелина оказалась выужена из кастрюльки, Пауль поймал его ладонь в свои, подул на пальцы, а затем и коснулся игриво обожженных подушечек языком. — Пусть у кошечки не болит, у собачки не болит, у Рихарда… Болит, а у Шнайдера не болит, — веселясь, подытожил Пауль, любуясь крепкой ладонью. Рассмеявшись, Шнайдер отнял руку, которую Пауль отпустил почти с сожалением, выключил и кастрюлю, и сковороду, а затем подвинул к Паулю ближе доску и нож, без слов прося помочь с нарезкой. — Твой элитный флирт с Рихардом меня поражает. Его здесь даже нет, а ты все равно о нем думаешь. Мне начинать ревновать или у вас все несерьезно? — теперь Шнайдер веселился, неловко, но старательно перемешивая горчицу и масло для заправки. Лук он уже успел нарезать и сгрузить в глубокую миску, и отстраненно Пауль подумал о том, что помимо кладовой Шнайдер наверняка перевернул все верх дном еще и в шкафчиках на кухне. За клининг точно придется выложить кругленькую сумму. — Просто одна ничего не значащая ночь, тебе не о чем беспокоиться, — поддержал он шутку, осторожно очищая картошку от кожуры и ощущая удивительное, почти непривычное умиротворение, когда он вот так просто сидел со Шнайдером на кухне и они вместе готовили завтрак, как женатая парочка. Пауль посмаковал эту мысль и пришел в итоге к выводу, что ему нравится идея. Быть со Шнайдером как двое давно женатых супругов, переругиваться, ходить в магазин за полотенцами для кухни, готовить вместе, смотреть телевизор и пить вино. И трахаться так, чтобы дымился член. Пауль почувствовал, что снова улыбается: конечно же в голове всплыли воспоминания прошлого дня. Пустая бутылка так до сих пор и лежала рядом с шезлонгом, а грязные брюки Пауля — неряшливым комом в углу спальни. Странно, что Шнайдер ничего не сказал ему по этому поводу — обычно именно он был блюстителем порядка и дисциплины, раздавал едкие комментарии о свинстве всем желающим и не очень желающим. — Давай поженимся, — неожиданно даже для самого себя выпалил Пауль, поднял взгляд на Шнайдера, наткнулся на его ответный — внимательный, пытливый, такой, какой умел делать только он, вынимая из Пауля всю душу и все постыдные секреты. — Давай, — легко согласился Шнайдер. — Если ответишь на один вопрос, — тут же добавил он, не прекращая пронзительно смотреть так, что Пауль чувствовал себя виноватым и никак не мог понять, что и когда он успел сделать неправильно. — Хорошо, — он непонимающе моргнул, гадая, в чем причина такой внезапной смены настроения. Шнайдер все еще впивался в него глазами, закусил затем губу, будто не решаясь произнести то, что крутилось на языке. Догадка остро пронзила Пауля, и он почувствовал, как тревога отпустила, а в груди запузырился смех. — Рихард, да? У меня с ним ничего не было, уверяю тебя, — произнес он, видя, что Шнайдер с каждым мгновением накручивает себя все сильнее и даже начинает злиться от неуместного веселья. Плечи Шнайдера, до этого напряженные, после прозвучавших слов расслабленно опустились, и он снова смущенно покраснел. — Прости. Пауль не обижался. Наверно, он подумал бы то же самое, если бы двое его коллег постоянно спорили до хрипоты по любому поводу, услышав подобную неоднозначную шутку от одного из участников вызывающей подозрение парочки. Шнайдер выглядел слишком умилительно с порозовевшими ушами, чтобы на него можно было всерьез обижаться. — А у тебя? — спросил он, чтобы сбросить напряжение после неприятного разговора. Теперь уши Шнайдера были заметно красными, и Пауль рассмеялся, чувствуя, как его брови ползут вверх от изумления. — Да ладно? Расскажи мне, я не воспринимаю Рихарда как сексуальный объект, чтобы всерьез к нему ревновать. — Целовались, — скованным голосом уронил Шнайдер, отвернулся, всего себя посвятив нарезке успевшего остыть бекона — все равно горчицу с маслом он успел смешать практически до состояния крема, пока они выясняли очередные любопытные подробности друг о друге. — Понравилось? — теперь Пауль чувствовал, что улыбается лукаво. Возможно, подначивать Шнайдера не стоило, но удержаться было выше его сил. Хотелось вывести его на эмоции, а затем сгрести в охапку и глубоко поцеловать, чтобы не думал больше ни о чем, постепенно подчинялся рукам и губам Пауля, обмякнув всем телом. Голым, упакованным лишь в фартук, телом. — Заткнись! Шнайдер вспыхнул, прозвучав уязвимо, и Пауль поймал его руку своей, сжал, удержав на месте, на этот раз серьезно посмотрел в голубые глаза, наполненные смятением, чтобы обозначить, что он рядом и что никуда не денется, что бы Шнайдер себе не решил. И если вдруг судьба будет к Паулю неблагосклонна — он не перестанет любить и быть рядом. — Я ведь сказал, что мне не важно, кто был до меня. Я только лишь хочу быть последним, пусть и знаю, что любви в твоем сердце хватит и на меня, и на Рихарда, и на весь этот чертов мир. Он улыбнулся, поглаживая ладонь Шнайдера пальцем, почувствовал, как она постепенно расслабляется, а сам Шнайдер успокаивается. Тот отрывисто кивнул, принимая слова Пауля, посмотрел благодарно, пока — Пауль был уверен в этом — в кудрявой голове снова роились миллионы мыслей. — Это были пьяные поцелуи и мне понравилось, — тихо ответил Шнайдер, наконец окончательно отмерев. — Но я знаю, что для Рихарда это были просто поцелуи, поэтому утром не стал развивать тему и просто забыл об этом. — А для тебя? Для тебя это были просто поцелуи? — отпускать руку Шнайдера не хотелось — Пауль и не отпускал, невесомо ласкал кожу и внимательно смотрел на Шнайдера, подмечая каждый отголосок сложных эмоций, что сейчас выражало его лицо. Он снова был уязвимым, открывал Паулю нежное нутро, слепо доверяясь, и горло перехватывало от такой доверчивости, от того, что эта доверчивость была вручена прямо Паулю в руки. Он был полон решимости сохранить ее, как самую хрупкую и прекрасную хрустальную статуэтку в мире. — Для меня это была крупица человеческого тепла, которого мне тогда так не хватало. Это были самые первые репетиции, притирка между мной, им и Оливером, даже Тилль еще не бубнил под одеялом в микрофон, я только ушел, и… — Не продолжай, если не хочешь, — уловив паузу, произнес Пауль, и Шнайдер замолчал, благодарно вздохнув. Пауль говорить тоже ничего не стал — просто без слов находился рядом. Сейчас уже рядом, но в горле все равно горчило от понимания, что тот эмоциональный раздрай, что тогда ощущал Шнайдер, был обусловлен в том числе и его, Пауля, поступками. Они неплохо провели время вдвоем в Луизиане во время Марди Гра, вернулись в Берлин вполне настроенные на дальнейшую совместную работу, а потом Пауль как обычно все испортил. — У меня были пьяные поцелуи с Тиллем. И Флаке. И мне не понравилось целоваться ни с первым, ни со вторым, — признался Пауль просто чтобы отвлечь Шнайдера. Тот отреагировал не сразу, но когда смысл слов дошел — удивленно вздернул брови. — Правда поцелуй с Флаке я толком и не помню, потому что был в говно, а вот Тилль целовал так, как будто хотел сожрать. Так что если тебе понравилось целоваться с Рихардом — это хорошо. Учитывая это, я обещаю тебе быть к нему более благосклонным. — Какое великодушие, — усмехнулся Шнайдер, но расслабился. Они снова вернулись к картофельному салату — все равно картошка успела прилично остыть за время откровенных признаний и нарезать ее не составило никакого труда. — Надеюсь только, что я целуюсь лучше Рихарда, — все же не удержался Пауль, посмотрел на Шнайдера исподтишка, наткнувшись на ответный насмешливый взгляд. — Есть несколько нюансов, которые я бы хотел, чтобы ты доработал, но в целом… Не дав Шнайдеру договорить, Пауль притянул его к себе за грудки, поцеловал так, как хотел поцеловать все это утро — глубоко и чувственно, добившись довольного вздоха в свой рот. — …да, — шепнул Шнайдер, когда они наконец оторвались друг от друга, оставшись близко-близко и соприкасались носами. Простое на выдохе «да» почти что окрылило, и Пауль довольный закончил с картошкой в два счета, пока Шнайдер точно так же споро окончательно расправился с беконом и зеленью для салата. Наконец, смешав все в миске, они сели завтракать, и от чашки кофе, который любезно заварил для него Шнайдер, щелкнув кофемашиной, Пауль был готов заурчать, как и от теплого сытного салата, получившегося очень даже сносным. — Спасибо, что не дал умереть голодной смертью, — доев, довольный Пауль вскочил из-за стола, обошел его и обнял Шнайдера, наконец-то запустив руки тому под фартук, чтобы огладить везде, где тот был сейчас согласен давать гладить. — Расти большой, — усмехнулся Шнайдер, но против рук никак возражать не спешил, наоборот, откинулся на Пауля и выгнулся, разминая мышцы, потягиваясь прямо в руках и довольно жмурясь. — Пойду ополоснусь — я весь воняю беконом и уксусом. — Русалочка, — шутливо Пауль подергал Шнайдера за длинную вьющуюся прядь, не желая выпускать из рук. — Смотри не обратись морской пеной, не то я буду очень горько плакать. Он все же разомкнул объятия, позволив Шнайдеру вывернуться из своих рук, не отказал себе в удовольствии шлепнуть по крепкой заднице, по которой почти кокетливо скользили длинные завязки фартука. Ответом Шнайдер его не удостоил, скрывшись в спальне, и Пауль, заварив себе еще чашечку кофе, выполз на улицу, подставив солнцу лицо. Потоптавшись на месте, все же поднял и отнес пустую бутылку в мусорное ведро, снова вернулся на улицу и удобно расположился на шезлонге, где вчера они развлекались со Шнайдером. Было странно осознавать, что он сейчас спокойно сидел и потягивал кофе на том самом месте, где Шнайдер дрожал и стонал, кончая в его руках. В этом ощущалось что-то очень притягательное и отдаленно возбуждающее, и Пауль усмехнулся себе под нос, раздумывая о том, будет ли странно, если у него будет вставать от взгляда на обычные на первый взгляд предметы. Со Шнайдером в поле видимости, наверное, ни у кого не должно было возникнуть вопросов. Неспешно он потягивал кофе, наслаждаясь щебетом птиц, чирикающих где-то совсем рядом под крышей дома, когда наконец-то показался Шнайдер, успевший освежиться и, к некоторому сожалению Пауля, натянуть шорты. Впрочем, поразмыслив Пауль пришел к выводу, что одежда на Шнайдере была не такой уж и плохой идеей — так на него хотя бы получалось смотреть и реагировать спокойно. Относительно, конечно, — слишком уж шорты были короткими, чтобы всерьез не любоваться длинными стройными ногами. Потоптавшись на пороге, наконец Шнайдер направился к нему, лег на соседний шезлонг, повернул затем к Паулю голову, молча рассматривая какое-то время. — Мне скучно, — наконец возвестил он. — Придумай что-нибудь. — Мы все еще можем поехать и пошататься по Отранто, — с улыбкой ответил Пауль, одновременно понимая, что предложение Шнайдера не впечатлит: слишком уж хорошо ему было знакомо это капризное выражение лица, когда Шнайдер сам не знал, чего хотел. Обычно в таких ситуациях Пауль тащил его по барам, и в процессе очередного конфликта с пьяными байкерами идея интересного времяпрепровождения рождалась сама собой. Сейчас же что-то подсказывало Паулю, что даже эта затея будет воспринята в штыки и Шнайдер продолжит нудеть, пока не найдет, чем себя занять. — Нет, — предсказуемо недовольно скривился Шнайдер. — Достопримечательности это хорошо, но сейчас я не хочу. — В городе должен быть кинотеатр, пошли в кино. — Нет. — Закажем морскую прогулку? — Не хочу вонять водорослями. — Поныряем у скал? — Морская соль портит мои волосы. — Музей? Ресторан на смотровой площадке с видом на залив? Украдем рыбацкую лодку и утопим ее? Пауль засыпал Шнайдера предложениями, веселясь, тот фыркал и качал головой, уворачиваясь от пулеметной очереди из слов. — Потрахаемся? — наконец, быстро выпалил Пауль, не дав Шнайдеру опомнится, и тот подавился очередным отказом, обжег внимательным взглядом, после чего, подхватив себя под колени, задрал ноги и согнулся, выставив кверху задницу в приглашающей откровенной позе. — Сделай так и я подумаю. — Я тебя сейчас в твоих чудесных шортиках в бассейн спихну. Шнайдер рассмеялся в ответ, снова вытянул ноги и издал скучающий стон. — А моя установка здесь? — внезапно поинтересовался он, на что Пауль рассеяно пожал плечами. Инструменты на виллу он доставить не просил, и сейчас в доме не было ни единого отголоска, напоминавшего, что они являлись участниками всемирно известной группы. — Ты не наигрался за тур? Нет. Шнайдер в ответ внимательно глянул, после недоверчиво и опасно сощурил светлые глаза, даже сел, чтобы смотреть на Пауля еще более внушительно. Его тяжелое красноречивое молчание было более чем говорящим, и Пауль постарался вздохнуть как можно более незаметно, понимая, что стратил в этом вопросе. — Ох, боже… Я куплю тебе барабаны, только не смотри на меня так. Шнайдер просьбе не внял, продолжил буравить взглядом, недовольно кривя уголок губ. Он выглядел по-настоящему раздосадованным, и чем больше Пауль думал об этом, тем сильнее понимал, что действительно многого лишил и его, и себя. Как минимум вида Шнайдера за установкой, особенно под конец его разминки, когда он входил во вкус и начинал откровенно наслаждаться игрой, а не просто тренироваться. — Хочешь послушать мое недовольство по поводу той хуйни, которую — если — получится купить в маленьком туристическом городке южного захолустья Италии? — едко поинтересовался Шнайдер, криво ухмыльнулся, посмотрев на Пауля почти с жалостью. — А ты прямо-таки мазохист, не подозревал в тебе таких наклонностей. Он поднялся на ноги, поколебался мгновение, будто решаясь, а затем приблизился к шезлонгу Пауля и наконец сел сверху ему на бедра, вдавив в деревянное покрытие весом и выражением суровой неотвратимости на своем лице. Привычно Пауль задохнулся, рефлекторно опустил ладони Шнайдеру на бока, погладив изгибы талии и бедер, смотря на Шнайдера, как он подозревал, бесконечно влюбленными глазами. Снова его провоцировали, снова Шнайдер беззастенчиво пользовался своей привлекательностью, а Пауль нисколько не возражал. — Если хочешь быть отшлепанным — серьезно, просто попроси. Пауль в ответ рассмеялся, с удовольствием прикасаясь к Шнайдеру и ощущая себя обитателем золотой клетки: вырваться из-под тяжелого тела не получалось, да и не хотелось, наоборот, Пауль был готов нести какую угодно чушь, лишь бы продлить те мгновения, когда Шнайдер сидел у него на бедрах, упираясь ладонями в грудь, и смотрел свысока так требовательно и недовольно. — У нас впереди вся жизнь, чтобы ты узнал о моих предпочтениях все. Я и расскажу, и покажу. И так, для справки: мне нравится слушать твое недовольство. Я называю это «мазошнайдерохист». — Это не повод специально выводить меня из себя, — покачал Шнайдер головой, но расслабился, как будто смиряясь с тем, какой Пауль идиот, как смирялся каждый раз вот уже больше десяти лет. — Ещё какой. Знал бы ты, как привлекательно выглядишь, когда бесишься. Стоит мне услышать родное «Что вы делаете, идиоты?!» как у меня встаёт член. Пауль веселился, Шнайдер — опасно щурил светлые глаза и, не выдержав, Пауль потянул того на себя, заставив распластаться сверху, чтобы можно было поцеловать капризные губы. — Меняй шортики на что-нибудь поприличнее, детка. Мы едем в Отранто, — шепнул Пауль, когда наконец смог оторваться, погладил широкие плечи ладонями. Шнайдер выглядел разомлевшим и куда более добрым, чем еще минуту назад, и Пауль улыбнулся с намеком, который не могли не прочитать.