Через черту

Через полчаса они уже ехали по трассе в сторону города. То и дело Пауль косился на Шнайдера, почти не скучая по голому торсу и шортам, потому что светлая рубашка и свободные классического кроя брюки с таким же пиджаком так удивительно шли поганцу, что от него невозможно было оторвать взгляд. — Смотрю на тебя и хочется мороженого, — не удержался Пауль, когда они наконец смогли найти свободное парковочное место неподалеку от исторического центра города. — Такого же сливочного и сладкого, как ты. — Ты искренне хочешь порадовать меня комплиментом или просто заранее задабриваешь, понимая бессмысленность затеи с барабанами? Шнайдер усмехнулся, привалился к крылу машины бедром, пока Пауль возвращал на место крышу и пытался совладать с замком. Белые стены домов выглядывали из-за остатков крепостной стены, ограничивающей парковку с одной стороны, выщербленные древние камни дышали многовековой историей и Шнайдер смотрелся удивительно гармонично на фоне хитросплетений узких улочек. Плавный и окутанный контрастом яркого солнца и густой тени какого-то вьющегося растения, карабкающегося по стене, он вполне мог бы быть натурщиком местного скульптора или художника, чтобы после пронзительно, осуждающе взирать на Пауля со стен древних фресок и резных фасадов храмов. — И то, и другое, — ответил он, наконец заперев машину, подошёл ближе, любуясь точеными, любовно вылепленными природой чертами лица. — Ты сейчас как никогда напоминаешь мне ангела. Правда, с очень греховными губами. Так и хочется писать твою обнаженную натуру в маленькой комнатке под самым чердаком, — доверительным шепотом поделился он, беззастенчиво наслаждаясь. Не удержавшись, Пауль потянулся рукой к так манящим его изгибам рта Шнайдера, заворожённый лукавством и самодовольством, что они скрывали, но на полпути его ладонь перехватили, и Шнайдер коротко поцеловал его пальцы. Кажется, жертву Пауля принимали, и Шнайдер соглашался быть задобренным — хотя бы на какое-то время. — Идем, подлиза, — усмехнулся он, пока в голубых глазах плясали чертики и нескрываемое удовольствие. Шнайдер землел от комплимента, потащил Пауля за собой, на мгновение переплел их пальцы, и когда над их головами сомкнулись стены низких белокаменных домов с маленькими балкончиками выглядел так, словно всегда жил именно здесь — свободный и смешливый повеса, круживший женщинам головы и играючи побеждавший в дуэлях. В воздухе витали ароматы моря, готовящейся еды, нагретых солнцем далеких скал и пылающих костров, слышался иллюзорный трепет парусов на ветру и звон мечей сражений прошлого, Пауль чувствовал себя пьяным и счастливым, пока они неспешно петляли от поворота к повороту, в какой-то момент безнадежно заблудившись и не испытывая по этому поводу никаких сожалений. К домам лепились маленькие лавочки с сувенирами, аптеки с травами, не поменявшиеся ни на йоту с момента, как были открыты, ресторанчики и совсем крошечные прилавки с сырами и домашними винами. В людской толчее было удобно держаться за руки, на них никто не обращал внимания, лишь раздавались зазывающие крики торговцев, заставлявшие посмеиваться от настойчивости и экспрессии. Повинуясь порыву, они забрели в небольшой магазинчик со всякими сувенирами и полудрагоценными украшениями, и Паулю в глаза бросилась цепочка с крупными замысловатого плетения звеньями. Было глупо, наверное, покупать ее Шнайдеру, но удержаться он не смог: слишком уж выгодно металл с серебряным напылением смотрелся на длинной шее, когда он защелкнул застежку у Шнайдера на затылке, слишком смущенная и довольная улыбка расцвела на греховных губах. — Хочу, чтобы эта прелесть болталась у меня перед носом, когда мы окажемся в постели, — пошутил, но не пошутил Пауль, и Шнайдер, возмущенно поджав губы, шлепнул его по руке, но возражать не стал и то и дело касался цепочки пальцами, улыбался себе под нос задумчиво каким-то своим мыслям. В какой-то момент они незаметно для самих себя оказались на набережной, с которой к воде и полосе песчаного пляжа вели узкие каменные лестницы. В заливе, мерно покачиваясь на мелких волнах, выстроились стройными белоснежными рядами яхты и небольшие кораблики, вдалеке как раз причаливал корабль побольше, и вид бескрайней синей глади, переливающейся на солнце золотом, внезапно захватил их, заставив остановиться у парапета и долго всматриваться в далёкий горизонт, за которым лежало что-то неизведанное. — Ладно, быть может, украсть лодку не такая уж и плохая идея, — Шнайдер бросил на Пауля лукавый взгляд, заставив рассмеяться. — Потерпи до темноты, радость моя, и мы обязательно наследим еще и в Отранто. После тесноты городских улиц свежий морской бриз был как нельзя кстати, ветер мягко трепал волосы Шнайдера, заставлял воротник рубашки поглаживать кожу шеи, и голова у Пауля закружилась от увиденного и соли, осевшей на губах. В этой ситуации не было ничего более естественного, чем положить ладонь Шнайдеру на поясницу, погладить сквозь слои ткани, добиваясь внимательного, благосклонного взгляда. Он стоял, уперевшись локтями в каменные перила, и выглядел таким красивым с напряженными плечами и отставленными бедрами, что Пауль чувствовал себя счастливым только потому, что был сейчас рядом со Шнайдером здесь, на юге Италии, и имел возможность любоваться им единолично. Шнайдер сменил позу, подставил теперь солнцу лицо вместо спины, толкнул игриво бедром, то ли говоря прекратить, то ли призывая не останавливаться — в любом случае это было не важно, ведь у Пауля в любом случае все еще оставалась возможность просто украсть Шнайдера, отвезти на виллу и снова владеть им, властвовать безраздельно в одиночку, не считаясь больше ни с кем. Во многом потому, что Шнайдер позволял ему так думать и делать, не выказывая протестов, наслаждаясь вниманием к самому себе. — Прогуляемся? — кивнул Пауль на набережную. — Может, все же найдем магазин с инструментами. А если нет — я и правда закажу тебе все, что пожелаешь, из Рима или Милана. — Все, что пожелаю… — задумчиво протянул Шнайдер, самодовольно усмехнулся, высокомерно откинув голову, и Пауль почувствовал, что смущается и краснеет, понимая, о чем думает Шнайдер и понимая, что тот понимает, о чем думает сам Пауль. — Все же склоняюсь к мысли, что это будет в нашей спальне. Как минимум потому, что не готов делиться видом тебя, так бессовестно флиртующего, даже с птицами и облаками на небе, — буркнул Пауль, схватил Шнайдера за ладонь и потащил за собой, слыша, как тот посмеивается. — Получается, мы все же старперы. Или ты, — поддел Пауля Шнайдер, поравнявшись с ним, с улыбкой заглянув в лицо. — Спальня… — он подчеркнуто картинно покачал головой в притворной грусти. — А как же дух авантюризма? — Не будь вы таким красивым и обольстительным, я рассмотрел бы ваш протест, герр Шнайдер, но увы и ах… Спальня, так спальня. А что? Удобно, мягко, все под рукой, мухи не кусают, — будто сам с собой общался Пауль, пока Шнайдер со смехом наворачивал вокруг него круги, прислушиваясь к бубнежу. — Ты ведь… Согласен? Пауль даже остановился, когда в голове мелькнула мысль, что Шнайдер вновь мог расценить такую категоричность как посягательство на свою свободу, но тот просто пожал плечами, тоже остановился, посмотрев Паулю прямо в глаза. — Согласен. Это уже потом можно будет экспериментировать, но первый раз… — Блять, нет, я не готов это обсуждать посреди улицы — ткань моих штанов слишком тонкая, — перебил его Пауль, потому что его мысли уже были в спальне, а поперек кровати лежал зацелованный и изнывающий Шнайдер, которого хотелось поцеловать одновременно везде, оказаться везде на его теле и позволить оказаться на своем, чтобы слиться в единое целое. — Почти не узнаю тебя, — едва ли не промурлыкал Шнайдер, лукаво изогнув губы. — А как же провокации, мистер Провокация? Пауль серьезно и тяжело посмотрел в смеющиеся сейчас голубые глаза, сделал шаг вперед, сократив между ними расстояние, и твердо произнес, не прерывая зрительного контакта: — Ты победил. Шнайдер какое-то время смотрел на него растерянно, после дрогнул ресницами, нерешительно приоткрыв рот, и эти расслабленные красивые губы, изогнутые так круто и прихотливо, немедленно захотелось накрыть своими. — Ты победил, — повторил Пауль. — Перепровокатировал меня. Мне нечем с тобой сражаться, все силы на твое соблазнение я потратил задолго до того, как мы оказались здесь. Все, что я могу и хочу сейчас сделать — это сдаться не милость победителя. Тебе сдаться. Хотелось бы Паулю все обернуть в шутку, но беда была в том, что он не шутил, наоборот, был серьезен так, как редко бывал. Удивительно или нет, но большая часть таких моментов серьезности принадлежала Шнайдеру. Когда Пауль целовал его под грозовыми порывами, наконец-то озвучив все то, в чем они увязли, раньше, когда прямо попросил дать ещё один шанс, чтобы суметь стать Шнайдеру другом, позже, когда откровенно признался, что у него лопаются яйца от одного на Шнайдера взгляда и что он мечтает оказаться с ним в одной постели… Каждый раз, когда Пауль несмело приоткрывал створки души, рядом незримо или осязаемо присутствовал Шнайдер, являясь причиной или следствием этой откровенности. Так было и сейчас, и Шнайдер снова отреагировал так, как мог отреагировать, наверно, только он в ответ на несерьезные слова, наполненные серьезностью — потянулся и поцеловал без оглядки на всех, кто сейчас прогуливался по набережной или ждал клиентов в раскрытых дверях магазинчиков. — Победить приятно, но проиграть тебе ещё приятнее. Ведь мы все же оказались здесь, и это твоя заслуга, — тихо шепнул он, отстранившись, улыбнулся мягко и ласково. В голубых глазах светилась осязаемая нежность, благодарность, что-то еще, что Пауль бы робко охарактеризовал как любовь. — Спасибо, — так же тихо ответил он, и после они шли рядом молча, иногда соприкасались плечами, чтобы чувствовать друг друга, знать, что они действительно вместе, вдвоем — на залитой солнцем набережной и с сердцами, наполненными любовью. Удивительно, но на одной из вывесок обнаружилось изображение скрипки и, недоверчиво переглянувшись, не веря своей удаче, они зашли внутрь. Это и правда был магазин музыкальных инструментов — крошечный и тесный. Пауль замер у стенда с гитарами, со смешками рассматривая и трогая акустические гитары местных мастеров, пока Шнайдер с консультантом скрылись на таком же крошечном складе, потому что в зале места даже для пэдов не нашлось. Вскоре Шнайдер вернулся, улыбаясь вполне удовлетворенно, а молодой продавец кинулся за стойку оформлять покупку, которая наверняка была самой крупной в этом месяце. — Я не спрашиваю, сколько с меня стрясут за товар, вряд ли пользующийся спросом — все для моей детки, — наигранно высокомерным голосом протянул Пауль, замер рядом, демонстративно поигрывая портмоне. Шнайдер лишь с усмешкой покачал головой в ответ на такое ребячество, перевел жадный взгляд на несколько плоских коробок, стопка которых росла по мере того, как работник склада сновал оттуда в зал и обратно. — Заставлю играть часа два минимум. На улице. Ежедневно, — бросил Пауль, любуясь удовлетворением, украсившим и без того красивое лицо Шнайдера, пока в голове крутились воспоминания многочисленных концертов, когда Шнайдер терял голову от усталости и эмоционального шквала, начиная напоминать за установкой порно-звезду. — Что будешь в этот момент делать ты? — спросил Шнайдер, но по его улыбке становилось понятно, что ответ он уже знал и просто дразнился, заставляя Пауля озвучивать очевидные, самую каплю постыдные и горячившие вещи. — Смотреть и дрочить, что ещё я могу делать, когда ты потный кричишь и запрокидываешь голову? У тебя в твоём стульчике нет дилдо? — Странные планы для человека, боящегося стереть себе член. А дилдо в стульчике нет, но можешь исправить это упущение, когда я всё расставлю согласно твоим указаниям. Что ответить Пауль не нашелся, подавившись слюной от слов Шнайдера, и молча оплатил покупку. С пакетами они вышли из магазина: солнце ощутимо припекало, находиться на улице было невозможно, и они не сговариваясь побрели обратно к машине, чтобы оставить пэды и присмотреть местечко для того, чтобы пообедать и переждать жару. — Сейчас бы поплавать, — простонал Шнайдер, взглядом выискивая тенек. Его лицо блестело от пота, кудри вились сильнее обычного, маслянисто поблескивали на солнце, и мозг Пауля плавился то ли от этой картины и желания закопаться в них пальцами, то ли от жара, что источало солнце, замершее прямо над головой. Мысль в голове пронеслась со скоростью молнии, Пауль дернул губами, пытаясь скрыть улыбку, и посмотрел на Шнайдера внимательнее, гипнотизируя взглядом красивую длинную шею. — Можем спуститься на городской пляж, но у меня есть идея получше. Согласен? — Что за идея? — Согласен или нет? Недовольно Шнайдер поджал губы: он ненавидел, когда Пауль говорил нечто подобное, но обычно просто закатывал глаза и делал выбор, о котором потом неизменно жалел, потому что как правило ему приходилось либо платить за испорченное чужое имущество либо торопливо спасать их жопы от лап разгневанных людей. — Согласен, — наконец произнес он, предостерегающе сощурив глаза, и Пауль победно улыбнулся. — Тогда сейчас мы перекусим, потом мне нужно будет в магазин, а потом я увезу тебя далеко за город и…. — Пауль пошло подвигал бровями, намекая, какие ужасные вещи он мог сделать со Шнайдером вдали от чужих глаз, и тот хрюкнул от смеха, но покорно покачал головой. С обедом заморачиваться не хотелось да и особо бы не получилось: все уже закрывалось, жара гнала людей в здания под надежную защиту белых прохладных стен и кондиционеров, а единственное оставшееся работать заведение могло похвастаться совсем небольшим выбором блюд — в основном пасты. Впрочем, она была вкусной и сытной, как и кофе, пусть они и повздыхали оба от сожаления, что нет возможности пропустить по запотевшему бокалу качественного пива. — По твоему хорошая идея ехать прямо сейчас? — лениво Шнайдер бросил взгляд на небольшую площадь, над которой дрожащим маревом переливался раскаленный воздух, плавящий мостовую. Все вокруг было залито ослепительно-белым солнечным светом, даже море как-то стыдливо притихло, плескалось совсем нерешительно в берег, выщербленные временем и ветром стены набережной. Шевелиться не хотелось, как и вылезать под зной из тени летней площадки. Даже птицы спрятались в коротких прибрежных тенях и под крышами домиков, чьи очертания смазывались, повинуясь беспощадным лучам солнца, терялись в белом и раскаленном, становясь почти прозрачными и как будто нарисованными неумелым художником-самоучкой: без объема и теней. Редкие прохожие — в основном туристы — ползли по улицам неповоротливыми улитками, и Пауль почувствовал, как Шнайдер смотрит на него лениво и сонно, расслабленно гоняя по столу солонку пальцами. — Прямо сейчас не поедем, — кивнул Пауль согласно, — я еще не налюбовался тобой в так разнузданно расстегнутой рубашке. Шнайдер, и правда манивший видом груди, видимой в вырезе расстегнутых пуговиц и шеей, подчеркнутой цепочкой, фыркнул, свободнее откинулся на стуле, как будто хотел, чтобы Пауль сильнее увяз взглядом на загоревшей гладкой коже, контрастирующей с кремового цвета тканью. Он польщенно улыбнулся, помедлив, мягко толкнул ногой под столом, как будто бы призывая Пауля к порядку, но не возражая активно против того, чтобы нарушить приличия. — Но и долго засиживаться тоже не хочу. У меня эта идея возникла ещё до нашего отлета, я все изучил — туда советуют приезжать как можно раньше, в идеале на весь день. — Если честно звучит пугающе. Что ты так задолго запланировал для меня что-то и теперь активно завлекаешь в незнакомое место, не говоря, куда конкретно мы собираемся ехать. — Это сюрприз, — Пауль сладко улыбнулся, и Шнайдер вновь фыркнул. — Не надругаюсь же я над тобой в глухом месте. Хотя… Теперь Шнайдер пнул ощутимее, заставив Пауля рассмеяться. — Посидим ещё немного. — Все еще не налюбовался? Шнайдер вскинул на него пытливый взгляд, и Пауль поймал себя на том, что улыбается, но не шутит, когда посмотрел в ответ. — Никогда не смогу. Шнайдер едва заметно смутился, порезал на стуле, и если бы Пауль его знал меньше, то подумал бы, что тот просто подтанцовывает звучащей из колонок музыке. Снова играло что-то итальянское и что-то старое, звучащее так, словно они были персонажами романтической фильма. Цепочка на его шее привлекла блеском, позволила взгляду увязнуть на линии натянутых жил и острого очерка подбородка, когда Шнайдер повернул голову, рассматривая что-то преувеличенно внимательно там, где не было Пауля с его острой фазой влюбленности. — Тебе некомфортно, когда я говорю тебе комплименты? — внезапно даже для себя спросил Пауль. — Ты очень мило смущается, но мне хочется знать ответ. Только скажи — и я прекращу. — Не надо, — едва слышно ответил Шнайдер, разглядывая Пауля исподтишка. — Прекращать в смысле. Мне нравится, просто… Непривычно. — Ну да, я поверю, что ты никогда в своей жизни не слышал восхищенных комментариев о своей внешности, и расплачусь. Шнайдер в ответ на хохму неодобрительно поджал губы, но хотя бы перестал смущаться, вновь с задумчивым видом принялся играться солонкой, не смотря на Пауля и больше общаясь с сервировкой стола, чем с ним. — Слышал. Но, подозреваю, не так уж и много, как ты себе соображаешь. Женщины обычно просто смотрят… — Сжирая глазами и сдирая с тебя одежду? Шнайдер усмехнулся, но спорить не стал, не знал, куда деть взгляд, но не смотрел на Пауля, отчего-то слишком уязвленный, чтобы быть спокойным. — А мужчины? — спросил Пауль. Он был уверен, что Шнайдер не раз становился предметом охоты геев и бисексуалов самых разных мастей. Знал ли только об этом сам Шнайдер, обычно принимающий флирт за доброжелательность? — А из мужчин ты первый, кто осыпает меня восхищенными комментариями в таких количествах. Он наконец оставил солонку в покое, но увереннее звучать не начал. Конечно, восхищение Пауля было для Шнайдера данностью, но все же случались моменты, когда Пауль сомневался в том, что Шнайдер в полной мере осознает, что это восхищение направлено именно на него. Как будто был ещё кто-то, и Шнайдер спихивал все на этого «кого-то», чтобы самому оставаться безучастным и тем самым спокойным, уверенным, что ничто не пошатнет его устоявшийся мирок. — Что ж, мне повезло, что ты общался по большей части с, очевидно, полностью слепыми мужчинами, — пошутил Пауль, лишь бы только Шнайдер не молчал, не терял контакт с ним, не принялся снова копошиться у себя в голове и рое самых разных мыслей. — Бо́льшую часть мужского восхищения в мой адрес внёс Тилль, которого я выгулял на поводке перед Берлинской оперой в женской одежде. Просто обозначу, чтобы ты был в курсе. Пауль рассмеялся в ответ, но все же недоверчиво покачал головой, пока Шнайдер настороженно, со странным напряжением в теле поглядывал на него через столик, как будто ждал не ответа, а приговора суда. — Ты очень привлекательный, — начал Пауль уже без шутливости в голосе, стараясь звучать так, чтобы Шнайдер вник в каждое его слово. — Мне приятно смотреть на тебя, приятно касаться, любоваться тобой, когда ты делаешь что угодно, не обязательно что-то подчеркнуто сексуальное. И когда ты вспоминаешь о том, как щедро тебя одарила природа — сопротивляться твоему обаянию становится невозможно. Никто не уйдет не соблазненным, — все же, не смог удержаться от шутки Пауль, но Шнайдер пропустил ее мимо ушей, смотря серьезными, широко распахнутыми глазами так, как будто Пауль говорил не очевидные истины, а делился запретными знаниями. — Но между тобой, в чем-то сомневающемся в самом себе и тобой, лишенного всяких сомнений, а оттого окруженного толпой обожателей, которых нужно будет постоянно отгонять, я предпочту второй вариант. Ты очень красивый: на мой взгляд и в целом. У тебя красивое лицо, красивая фигура, про твой член я тебе уже все рассказал. Каждый раз, когда я вижу твои губы, мне хочется прикасаться к ним, шею — целовать, грудь гладить, а в глаза смотреть не отрываясь. Ты можешь запустить себя, отнять у бомжа обосранные штаны и потную телогрейку, чтобы ходить в них и вонять, но быть прекрасным не перестанешь. Я очень хочу, чтобы ты услышал меня и смог уладить свои какие-то междоусобные конфликты. Если мне для этого нужно заткнуться или наоборот осыпать комплиментами каждый твой шаг — просто дай мне об этом знать. — Того, что ты уже мне говоришь, вполне достаточно, — глухим голосом откликнулся Шнайдер, а после резко отвернулся. В груди у Пауля кольнуло от вида блеснувших на длинных ресницах слез. Поколебавшись, он встал, а после подтащил стул ближе к Шнайдеру, чтобы сесть рядом, так, чтобы чувствовать жар его тела и иметь возможность обнять за плечи. Они едва ощутимо вздрагивали под ладонью Пауля, и он не отказал себе в удовольствии скользнуть ладонью вдоль длинной тонкой шеи, когда Шнайдер наклонился к столу, прячась за прядями волос и стараясь взять себя в руки. Его хотелось обнять, притянуть к себе, но Пауль знал, что это только сильнее пошатнет Шнайдера, поэтому просто был рядом и мягко и успокаивающе поглаживал по затылку. — Пожалуйста, при мне — никогда не стесняйся, — тихо произнес Пауль, и Шнайдер согласно кивнул, но вновь сел ровно только тогда, когда смог совладать с эмоциями и сморгнуть с глаз непрошеные слезы. — Не говори ничего, — буркнул он сконфуженно, яростно потер щеки ладонями, как будто самого себя призывая собраться. Пауль не ответил, разглядывал Шнайдера несколько долгих мгновений, а затем потянулся, закинул на манящие плечи руки и поцеловал, ощущая соленую влагу на любимых губах, то, как Шнайдер вздрогнул, но сил сопротивляться в себе не нашел, обмяк и позволил целовать себя — без оглядки на то, что о них могли подумать. Это была маленькая победа, и когда Пауль отстранился — он улыбнулся Шнайдеру, игриво подергав за кончики волос. — Сейчас ты просишь невозможного, потому что говорить тебе, что ты красивый — и когда плачешь тоже — мое призвание. Шнайдер толкнул его полушутливо в плечо, отмахиваясь, засмеялся — скованно, но уже расслабленно, в который раз потерев рукой глаза. Смотреть на это было физически неприятно, и Пауль мягко отнял руку Шнайдера от его же лица, сам затем пощекотав ресницы прикосновением пальцев и смахнув с них маленькие капельки. Шнайдер от неожиданности зажмурился, выглядя при этом трогательно и беззащитно, и в голове у Пауля мелькнула мысль, что, пусть вид слез Шнайдера и пугал его в какой-то степени, в той же степени и восхищал, потому что сам Пауль никогда не был хорош в том, чтобы искренне выражать свои эмоции. — Я… — голос неожиданно не слушался, Пауль осекся, почувствовав, как мгновенно в горле у него пересохло. — Я рядом. Всегда. Вновь он провел пальцами по щеке Шнайдера, поглаживая и успокаивая, и тот наконец улыбнулся по-настоящему — солнечно и счастливо. — Да… Я знаю. Пауль почувствовал, как на его ладони на мгновение сжались крепкие пальцы — Шнайдер тоже был рядом, никуда не девался, всегда был готов подставить плечо или с головой нырнуть в очередную предлагаемую Паулем авантюру. Родной, близкий, тот, кому можно было доверить все, кто знал о Пауле больше, чем родители и, возможно, даже он сам. Они замолчали на какое-то время, держались под столом за руки, рассматривая утопающую в зное набережную, пока каждый из них не решался сказать что-то, чтобы разбить эту странную, немного неуютную, но очень понимающую и доверительную тишину. Прошло достаточно времени, прежде чем Шнайдер неловко качнулся навстречу Паулю, словно хотел прижаться к груди, передумав лишь в самый последний момент. Встретившись с ним взглядом, Пауль почувствовал, как по лицу расползлась широкая улыбка: Шнайдер неловко, но очаровательно пытался установить контакт, показать, что он тоже рядом и хочет, чтобы Пауль прикоснулся к нему более ощутимо, чем почти детское поглаживание ладони. — Ух ты, смотри! — внезапно воскликнул он, посмотрев куда-то вперед, и когда Пауль повернул голову он увидел небольшую группу уличных музыкантов, что-то втолковывающих администратору. Ребята выглядели уставшими и вспотевшими из-за жары и, судя по яростным препирательствам, предлагали натуральный обмен: возможность отдохнуть в теньке взамен на бесплатное выступление. Впрочем, восхитился Шнайдер явно не альтруизмом, а скорее огромным барабаном, который один из музыкантов — приземистый крепкий парень — прикатил с собой на садовой тачке. Громоздкий инструмент блестел натертым медным корпусом и толстой желтоватого цвета мембраной, будто бы заключенный в клешню из крепких черных стержней. Кажется, он назывался литавра, но уверен Пауль не был. Впрочем по горящим глазам Шнайдера это явно было что-то ударное, и Пауль усмехнулся себе под нос, умиляясь столь детскому восторгу. Благо, Шнайдер окончательно позабыл про свой недавний эмоциональный взрыв и снова напоминал самого себя. Помимо барабанщика, выглядящего как боевой гном со своей литаврой, в группе также была девушка со скрипкой, чье лицо густо покрывал различный пирсинг, ярко оттеняемый розовыми дредами, собранными в высокую прическу, ее подруга с чем-то, напоминающим небольшую гитару, одетая в множество платьев и отрезков ткани, отдаленно вызывающая ассоциации с эльфами, и еще один молодой человек с флейтой в руках и буйной нечесаной гривой черных волос. — В моем оркестре на таких тоже играли. Я каждый раз смотрел назад, на ритм-секцию, и хотел со всей дури влупить по этой херне колотушкой. Но не мог, потому что в руках у меня была труба. Пауль в ответ рассмеялся, смотря, как Шнайдер едва ли не подпрыгивает на месте от нетерпения, с жадностью впившись в литавру взглядом, как будто та была не инструментом, а… Пауль даже не знал, чего бы Шнайдер мог желать больше, чем необычный барабан. Наверное, самонадеянно он мог бы назвать себя, но не стал этого делать даже в мыслях и просто остался любоваться Шнайдером и искренним любопытством, из-за которого его глаза светились. — Получилось? Влупить, — пояснил он, когда Шнайдер непонимающе обернулся к нему, явно потерявший нить разговора — так сильно занимали его мысли о литавре. — Нет. В репертуаре оркестра, где я играл, было не так уж и много произведений, где они использовались, да и меня как трубача к ним не подпускали. А потом я связался с тобой и было как-то не до этого, — он усмехнулся, поглядывая на Пауля… Ну, почти благосклонно в противовес словам? В груди от этого стало тепло, и Пауль почувствовал, что и сам расслабляется от того, что из лица Шнайдера пропали последние отголоски слез и уязвимости. — И после, когда мы записывались с оркестром… — Шнайдер замялся, снова едва заметно покраснев. — Мне не хватило духу напроситься поиграть. Подумал, как бы это выглядело? И остался дома. — Зря. Надо еще раз пригласить на запись оркестр и отвести тебя. И чтобы там обязательно были литавры. Это ведь литавра? — Да, — восхищенно выдохнул Шнайдер и снова перевел взгляд на музыкантов. Кажется, их переговоры подошли к концу и теперь ребята, выпив по стакану прохладной воды, споро раскладывали инструменты. — Это такой древний инструмент, очень помпезный, гулкий, животный. У него должен быть такой низкий классный звук, как… Как… Как гудок парохода, — наконец, подыскал Шнайдер сравнение, осматривая литавру ласкающим взглядом, заставив Пауля почти ревновать к куску металла с мембраной. — Ты явно хочешь предложить им свою помощь, разве нет? — спросил он, мягко толкнув Шнайдера в бедро под столом. Тот повернулся к нему, страдальчески и неуверенно сложив брови, снова посмотрел на музыкантов, снова на Пауля, не зная, куда ему бежать. — Ну, да… Но я не представляю, что им сказать. Здравствуйте, я хочу влупить по вашему барабану, можно пожалуйста? — Ну, если ты захочешь влупить по его барабану я заревную и обижусь, — Пауль фыркнул, когда Шнайдер возмущенно толкнул его. — Но в общем и целом — да. Почему бы и нет? — Как-то неловко… Вновь Шнайдер замялся, нервно сжав собственные пальцы и жадно впившись глазами в музыкантов. Ему явно хотелось опробовать непривычный инструмент, насладиться звуком, самому испытать на вес и слух, как звучит благородная древняя тяжесть, но природное стеснение заставляло его оставаться на месте. Впрочем, любопытство как обычно победило, и бросив короткое «Ладно!» он вскочил из-за стола, подошел к импровизированному помосту, на котором уже выстроился полукругом сложенный на скорую руку сет. Со его места Паулю было видно, как Шнайдер несколько минут неловко, но жарко втолковывал что-то молодым людям, то и дело запинаясь, чтобы вспомнить нужное слово, пока итальянцы непонимающе хмурились, тем не менее внимательно вслушиваясь в малопонятную речь. Наконец, все расцвели улыбками, расселись и встали по своим местам, переглядываясь и кивая друг другу, пока на пороге площадки толпились официанты. Шнайдер же ни на кого особо не смотрел, восхищенно оглаживал взглядом литавру и периодически спрашивал что-то у ее владельца. Покрутил колотушки в руках, примериваясь, и Пауль хохотнул себе под нос, подумав о том, что размер этих палочек недалеко ушел от размера тех, что Шнайдер использовал каждый божий день за своей установкой. Какое-то время он нерешительно медлил, а затем грохнул колотушками несколько раз по литавре, тут же расцвел довольной и восхищенной улыбкой от раскатистого объемного звука, поплывшего по воздуху плотной волной. Музыканты снова переглянулись, Шнайдер грохнул еще раз на пробу — просто потому, что ему нравилось звучание, а затем принялся стучать довольно быстро, заставив литавру звучать далекими раскатами грома. Лишь когда вступили остальные музыканты Пауль в странной смеси инструментов, звучавших с итальянским колоритом, узнал заглавную тему «Пиратов Карибского моря». Он расхохотался, наблюдая, с каким удовольствием, промахиваясь иногда мимо тактов и стараясь сыграть больше, чем было в мелодии, Шнайдер стучал по литавре. Гулкий звук любопытно оттенялся тонким звоном флейты и мини-гитары — наверное, это была мандолина, — и в голове у Пауля мелькнула мысль, что это звучит достаточно интересно для того, чтобы попробовать записать нечто похожее самому. Мелькнула и пропала, потому что смотреть за Шнайдером, с восторгом ведущим свою партию на огромном барабане, было интереснее размышлений о музыкальных экспериментах. Он улыбался, смеялся, стучал и стучал, переглядываясь с остальными музыкантами. Те, поняв, что им достался кто-то явно умеющий обращаться с барабанными палочками, расслабились и, веселясь, начали на ходу перестраивать мелодию, вынуждая Шнайдера подстраиваться под них, перескакивать с саундтреков к фильмам на известные мюзиклы и что-то почти импровизационное, чему Шнайдер был только рад, с восторгом пробуя возможности непривычного для себя инструмента. Посмотреть на внезапный концерт теперь помимо официантов пришли уже и повара, а из окон соседних домов, к удивлению Пауля, выглядывали люди и внимательно наблюдали за происходящим. Владелец литавры в стороне тоже не остался, выхватил откуда-то бубен и теперь скакал вокруг коллег, работая перкуссионистом и дурачась, вставляя отдельные акценты в общую канву мелодии. Раздались редкие хлопки, Пауль тоже пару раз сомкнул ладони, поддерживая ритм. Наконец на чем-то, подозрительно напоминающем отрывок из «It's A Sin» Pet Shop Boys все повернулись к Шнайдеру, замерли, и спустя несколько проигрышей и парочки дрожащих звуков литавры выступление завершилось. Послышались откровенные аплодисменты, Шнайдер поднялся со стульчика, сияя широкой глуповатой улыбкой, отбросил со лба непослушные взмокшие кудри. Пожав всем руки и получив благодарные поцелуи от девушек, он двинулся к их с Паулем столику, едва ли не светясь от счастья. Таким им был было так естественно залюбоваться, что Пауль не испытывал никакой неловкости, когда Шнайдер сел за стул, шумно дыша, а он все еще смотрел на него пьяными глазами, наверняка улыбаясь так глупо. — Теперь хочу себе такой. Не знаю зачем, но хочу, — произнес Шнайдер, залпом шумно выпил остатки воды в своем стакане, жестом попросив официанта наполнить его вновь. Его лицо блестело от пота, как и шея — раскаленный воздух и солнце никуда не делись, пока он играл — и Паулю так сильно хотелось сомкнуть на гладкой золотистой коже зубы, что пришлось сглотнул вязкую слюну и тоже попросить воды. — Сбавляй, дружище, — улыбнулся он, не отводя от Шнайдера взгляда, подметив, как дернулся его кадык от очередного глотка воды, как устало-томно он откинулся на спинку стула, кивнув затем новым знакомым и смущенно улыбаясь им в ответ на одобрительные жесты. В голове плеснулся жар, когда Пауль представил, как мог бы сейчас оседлать крепкие бедра, обнять Шнайдера за плечи, покрыть их поцелуями. В вырезе его рубашки иногда мелькали красноватые пятна, которые Пауль оставил вчера, никуда не делись воспоминания, как по красивому телу стекали гранатовые пряные потоки вина, и Пауль поерзал слегка неловко, понимая, что слишком увлекся фантазиями. — Ты же не Роджер Тейлор. Тебе нужна не помпезность, а сила и точечность, — попытался Пауль перевести в шутку свое смятение, но Шнайдер внезапно сузил глаза, посмотрел так внимательно, что Пауль ощутил себя препарированной лягушкой на лабораторном столе. — Считаешь, что помпезность для такого барабанщика, как я — это лишнее? Он сидел, крепко сжав в пальцах стакан, и Пауль почувствовал, что разговор свернул куда-то не туда. Его охватила неловкость, как будто он провинился чем-то перед Шнайдером, сам не зная чем. Пауль замялся, едва выдержав неожиданно тяжелый взгляд голубых глаз, нервно кашлянул, гадая, что ему ответить, чтобы все окончательно не испортить. — Такого — это какого? — он прозвучал жалко и сам понимал это. Понял это и Шнайдер, странно тряхнул головой, будто отмахиваясь от звука, который одновременно ожидал услышать и слышать не хотел. Почти… Расстроено? Расстраивать Шнайдера Пауль не хотел, но, видимо, уже сделал это. По крайней мере Шнайдер больше не смотрел на него, а, отвернувшись, рассеянно поглядывал на музыкантов, которые, побросав инструменты, уселись за один из столов перекусить и сейчас что-то шумно обсуждали. — Такого… Простого. Незамысловатого. Я ведь играюсь прямым ритмом — большего никому от меня не надо, — ответил Шнайдер, а затем горько хмыкнул и, помедлив, допил свою воду одним широким глотком. — Куда ты там хотел меня отвезти? Поехали, — почти сразу произнес он, отставил стакан, вновь перевел на Пауля взгляд — сейчас странно пустой, такой почти непривычно закрытый. Пауль сглотнул, ощутив укол ужаса от этого взгляда. Слишком сильно он напомнил ему времена, когда Шнайдер держал дистанцию, избегал оставаться наедине и всячески показывал Паулю, что своим его не считает и вряд ли когда-либо станет. Когда не доверял, не мог и не хотел доверять, оберегая израненное самолюбие. — Мне еще нужно в магазин, — не стал Пауль заостряться сейчас, решив, что лучше он будет просто со всем соглашаться, пока Шнайдер не остынет. — Иди, — коротко бросил тот, и возражать Пауль не стал.