Через черту

Он довольно быстро купил то, что было нужно, и вместе со Шнайдером, не выказавшем никакого любопытства по этому поводу, вернулся к машине. Кое-как они погрузили все пакеты в небольшое багажное отделение, а затем покатили прочь из города, оставив позади так и не осмотренные цитадели и крепости, и смотровую площадку над портом, где подавали самые вкусные завтраки в этом городе. С каждой минутой, проведенной в автомобиле, тягостное напряжение лишь росло, а запах моря становится отчетливее. Было неуютно, горько, Пауль корил себя за свой язык, но слова, которыми можно было вернуть Шнайдера в приятное расположение духа, как назло не шли, как бы Пауль не прокручивал в голове начало разговора. Он и остальные действительно частенько требовали, чтобы Шнайдер играл ритмы проще, чем мог. Рубленная музыка группы не подразумевала космические сбивки и бласт-биты, наоборот, почти требовала маршевой четкости и отрывистости, но разве была вина Шнайдера в том, что они сами загнали себя в достаточно узкие рамки? Положа руку на сердце Пауль мог сказать, что нет, и отчасти он понимал желание Шнайдера играть что-то более сложное, но также и понимал, что такие ритмы будут уместно смотреться в музыке другого коллектива, но никак не Rammstein. И это совершенно точно не следовало говорить Шнайдеру — особенно сейчас, когда он, окрыленный эйфорией нового и экспериментального, что так любил, рухнул вниз, как Икар, а Пауль был его жестоким и беспощадным солнцем. Наконец, впереди показалась знакомая местность, которую Пауль успел запомнить до мельчайших подробностей, пока шерстил интернет, настолько, что нужный поворот и дорога ощущались почти родными. Шнайдер все также безучастно смотрел вперед, в стороны, вверх — куда угодно, только не на Пауля, ничего не спрашивал и не комментировал, и когда Пауль остановил автомобиль почти на самом песке продолжал молчать, лишь нерешительно зашевелился, понимая, что они приехали в пункт назначения. Торопливо, чтобы Шнайдер не успел сбежать, вновь оттянув неприятный момент выяснения отношений, Пауль открыл свою дверь, а затем, обойдя машину, дернул уже пассажирскую, с размаху сел Шнайдеру на колени и обвил руками за плечи, как хотел сделать еще в ресторанчике. Шнайдер от такого опешил, забыв про обиду, посмотрел на Пауля широко раскрытыми удивленными глазами, и желание поцеловать его стало совершенно невыносимым. Сопротивляться Пауль не стал: коснулся коротко на мгновение скорбно искривленных губ — лишь бы унять сосущее в груди чувство жадности. — Я задница и никогда тебе этого не говорил, хотя стоило. Ты хороший барабанщик, Шнайдер, и мне нравится, как ты играешь. Я знаю, что ты можешь делать очень крутые вещи. И при записи следующего альбома обещаю, что поддержу тебя. Закатывай сцены, требуй, кричи — я буду твоей поддержкой, молчаливой стеной позади, готовой кусать за жопы любого, кто посмеет тебе возразить. Прости, хорошо? Я не хотел тебя обидеть. С каждым словом выражение лица Шнайдера смягчалось, и под конец тирады Пауля он даже едва заметно улыбался, потому что Пауль как обычно нес какую-то саркастическую чушь. По крайней мере уголки его губ подрагивали, стремясь вверх, и вновь захотелось поцеловать его. Сдержался Пауль лишь невероятным усилием воли, понимая, что им нужно проговорить все, то кипело внутри и потрескивало в воздухе вокруг. Честно говоря он даже не был уверен, кого успокаивает в первую очередь: Шнайдера с его очередным приступом неверия в свои силы или себя, оказавшегося с перспективой все как обычно испортить в руках. — Не надо, — качнул головой Шнайдер. — Не извиняйся. Глупо получилось: я накрутил себя, а крайним оказался ты. Несмело он опустил ладонь Паулю на бок, провел затем по пояснице вверх, к плечам, заставив извиваться, чтобы продлить приятное ощущение. Это ощущалось слишком хорошо, чтобы Пауль мог усидеть спокойно, остаться в рамках приличий. — Ну я ведь в числе первых песочу твои партии, — шепнул он, наклонился ниже, вновь замер взглядом на красивых чувственных губах, несмело обняв лицо Шнайдера пальцами, погладил кожу, щекоча ее обещанием дыхания. — Есть ли кто-то в этом мире, кого ты не песочил? — теперь Шнайдер уже совершенно точно улыбался: расслабленно и благосклонно, тоже подавался Паулю навстречу, желая контакта, жаждая прикосновений. — Ты — не все, — серьезно ответил Пауль, и, когда в глазах Шнайдера мелькнуло разрешение, откровенное желание, наконец прикоснулся к его губам невесомым поцелуем. И еще одним, и еще — запорхал по его лицу быстрыми нежными касаниями, почти нерешительно и одуряюще сладко. — И все, что я говорил про уровень твоей игры осталось в далеком прошлом. Не потому, что сейчас мы вместе и я тебя хочу, а потому что ты действительно крутой барабанщик, на игру которого я бы смотрел не отрываясь, — прошептал он, не в силах отдалиться, перестать дышать Шнайдером, ощущением тепла и запаха его тела. — Маленький льстец, — рассмеялся Шнайдер Паулю прямо в губы, вновь затем целуя, пока Пауль гладил его щеки и скулы, в ответ чувствуя сильные руки у себя на талии и то, как Шнайдер широкими горячими ладонями поглаживал ему спину. Вздохнув так, что едва получилось сдержать довольный стон, Пауль подался ближе к крепкому телу, чувствуя, как их со Шнайдером члены соприкоснулись. От этого по телу прокатился разряд электричества, жаркая волна ударилась изнутри в кожу, будто ошпарило кипятком, и Пауль заставил себя оторваться от мягких губ, чтобы увидеть напротив растерянные голубые глаза с поплывшим взглядом. — Погуляй где-нибудь, будь так добр — мне нужно подготовиться. Желательно голым, — Пауль лукаво улыбнулся, скользнул ладонью по изящной шее, замер пальцами там, где тонкой ниткой бешено бился пульс Шнайдера, ласкаясь в подушечки, как щенок. — Ты так часто просишь меня быть голым… Может, просто заберешь у меня всю одежду? Шнайдер заулыбался, накрыл ладонь Пауля своей, пока они переглядывались. Слезать с его коленей не хотелось, приходилось уговаривать себя пошевелиться, чтобы воплотить задумку в жизнь. Получалось у Пауля пока что так себе. — А можно?! — наигранно обрадовался он, тут же получил шлепок по заднице. — Сделай так еще, — игривым тоном произнес Пауль, и Шнайдер, усмехнувшись, действительно шлепнул еще раз, внимательно вглядываясь в лицо пытливым взглядом. От ощутимого удара место, куда опустилась с размаху сильная ладонь, тут же обожгло, кожа заныла и Пауль ощутил, как сердце вломилось в ребра, а в паху потянуло отчетливее. В лицо бросился жар, он сглотнул, понимая, что это действительно было приятно — во многом потому, что Шнайдер выглядел чертовски горячо, когда так самоуверенно щурился и внимательно наблюдал за реакцией, подмечая каждое мимолетное мимическое движение, каждый жест Пауля. — Черт, мне действительно нравится, когда это делаешь ты… — пораженным голосом признался Пауль, сам до конца не веря в то, что говорил. — Надо будет попробовать как-нибудь потом. Хорошо? Шнайдер пораженно распахнул глаза, но кивнул, помедлив, сжал пальцы у Пауля на ягодице там, где еще совсем недавно шлепнул, продлевая болезненно-сладкие ощущения, сдавил в горсти плоть, притянув Пауля ближе к себе, заставив выгибаться, тереться и прижаться ближе, так, чтобы ощущать каждый сантиметр тела. Дыхание от такого сбилось, в груди задрожал довольный стон, и Пауль даже тряхнул головой, чтобы избавиться от странного тумана в голове, вынуждающего его тянуться к Шнайдеру и жаждать большего. — Так мне все же уйти? — спросил Шнайдер, звук его голоса резанул слух хриплостью, отчего Пауль задрожал, чувствуя, как оглушительно и заметно он сглатывает. Ему хотелось сказать, чтобы Шнайдер ни за что сейчас никуда не ходил, хотелось вдавить его за плечи в кресло, снова поцеловать — жадно и торопливо, содрать одежду и прижаться кожа к коже, но Пауль постарался взять себя в руки. — Да. Зря я старался что ли? — он прозвучал так, будто ничего не происходило — ни сейчас, ни все последние годы, — и Пауль ощутил гордость по этому поводу. Шнайдер смотрел на него еще несколько долгих секунд, а затем понимающе усмехнулся. В намеке похлопал по бедру, подсказывая, что с Паулем на коленях ему никуда уйти точно не получится. С сожалением пришлось слезть с удобных горячих бедер, неловко переставляя подрагивающие ноги. Не отходя далеко от машины, Шнайдер принялся снимать с себя одежду, показательно потягиваясь перед Паулем и переступая на песке длинными ногами. Пауль крепче сжал челюсти, рассматривая его тело, которое хотелось покрыть поцелуями и укусами целиком: от самой линии челюсти до бедер и острых коленок. Шнайдер, почувствовав на себе внимательный взгляд, даже позабыл про свою привычку одеваться и раздеваться почти по-армейски: скупо и быстро, аккуратно складывая одежду, и красовался, по одной вытягивая из петель пуговицы рубашки и так же медленно расстегивая ширинку брюк, чтобы потом стащить вниз трусы одной рукой. — Что б тебя, — зло бросил Пауль, отвернулся, понимая, что ему нужно как-то по-новому уложить член, потому что в привычном положении тот уже мешался. За спиной раздался мягкий смех, Пауль услышал легкие шаги, а затем Шнайдер навис над его плечом и на мгновение прижался губами к шее. — Что б меня… Что? — раздалось игривое у самого уха, и Пауль почувствовал, как от этого места тонкими струйками разбегаются мурашки, заставляя волоски на теле болезненно и приятно приподниматься. — Просто иди вон в море и не попадайся мне на глаза хотя бы минут десять, — взмолился он, закрывая глаза. Пауль знал, чувствовал каким-то шестым чувством, что Шнайдер улыбается: улыбка искрилась в его голосе, звуке дыхания у самого уха выдохом тепла, а сам он ощущался каким-то непривычно высоким и давящим, когда нависал у Пауля за спиной. Он ласково фыркнул Паулю в ухо, а затем ощущение давления пропало — Шнайдер поплелся к полосе прибоя, разглядывая что-то у себя под ногами. Любуясь красивой широкой спиной Пауль одновременно радовался и печалился тому, что остался один, но, убедившись, что Шнайдер действительно не смотрит в его сторону, вняв просьбе, заставил себя зашевелиться и достать из багажника все необходимое. Вскоре на песке был расстелен плед, на котором красовалась корзинка для пикника, наполненная едой, маски для подводного плавания и плавки. Пауль замер, рассматривая результаты своих трудов, не сразу вспомнив, что и самому не мешало бы переодеться. Он заканчивал натягивать шорты, когда к нему вернулся Шнайдер, окинул растерянным взглядом плед с корзинкой и Пауля. Отчего-то уколола неловкость, Пауль запутался в перекрутившейся ткани и неловко покачнулся, выглядя наверняка не так сексуально, как бы ему хотелось выглядеть перед обнаженным Шнайдером, рассматривающим его так внимательно. — Ты привез меня на дикий пляж ради снорклинга и пикника?.. — странно нерешительно спросил Шнайдер, сделал еще один шаг Паулю навстречу, чтобы после замереть на полпути, как будто дальше идти было нельзя, как будто Пауль не жаждал сейчас его прикосновений сильнее всего на свете. — Ну… Да? А что? Сердце Пауля билось у него где-то в горле, он чувствовал себя странно робеющим, как будто готовился впервые в своей жизни позвать кого-то, кто ему нравился, на свидание или признаться в любви. До этого момента Пауль искренне полагал, что такие сильные эмоции, робость — уже пройденный этап в его жизни, но глупое сердце диктовало другое. Сейчас Пауль ощущал почти ужас — в первую очередь от мысли, что Шнайдер не оценит идею, сочтет ее слишком глупой, или слащавой, или нелепой, или, или, или… Миллионы разных «или», от которых у Пауля пересыхало в горле, а ладони потели, как у нервничающего школьника. Но Шнайдер неожиданно покраснел и пнул песок, опустив взгляд. — Ничего. Это… Прикольно, — ответил он скорее своим ногам, избегая взгляда Пауля, но затем все же вскинул глаза, почти пытая осязаемым и тяжелым вниманием, жадностью до того, что Пауль мог сейчас сказать — мимолетно, но остро. — Как свидание, да? — Да, — слабым голосом откликнулся Пауль, сократил между ними дистанцию. — Пикник и снорклинг. Потому что ты мне нравишься и я хотел сделать тебе приятный сюрприз. Он взял руку Шнайдера в свои, и тот наконец посмотрел прямо, позволив их взглядам встретиться. В голубых глазах светилось удовольствие, потаенная нежность и благодарность, что-то, от чего в груди у Пауля разливалось тепло и тянуло вверх, как наполненный гелием шарик. — У тебя получилось, — улыбнулся ему Шнайдер, и Пауль почувствовал, что улыбается так широко, что даже заныли щеки. Потянувшись, он оставил легкий поцелуй у Шнайдера на губах, и когда Пауль отстранился Шнайдер выглядел странно мечтательным, неловко покачнулся, успев поймать равновесие лишь в последний момент. — Твои плавки, — кивнул Пауль на шорты на пледе, и Шнайдер молча кивнул, направившись к одежде. Почти сразу его лицо приняло забавное выражение искреннего недоумения, когда в руках у него оказались не привычные бермуды, а нечто, где вместо заднего куска ткани было лишь несколько эластичных лент, а спереди почти кокетливый мешочек. — Упс. Сделай вид, что это мои, — ухмыльнулся Пауль, выхватил джоки у Шнайдера из рук, и тот посмотрел с приоткрытым от удивления ртом, а затем устало покачал головой, когда Пауль невинно улыбнулся. — Я не буду это носить, — твердо произнес он, надел плавки, потуже затянув шнуровку, предостерегающе посмотрел свысока. Жест, которым он завязал узел, выглядел почти защитным, как будто Шнайдер опасался, что у него отберут одежду, и облачался он сейчас в броню, а не цветастые шорты. — Вернемся к этому разговору, когда ты устанешь после сеанса подводного плаванья, поешь, попьешь и будешь ласковым и благодушным, — усмехнулся Пауль, кинув трусы в сумку. Он купил их Шнайдеру и был уверен в собственных силах: хотя бы разок, но ему удастся полюбоваться любовником, одем в это безобразие. Взамен Пауль был готов на ответный столь же широкий и какой угодно жест — для этого Шнайдеру было достаточно лишь повести бровью и в намеке дернуть плечом, чтобы Пауль исполнил любую его прихоть. Услышав это, Шнайдер сощурил светлые глаза, неодобрительно смотря на Пауля и активно, судя по выражению его лица, раздумывая, что хлесткого можно ответить. — Я куплю тебе ошейник, — наконец, созрел он, взяв в руки маску. Пауль подошел ближе, стал близко-близко, с улыбкой любуясь красивым лицом. Шнайдер очевидно считал, что произнес ужасающую пошлость, откровенность, от которой Пауль должен был ощутить стыд и неловкость, так до сих пор и не осознав, что в арсенале у Пауля подобных эмоций не имелось. А максимум в виде смущения был возможен только тогда, когда Шнайдер выглядел чересчур привлекательным — например, как сейчас, с неодобрительно поджатыми губами и серьезно сдвинутыми к переносице бровями. — Хорошо, — легко согласился Пауль и потянулся потребовать поцелуй. Шнайдер, поколебавшись мгновение, все же благосклонно позволил прикоснуться к своим губам, усмехнулся затем, покачав головой самую каплю устало. — И заставлю ходить на поводке целый день. — Ролевые игры! Отлично. Я согласен — ведь поводок будет в твоей руке. Не ответив, Шнайдер отвернулся и резким жестом потянул Пауля к мягко шумевшему морю, держа за резинку плавок и мазнув пальцами по коже. В груди гулял смех и мягкие отголоски возбуждения, которое до конца подавить так и не получилось. Покорно Пауль следовал за Шнайдером, как на привязи, любовался широкой спиной на фоне синевы, разбавленной мягкими переливами золота — море сейчас, в полуденное время, было прекрасно, пусть и не так прекрасно, как Шнайдер, мягко раздвигавший волны бедрами. — Отпустишь или так и будем плавать? Я в принципе не возражаю, просто интересуюсь, — со смешком поинтересовался Пауль — Шнайдер так и не разжал пальцы, продолжал держаться за его плавки, будто забыл или вовсе не собирался отпускать. Тот обернулся: плавный и объятый водой, с влажными кончиками волос и приоткрытым губами, на которых успели осесть соленые капли. Пауль почувствовал, как уже у него самого перехватывает дыхание от подобного вида, Шнайдер быть снисходительным к нему тоже не спешил, наоборот: подплыл ближе, навис, тяжелым взглядом впившись в лицо, а затем резко и стремительно несколько раз поцеловал Пауля в шею, больше кусая, чем лаская, будто бы наказывал за неуместные шутки. В груди застыл стон от внезапности и сладости того, что Шнайдер сделал, ощущение широкой ладони у кадыка захотелось продлить, попросить, чтобы было сильнее и плотнее, но Шнайдер уже надел маску и ушел под воду, оставив Пауля одного, выпорхнул из рук, как юркая рыба. Ощущая, как в теле гуляет напряженная горячность, желание снова почувствовать на себе прикосновения сильных рук, Пауль поспешил следом, нырнул, и над головой сомкнулась вода, а рокот волн остался где-то позади. Шнайдеру удивительно шли оттенки голубого и зеленого, рассеянный солнечный свет, проходивший сквозь воду. Мягко этот свет ложился на его фигуру, заставляя кожу почти светиться, подчеркивал изгибы и движения сильных мышц. Шнайдер сейчас выглядел странным и полумифическим морским существом, сиреной или русалкой, которую хотелось пленить и больше никому никогда не показывать. Неловко тот покружил на месте, пока Пауль любовался им, а затем нырнул глубже, к самому дну, чем-то привлеченный. Вдохнув побольше воздуха, Пауль тоже опустился, и оказалось, что в небольших коралловых зарослях прячутся морские коньки и стайки мелкой рыбешки. С восторженно сияющими глазами, что было видно даже за стеклами очков, Шнайдер рассматривал подводную жизнь Адриатики, пока Пауль не обвил его щиколотку пальцами, привлекая внимание. Следуя его жесту, они двинулись вдоль побережья, периодически всплывая и опускаясь, любуясь то и дело проплывающими мимо блестящими серебристыми рыбками, неспешно передвигающимися черепахами и зарослями водорослей, мягко колышущимися от подводного ветра. Им даже попался осколок горловины греческой амфоры, что-то, покрытое водорослями и тиной, подозрительно напоминающее нос древнего корабля, к которому подплывать ближе они не стали, посовещавшись и придя к выводу, что в обломках может обитать кто угодно, и даже странные чересчур правильной прямоугольной формы камни, напоминающие остатки стен домов, припорошенные песком и тиной. Двигаясь дальше, периодически они оказывались друг к другу слишком близко для кого-то, кто просто любовался подводными красотами. Прикасаться к спине или бедрами Шнайдера было самым естественным для Пауля ощущением, таким же приятным и плавным, как и мягкое давление воды вокруг него. Он видел маленькие пузырьки воздуха у Шнайдера вокруг губ, когда они чересчур задерживались вблизи дна, солнечные пятна на его коже становились ярче, когда они всплывали вдохнуть воздуха, и неспешность происходящего, ощущение ладоней Шнайдера, когда он подплывал ближе и брал Пауля за запястья, вгоняли в странное подобие транса, приятного чувства опьянения. Паулю начало казаться, что они были под водой уже целые столетия и тысячелетия, кружили здесь лишь вдвоем, и единственное, чего сейчас не хватало — это поцелуев Шнайдера, его губ, касающихся Пауля всегда так трепетно. Они двигались вперед и вокруг постепенно вырастали скалы, дно становилось неровным, испещренным возвышенностями и провалами, пока впереди не показалось чернеющее жерло подводной пещеры, ради которой Пауль и затеял вылазку на этот пляж. Шнайдер нерешительно замер, мягко двигая руками и ногами, чтобы оставаться на месте, и Пауль решительно потянул его за собой, нырнув глубже. Вход в пещеру напоминал странные ворота — плавная арка, будто бы вырезанная кем-то в скале, сквозь несколько небольших провалов в скале над их головами падали столбы солнечного света, разрезая толщу воды на сияющие коридоры и темные участки. Неспешно тут сновали рыбы, которые шмыгнули по сторонам, как вспугнутая стая птиц, но никуда не уплыли, позволив наблюдать за собой с расстояния вытянутой руки. Шнайдер восторженно любовался видами, нерешительно замерев у самого входа в пещеру, и Пауль подплыл ближе, мягко взяв его за ладонь. Воздуха переставало хватать и бросив еще один взгляд на подводное царство, они двинулись к поверхности, когда Пауль почувствовал резкий рывок в сторону. Отчаянно он сжал пальцы Шнайдера своими, наверняка сдавив до боли, но неведомая сила тянула его прочь слишком неумолимо, чтобы всерьез можно было удержаться. Немедленно его охватила паника, Пауль успел заметить, как Шнайдер открыл рот, вытягивая за ним руку в попытке поймать, но вода вокруг уже пузырилась, синее мешалось с грязно-серым, его потащило куда-то, а куда — понять он уже не мог. Верх и низ несколько раз поменялись местами, в голове потемнело от нехватки воздуха, горло сдавила стальная хватка — отчаянно хотелось сделать вдох, но на остатках рационального мышления Пауль еще держался, понимая, что открыв рот обречет себя на смерть. Какая-то часть его мозга, не охваченная паникой, понимала, что он угодил в подводное течение, но силы стремительно таяли, а знания, как выбраться, улетучились, подчинившись силе и жестокости стихии. Его протащило по чему-то твердому, спину обожгло болью, и перед глазами от острого невыносимого чувства окончательно потемнело. Пауль понял, что теряет сознание, и последней мыслью, что мелькнула у него в голове было недоуменное «Неужели все закончится так глупо?..», а затем кожу почти обожгло теплом, в уши вместо мерного устрашающего гула глубины врезался плеск волн и Пауль почувствовал на своем лице мягкий морской бриз. Кажется, он слышал голос Шнайдера, но не мог быть уверенным — сознание все еще оставалось спутанным, а маска больно врезалась в кожу на лице. мешая видеть. — Пауль! Пауль, черт, очнись! Не смей подыхать, слышишь?! Шнайдер звучал панически, и кажется, уронил Пауля на песок в полосе прибоя. Сорвав с него маску, приник к груди щекой, пытаясь найти звук бьющегося сердца. — Пауль! Очнись! Пожалуйста, прошу тебя, очнись! Теперь он слепо и неловко тыкался Паулю в губы, пытаясь сделать искусственное дыхание, и наконец Пауль закашлялся, чувствуя, как его тошнит от соленого вкуса во рту. Он действительно лежал на берегу, пока пятки мягко лизали волны, Шнайдер нависал над ним — едва ли не плачущий, и солнце торчало ослепительным пятном где-то за его затылком, подсвечивая волосы и капли воды на широких плечах, бликовало на цепочке, покачивающейся у Пауля перед носом. В красивом лице застыла паника, пока Шнайдер сорвано дышал ртом, стараясь то ли отдышаться, то ли докричаться до Пауля, и нервно шарил ладонями по телу. — Не думал, что попаду в Рай, но как минимум одного ангела я совершенно точно вижу… И цепочка перед носом болтается, как я и хотел… — слабым голосом произнес Пауль. Шнайдер замер на мгновение, рассматривая его и растерянно моргая, после резким жестом растер по щекам соленую влагу — слезы или морскую воду, так сразу было непонятно, — и уткнулся Паулю в грудь лицом, замер безвольной слабой куклой, мелко вздрагивая. — Да уж, это было бы полное фиаско — сдохнуть посреди медового месяца, так и не присунув… — голос едва слушался, Пауль никак не мог надышаться, насладиться вдоволь ласковым солнечным светом: согревающим и живительным. Паника ударила с удвоенной силой — почему-то сейчас, когда все уже совершенно точно закончилось, когда Пауль имел возможность дышать и чувствовать солнечный свет кожей. — Заткнись, придурок! В сердцах Шнайдер двинул его в бок кулаком, и Пауль охнул от боли, затем слабо рассмеялся — на большее его сейчас все равно не хватало. — Я думал, что ты умер! Что больше никогда не увижу тебя! Шнайдер схватил его за плечи, затряс, заставив посмотреть на себя, и Пауль, завороженный тем, каким красивым тот сейчас был: роняющий злые нервные слезы и кривящий мягкие губы, слабо потянулся, чтобы коснуться перепачканной в песке рукой его щеки и погладить по скуле. Шнайдер от жеста замер, накрыл через мгновение промедления ладонь Пауля своей, прижав ее плотнее к своему лицу, и устало сомкнув веки, ласкаясь о раскрытую ладонь. — Полежи со мной. Еще раньше, чем Пауль успел закончить говорить, Шнайдер снова прижался лбом к его груди, мягко обнял, не переставая ощупывать, будто бы желая убедиться, что все по-настоящему, что Пауль здесь и сейчас — живой, невредимый, из плоти и крови, а не призрак, морской морок, что рассеется под светом солнца с секунды на секунду. С тяжелым вздохом Пауль запустил пальцы в мокрые спутанные пряди волос у Шнайдера на затылке, погладил, только сейчас чувствуя, как успокаивается дыхание. Устало он прикрыл глаза, чувствуя теплый свет у себя на лице и то, как сильно и гулко стучало сердце Шнайдера очень близко рядом с его. Они оба были живы, лежали в полосе прибоя, вслушиваясь в мягкий рокот волн, и это ощущалось сейчас единственным, что было важно и что в целом могло существовать, существовало в мире. Время шло, шквал эмоций отпускал, и Пауль ощутил, как остро начинает пульсировать болью спина. Ощущения усиливались, когда в тело ласкалась набегающая волна, а еще из-за того, что на нем устало развалился тяжелый Шнайдер, мягко сжимающий за бока. Пауль, видимо, не смог сдержать стон боли, потому что Шнайдер зашевелился и обеспокоенно всмотрелся в его лицо. — Как ты себя чувствуешь? Что болит? — Спина, — поколебавшись, не стал скрывать Пауль. Охнул, когда Шнайдер уселся, уперевшись коленями в песок, протянул ему руку, помогая подняться. От движения боль плеснулась сильнее и ощутимее, сердце вновь вломилось в ребра, а перед глазами потемнело и он упал бы, не поймай его Шнайдер. Прижав к своему плечу, почти потребовав, чтобы Пауль обессиленно растекся по нему, Шнайдер присвистнул над ухом, робко прикоснувшись пальцами к коже между лопаток. — Будет нихеровый синяк и сильно свезло кожу. И у тебя кровь… Ласковые пальцы запорхали у Пауля вдоль позвоночника, прохладные подушечки дарили странное успокоение, и Пауль поерзал подбородком на широком плече, устраиваясь удобнее, наслаждаясь ощущениями сильных мышц, которые были так близко, пока Шнайдер бережно его ощупывая. — Вдохни как можно более глубоко. Пауль нерешительно замер: не хотелось ощутить очередной приступ боли, но все же послушался, медленно наполнив легкие воздухом. Поврежденная кожа отозвалась тупой болью и пульсацией, но вздохнуть получилось без проблем. Что ж, хотя бы с ребрами все было в относительном порядке — по крайней мере обошлось без переломов. — Нормально, — отчитался он, но Шнайдер, кажется, не поверил, продолжив щупать между лопаток и под мышками, мягко проминать мышцы, избегая прикасаться к поврежденным участкам. — Продолжишь так трогать — у меня встанет. — Не встанет, — веско и уверенно заявил Шнайдер, раздраженный очередной неуместной хохмой, и Пауль согласно вздохнул, понимая, что тот прав. Все еще кружилась голова, боль усиливалась с каждой минутой, и можно было быть уверенным, что уже к вечеру шевелиться будет сложно, потому что свезенная кожа опухнет и воспалится. — Давай возвращаться к машине и уезжать отсюда. Тебе нужно в больницу, — Шнайдер мягко потормошил его, но сползать с удобного плеча все еще не хотелось, и Пауль протестующе замычал, обвив Шнайдера руками за талию. — Только давай без этого. В больницу мне совершенно точно не надо — ничего критического со мной не произошло. Смотри: я сам дышу, сам шевелюсь и хочу есть. Пауль не лукавил: после плавания и ожесточенной борьбы со стихией в желудке ощутимо сосало от голода, ощущение которого прорвалось наружу сразу же, как рассеялся страх за жизнь. Не без оснований Пауль предполагал, что это было хорошим знаком. Он отстранился — совсем немного, только для того, чтобы иметь возможность посмотреть Шнайдеру в глаза — и вновь залюбовался его лицом, в которым застыла обеспокоенность. — Мы сюда приехали на снорклинг и пикник. Как видишь снорклинг для меня уже закончился. — Я тебя еще раз сейчас двину, — подчеркнуто ровным голосом произнес Шнайдер, внимательно смотря в ответ. — Лучше поцелуй, — улыбнулся Пауль, сразу же почувствовал соленые губы на своих, и то, как мягко Шнайдер прижал ладони к его лицу, погладил большими пальцами кожу, целуя трепетно и бережно, почти нерешительно, как будто боялся причинить боль даже такими осторожными прикосновениями. — Мне определенно стало легче сейчас, Доктор Дик, — сказал он, рассмеялся, когда Шнайдер неодобрительно поджал губы. — Идем, — произнес Шнайдер и поднялся на ноги, отряхнулся от песка и остатков воды, а затем помог подняться на ноги и Паулю. Медленно они доковыляли до машины, и Пауль тут же рухнул на плед, с довольным вздохом вытянул ноги. Пусть идти пришлось и недолго, но после проведенного времени в воде он чувствовал себя уставшим и едва шевелился. Шнайдер нарезал вокруг него обеспокоенные круги, ежеминутно пронзая цепкими взглядами: с раздраженным шипением искал обычную воду, потом сухую одежду и полотенца, потом бегал к морю чтобы хотя бы смыть с ладоней песок… Его мельтешение одновременно умиляло и раздражало: он беспокоился о Пауле и понимать это было приятно, но суета по поводу его персоны казалась Паулю излишней. В какой-то момент он не выдержал и поймал Шнайдера за руку, потянув на себя. Только чудом Шнайдер сумел не упасть на него с высоты своего роста, и Пауль удостоился очередного раздраженного взгляда. — Вот я сейчас чуть не раздавил твои яйца коленом. Ты думаешь, что ты делаешь? Он звучал едко, почти рассерженно, но его лицо смягчилось, когда Пауль посмотрел заискивающе, успокаивающе прижал ладонь к широкой крепкой груди. — Думаю, что хочу перекусить с тобой, выпить, а затем лежать и обниматься. И чтобы ты меня жалел, но не так стремительно, как сейчас. Голова кружится от того, как ты носишься туда-сюда. Шнайдер тут же обеспокоенно нахмурился, обнял Пауля ладонями за лицо, запрокинул его голову так, чтобы заглянуть в глаза, как будто что-то в этом понимал. — Спокойно, я пошутил, ничего у меня не кружится. Просто побаливает спина. Это не смертельно, Шнайдер. Успокойся, прошу тебя. — Я испугался, — внезапно выпалил Шнайдер, не спеша убирать руки, и его голос дрожал, пока он выплескивал все, что успел пережить. — Так дернуло, что я не смог тебя удержать, а потом видел, как тебя потащило ко дну. Ты барахтался, поднимал грязь, в какой-то момент я потерял тебя из виду, а потом ты внезапно оказался у скал, тебя нехило приложило об них и ты обмяк… Даже не помню, как вытащил тебя, не помню, как плыл к тебе, чем дышал… Я думал, что ты умер… Если в начале Шнайдер говорил торопливо и громко, звучал так, будто в чем-то обвинял, то под конец тирады Пауль едва различил слова, слетевшие с красивых губ почти стыдливым шепотом. Как будто если Шнайдер произнесет их громче — они могут стать правдой, а Пауль куда-нибудь исчезнет. — Это не так. Потому что ты смог меня вытащить, — твердо произнес Пауль, а затем притянул Шнайдера к себе, чувствуя, как тот дрожит у него в руках. — Все хорошо. Ты ведь меня чувствуешь. Чувствуешь же? Дай мне пару дней отдохнуть и ты так меня почувствуешь, что еще будешь жалеть, что не оставил где-нибудь там, под булыжником. Пауль пытался шутить, как-то отвлечь Шнайдера от неприятных воспоминаний, очевидно ужасающих минут, которые тому пришлось пережить, но почувствовал только, как Шнайдер больно сжал кожу у него на боках, вцепился пальцами, никак не в состоянии перестать дрожать. — Не говори так. Я не представляю, что буду делать, если тебя вдруг не станет, — глухо пробормотал Шнайдер куда-то Паулю в шею, отчего затопило ощущение нежности, а дышать стало неожиданно тяжело. В носу неприятно засвербело, и он крепче обнял Шнайдера, чтобы прогнать неприятное ощущение, наслаждаясь тем, какой тот был теплый и как было уютно в его объятиях. — Посмотри на меня, — мягко попросил Пауль, и Шнайдер заглянул ему в глаза, сморгнув с ресниц непрошенные нервные слезы. — Прикоснись ко мне, — вновь попросил Пауль, с улыбкой рассматривая, как Шнайдер нерешительно дернулся, замер, но все же протянул ладонь, провел ею сначала Паулю по груди, а затем и плечам, огладил их так, будто видел впервые, прикасался впервые. В его лице застыло недоверие, но постепенно, пока он касался уже живота и предплечий, тревога пропадала, и Шнайдер теперь дышал куда спокойнее, чем еще минуту назад. — Чувствуешь? Я живой, невредимый, руки на месте, ноги тоже, член тем более, даже голова там, где должна быть. Все закончилось, — прошептал Пауль, и Шнайдер отрывисто кивнул, но прикасаться не перестал, мягко поглаживая кожу то в одном, то в другом месте. — И мне очень нравится то, что ты сейчас делаешь. Осиротевший щенок, помнишь? Шнайдер устало, но беззлобно усмехнулся, все также внимательно смотря Паулю в глаза и не отнимая от груди ладони. — Тебе нужно переодеться. Уже лужу напрудил. Пауль осмотрелся: на пледе под его задницей действительно расплывалось мокрое пятно, и он невинно пожал плечам, улыбаясь. — И промыть раны хотя бы обычной водой. А дома обработаю антисептиком. «Дома»… Пауль почувствовал, что улыбается — из уст Шнайдера это слово прозвучало так неожиданно тепло, что сердце забилось чаще. Как будто вечером они вернутся не в арендованную виллу, а действительно к себе домой, место, которое принадлежит лишь им двоим. Наверно, они могли бы купить небольшую квартиру или такой же небольшой домик в тихом районе Берлина, чтобы у них действительно был дом. Или в любом другом месте, где Шнайдер только пожелает — самому Паулю было по большей части все равно. И Шнайдер мог бы натыкать в каждом углу их гнездышка свои барабаны, а стены завесить подарочными рамками за золотые и платиновые статусы альбомов, которыми он так гордился — Пауль не стал бы возражать против подобной безвкусицы, если бы это означало, что он гарантированно будет видеть улыбку Шнайдера каждый день. Он почувствовал, что мечтательно улыбается своим мыслям, без пререканий и попыток погладить Шнайдера где-нибудь особенно настойчиво и игриво поднялся на ноги, стянул мокрые плавки. От обычной воды, полившейся на истерзанную спину, кожу защипало, но Пауль мужественно вытерпел экзекуцию, за что получил нежный поцелуй в плечо, отчего сразу стало легче. Переодевшись в сухое, он принялся выкладывать из корзины еду: свежий хлеб, нарезанную ветчину и колбасы, сыр, фрукты… Под конец, удовлетворенно улыбнувшись, Пауль выудил из корзинки бутылку лимончелло, а из холодильника, в котором даже остался лед — две небольшие рюмочки, тут же разлил по ним ярко-желтую, мутноватую жидкость, пока Шнайдер поблизости прыгал на одной ноге и чертыхался, одновременно пытаясь натянуть штаны и вытряхнуть из жестких от морской соли кудрей остатки песка. — Ух ты, — удивленно протянул он, наконец справившись с брюками, но, к удовольствию Пауля, не обременяя себя верхом. Нерешительно потоптался на одном месте, все же уселся затем на плед неподалеку, подогнув под себя ногу и уперевшись рукой в согнутое колено другой. — Выглядит неплохо. Пауль только улыбнулся, протянул Шнайдеру его порцию, почувствовав, как на мгновение его пальцы соприкоснулись с пальцами Шнайдера, отчего от этого места тут же побежали по телу приятные мурашки и даже получилось забыть ненадолго про саднящую спину. — Спасибо, что, не взирая ни на что, составил мне компанию, — поднял Пауль полушутливый тост, внутри замерев от волнения — слишком много скрывалось за обычной, на первый взгляд, фразой. Долгие годы непонимания, обид и ссор, которые они смогли преодолеть лишь приложив усилия вдвоем — это читалось во взгляде Шнайдера, когда он улыбнулся Паулю, отпивив затем лимончелло и довольно облизнувшись. — Вкусно. Но я все равно скучаю по баварскому пиву, — поделился он. Пауль согласно моргнул, слишком поглощенный своей порцией, и тем, как Шнайдер сооружает себе бутерброд, тут же принимаясь уплетать его с выражением искреннего наслаждения на лице. — Только сейчас понял, как голоден. — Потратил много сил, спасая мою задницу, — кивнул Пауль, обновив их рюмки, и Шнайдер устало покачал головой, без слов прося оставить позади неприятную тему. Какое-то время они молча ели, набивая животы и просто наслаждаясь шумом прибоя. Солнце все ниже клонилось к горизонту, уже не плавило макушку, и свежий ветерок, дующий с моря, приятно овевал лицо, наполнял воздух ароматами свежести и соли. Пауль перевел взгляд на Шнайдера, принявшись рассматривать его, облизывающего губы после винограда, увязнув взглядом в завитках волос, даже на вид жестких сейчас и ломких от морской воды. Разглядывать Шнайдера было чем-то привычным и безумно успокаивающим: Пауль делал так, когда нервничал, не знал, как убить время или просто искал, за что можно зацепиться взглядом, когда ситуация окрашивалась неприятными оттенками. Шнайдер всегда становился спасением в такие моменты, и, размышляя об этом, Пауль пришел к выводу, что так было всегда, даже когда отношения между ними оставляли желать лучшего. Так было в маленьких дворцах культуры в пригородах Берлина в далеких девяностых, так было во Франции и в Америке, где они были предоставлены сами себе. И даже когда вокруг было, на что посмотреть, Пауль все равно ловил периодически себя на том, что смотрит только на одного человека — того самого, что сейчас таскал с тарелки прошутто, бесстыдно причмокивая от удовольствия и облизывая пальцы. — Дыру во мне прожжешь сейчас… — Шнайдер осекся, когда Пауль потянулся к нему, вытащил затем из волос довольно длинную полоску водорослей. Они улыбнулись друг другу, и Пауль принялся вертеть травинку в руках, опустив наконец глаза и оставив Шнайдера в его личном пространстве, которое ему все же иногда требовалось, пусть и признавать это Паулю было достаточно сложно. — Прости, — сказал он, ощутив на себе ответный взгляд, а затем и широкую теплую ладонь на плече. Лимончелло мягко плескалось в голове, — а быть может это были усталость и боль в спине, которая только усиливалась, — но даже не смотря на это Пауль чувствовал себя как никогда счастливым, имея возможность просто сидеть со Шнайдером вот так, наслаждаться едой и уютным молчанием, полной расслабленностью. Помедлив, Шнайдер потянул его за плечо, уложил Пауля на себя, и последовать его жесту получилось очень естественным движением, как будто они оба только этого и ждали. Пауль довольно вздохнул, расслабился в крепких руках, чувствуя, как осторожно и мягко, стараясь не задеть раны, Шнайдер принялся поглаживать его по плечам, лаская и успокаивая. Лежать так хотелось вечно, вечно купаться в осторожных нежных прикосновениях, от которых сладко тянуло где-то за ребрами, и Пауль какое-то время нежился, погрузившись в спокойствие. Он встрепенулся, почувствовав, что еще несколько минут, проведенных вот так — и он просто наглым образом уснет, убаюканный и заглаженный. Он приподнялся, посмотрел Шнайдеру в лицо — такое же довольное и сонное, какое было, как он подозревал, у него самого, а затем потянулся к винограду, оторвал одну ягоду и поднес Шнайдеру к губам. Тот усмехнулся, приоткрыл рот, мягко обнял губами сочный крупный шарик — показательно и так, чтобы Пауль не упустил ни малейшего движения мягких ярких половинок, красуясь и дразнясь игривым жестом. — Стервец, — улыбнулся Пауль, наслаждаясь открывающимся ему видом: расслабленного и лениво-плавного Шнайдера, надкусывающего спелую виноградину. — Не щадишь меня. Шнайдер открыл уже было рот, собираясь ответить, но Пауль невежливо перебил его, не чувствуя угрызений совести, зато чувствуя, как замирает в груди сердце. Его задумка была глупой и максимально слащавой, Пауль самого себя ощущал персонажем подросткового романтического фильма, но поделать с собой ничего не мог — желание воплотить задуманное в жизнь билось в голове назойливой мухой, никак не желало покидать ее. — Я предложил тебе пожениться, а ты согласился… Ты все еще согласен? Голос дрожал и едва слушался, когда Пауль серьезно посмотрел на Шнайдера, показательно удерживая в пальцах кривоватое кольцо, сплетенное из водорослей прямо напротив его ладони — так, как мог бы делать это в церкви, вслушиваясь в слова клятвы и осыпая Шнайдера бесконечными «да» — в горе, в радости, в болезни и здравии, всегда, везде… — Да, — эхом отразил Шнайдер его мысли, и засмеялся, когда Пауль надел кольцо ему на палец, мягко затем запечатав клятву прикосновением губ. — Прости, не могу ответить сейчас тем же, — Шнайдер показательно потряс ладонью, заставив Пауля улыбнуться, — но обещаю исправиться. — Смею надеяться, что у меня уже есть твое сердце. Этого мне достаточно, — ответил он, а затем, помедлив, потянулся за поцелуем, чувствуя откровенный сладко-кислый привкус лимонов ну губах Шнайдера и то, как от него кружилась голова.