Через черту

Обнявшись, они долго просто лежали. Удобно устроившись у Шнайдера в руках, Пауль наслаждался тем, как широкими ладонями его мягко поглаживали по плечам и бокам. Кажется, Шнайдер вознамерился всерьез загладить его, действительно, как осиротевшего щенка. За его руками хотелось следовать, гнуться в попытке продлить контакт. Без утаек и неловкости Шнайдер касался его везде, где хотел и мог дотянуться, и Пауль чувствовал, что млеет от этого, постепенно погружался в странное состояние, которое у него не получалось описать и охарактеризовать даже у себя в голове. Руки Шнайдера на его теле ощущались чем-то очень приятным, правильным, сознание куда-то мягко уплывало, и в какой-то момент все нервные окончания в теле начали покалывать, гудеть, как высоковольтная сеть, а Пауль поймал себя на том, что едва соображает, где он находится и что происходит. Он весь был одним сплошным нервом, открытой раной, прикосновения к которой ощущались остро, чересчур чувствительно, как будто каждая клеточка его тела чувствовала эти прикосновения, как будто он утонул в них без возможности всплыть, и зашкаливающие ощущения, не лавинообразно, но постепенно наполняли его всего, прошивали от макушки до самого копчика разрядами электричества. Он понял, что дышит чересчур тяжело, нервно поерзал, и Шнайдер переместил одну из ладоней Паулю на затылок, успокаивающе погладил и там тоже, вырвав тем самым тихий сдавленный стон. Растерянно Шнайдер завозился, приподнял голову, встретившись с Паулем взглядами. — Так нравится? Он звучал искренне удивленно, но улыбнулся, когда уловил, что Пауль едва ли понял, что у него сейчас спрашивали. — Так любишь тактильный контакт… Я обязательно воспользуюсь этим еще не раз. Его лукаво изгибающиеся губы манили, Пауль облизнулся от одолевавшей его жажды накрыть эти губы своими, снова застонал, когда Шнайдер пошевелил ногой, задев его напряженный член бедром, не прекращая мягко скрести ногтями кожу на затылке. — Если я продолжу гладить тебя так — кончишь? — шепнул Шнайдер на грани слышимости, снова двинул тазом, и Пауль задышал поверхностно и быстро, чувствуя, как грудь изнутри бередят стоны, а давление на член оседает приторной сладостью в паху и горле. Боль от свезенной на спине кожи отступила на задний план, но не пропала полностью, странно смешивалась с приятными ощущениями, что дарили ему сейчас руки Шнайдера, и мир перед глазами качался, а во всем теле пульсировала кровь, вторая перегруженным нервным окончаниям, наполняла странной приятной вибрацией. Пауль ощущал себя всего целиком одним комком возбуждения, но не яростного, как до этого бывало с женщинами и никогда не было со Шнайдером. Хотелось медленно и плавно напитываться и напитываться ощущениями, а не избавиться от них одним коротким всплеском, и Шнайдер, кажется, уловил это, никуда не убирал ласковых ладоней, все продолжая и продолжая поглаживать Пауля. Это не были какие-то откровенные прикосновения, но Пауль чувствовал, что его всего разрывает от ощущений, рвущихся наружу стонами. — Я кончу, если ты скажешь мне это сделать, — задыхаясь, ответил он, задрожал, когда Шнайдер вновь задел его член, утомленно вжался лицом ему в грудь. Перед ним оказалась мягкая гладкая кожа, и Пауль не раздумывая прильнул к ней губами, зацеловывая, покрывая каждый сантиметр мягкими прикосновениями. Шнайдер длинно выдохнул от таких его действий, вновь поворошил волосы на затылке, заламывая волоски против роста — это тоже было приятно, как и в целом чувствовать крупную ладонь у себя на затылке, знать, что при желании сопротивляться ей будет до крайности сложно, практически невозможно, потому что если Шнайдер по-настоящему захочет принудить Пауля к чему-то, проявит всю свою силу — Паулю никогда не стать ему достойным соперником. Особенно сейчас, когда мозги медленно плавились, утекая в пах, к мягко пульсирующему члену, когда Шнайдеру хотелось подчиниться и позволить делать с собой все то, от чего Паулю было так приятно. Без конца прикасаясь губами к его груди, Пауль медленно спустился ниже, перешел уже к животу и местечкам под сосками, ерзая пахом вдоль крепкого длинного бедра, так удобно давящего на член. — Хочу отсосать тебе, — в какой-то момент, покусывая мягкий живот, наслаждаясь горьковатым привкусом соли у Шнайдера на коже и тем, как он вздрагивал от ощущения зубов, прошептал Пауль, вскинул умоляющий взгляд. — Мне казалось… — Шнайдер запнулся. Он тяжело дышал, кажется, доведенный стараниями Пауля до такого же полубредового состояния, в каком Пауль пребывал сам. Иногда он постанывал, когда язык Пауля оказывался во впадине его пупка, и, разметавшись под ним, выглядел головокружительно привлекательно. Им хотелось наслаждаться, пробовать на вкус, целовать, лизать и кусать, и Пауль уже мало обращал внимание на свое возбуждение, целиком поглощенный чужим. — Хочу сделать тебе хорошо. Хочу слышать твои стоны. Они возбуждают меня так же сильно, как и твои прикосновения. Пауль сполз еще ниже, замер лицом напротив ширинки Шнайдера, где под тонкой тканью брюк топорщился член. Нерешительно он вцепился пальцами в пуговицу. В голове все смешалось, было странно осознавать, что и самое главное кому он собирался делать, но Шнайдер, приподнявшись на локтях, смотрел на него жадными потемневшими глазами, и от этого взгляда Пауля вело даже сильнее, чем от прикосновений и пульсирующего в теле возбуждения. Он представлял, как мог бы Шнайдер вздыхать под ним, вести бедрами выше — и не оставалось ничего, кроме жара, кипятком скатывающегося по коже. Пауль вытащил пуговицу из петли, потянул вниз язычок молнии, и вид напряженного члена Шнайдера, обтянутого тонкой тканью трусов с влажным пятном на них, показался ему самым прекрасным и желанным сейчас зрелищем. Запах соли и Шнайдера стал отчетливее, ударил в нос, когда Пауль потащил трусы вниз, член тяжело покачнулся, и Шнайдер вверху довольно вздохнул от ощущения свободы. — Помоги, будь так добр — мне тяжело самому тебя раздевать, — с не наигранным сожалением произнес Пауль, стягивая со Шнайдера теперь еще и штаны. Спина отдавала болью при каждом неосторожном движении, не позволяя достаточно далеко отводить руки назад, но Пауль не смог отказать себе в удовольствии, поцеловал стройное бедро и острую коленку, когда Шнайдер извернулся, согнув ногу, и высвободил ее из штанины следуя просьбе. Вскоре он уже лежал перед Паулем обнаженный и прекрасный, тяжело дышал, дезориентировано смотрел, медленно моргая, пока Пауль мягко перекатывал его член ладонью, оставляя на животе Шнайдера пятнышки смазки. — Надеюсь, что этот пляж и правда дикий, — хрипло бросил Шнайдер, оглушительно сглотнул и неуверенно запустил пальцы Паулю в волосы, поворошив их. Это было приятно: Пауль зажмурился, наслаждаясь прикосновением, тем, каким нежным получился этот жест. Шнайдер будто подбадривал его и успокаивал одновременно, но смотря на его член — в извивающихся венах, с темной и влажной головой — Пауль чувствовал, как все то человеческое, что еще оставалось в нем, меркнет и ныряет куда-то в глубины сознания. Он успел понять, что хочет, действительно хочет прижаться губами к члену Шнайдера, взять его в рот, потому что после Шнайдер обязательно застонет от удовольствия, лаская слух, а в следующий момент уже обнимал головку губами, чувствуя на языке солоноватый привкус. Бедра Шнайдера под его руками задрожали, он дернулся всем телом, вцепился с силой в волосы. Сразу же пальцы разжались — очевидно, Шнайдер боялся причинить ему боль. Не размыкая губ, Пауль лизнул головку, повторил движение, когда Шнайдер застонал — слишком чувствительный и шумный, чтобы молчать. Паулю хотелось взять больше в рот, хотелось, чтобы Шнайдер ничего не соображал, но собственных навыков откровенно недоставало и он отстранился на мгновение, чтобы перевести дыхание и сглотнуть вязкую слюну. Чтобы Шнайдер не скучал, сомкнул на его члене пальцы, мягко погладил бархатную, раскаленную кожу, любуясь сложными переливами эмоций на красивом лице, пока перекатывал член в ладони. — Дикий пляж — дикий ты. Если нас кто-нибудь увидит — я не против. Пусть мне завидуют, — Пауль улыбнулся, и Шнайдер пьяно усмехнулся в ответ, встряхнул волосами, лезущими ему в лицо. Он был такой красивый сейчас: с блестящей от пота кожей, твердым крепким членом, удобно лежавшим у Пауля в руке, с напряженными мышцами рук. Смотрел поплывшим взглядом, пока в голубых глазах бушевало штормовое предупреждение, откидывал иногда голову, когда пальцы Пауля оказывались на головке. Им невозможно было налюбоваться — Пауль и не пытался, лишь бесконечно осыпал поцелуями его бедра и теплый ствол, пока запах тела Шнайдера кружил ему голову. — Скажи мне, как тебе нравится, — шепнул он и, помедлив, Шнайдер снова потянулся к его макушке, смотря самую каплю виновато и бесконечно — властно и жадно. — Нравится, когда мой член у тебя во рту. Он захлебнулся словами и стоном, когда Пауль снова пропустил его член за щеку, стараясь вобрать как можно больше. Сделать это было проблематично, но Пауль не прекращал стараться, ведь наградой ему были довольные хриплые вздохи. На волосах больно сжались пальцы Шнайдера, Пауля толкнули ниже, заставляя насадиться глубже, он впился руками Шнайдеру в бедра, удерживая на месте рвущееся вверх тело, и эта животная жадность, нешуточная борьба только усиливала ощущения. Пауль прилагал усилия, чтобы оставить себе хоть немного пространства для маневра, не поддаться на требовательные жесты, Шнайдер — давил только сильнее с каждой секундой, чертыхаясь и выгибаясь под ним, пока Пауль обмахивал языком головку его члена. Ощущение напряжения в мышцах мешалось с болью от свезенной на спине кожи, теплый член во рту мешался, Пауль чувствовал, как у него без остановки течет слюна, ощущал тяжелый мускусный запах и то, как щекочутся под пальцами густые волоски у Шнайдера на лобке. Плавно двигаясь вверх и вниз он думал о том, что именно в таком темпе мог толкаться в тело Шнайдера или Шнайдер мог толкаться в него, представлял, что вместо его рта могут раздвигаться стенки ануса, а мышцы будут плотно обхватывать его член — будут раскрываться под напором члена. В голове все смешалось, оттенилось жалобными и громкими стонами Шнайдера, который судорожно вцепился в затылок Пауля ладонью, пытался приподнять бедра выше, как будто хотел насаживать Пауля ртом на свой член без сожалений. Ощущение безвольности ударило похлеще самого крепкого пойла, которое Пауль только пробовал в своей жизни. Обхватив пальцами член Шнайдера у основания он просто расслабился, впуская и выпуская его изо рта. Совсем скоро Шнайдер рывком поднял его лицо, самостоятельно обхватил член ладонью, и Пауль лишь послушно вывалил язык, ощутил по нему шлепки яркой головки и густые капли спермы, стекающие по губам. В голове было пусто: ни единой мысли, ни единого оттенка эмоции — просто бесконечное принятие того, что ему давали. Шнайдер задыхался, хрипел, и лишь выдавив пальцами последнее, с надрывным стоном устало упал, разметавшись под Паулем звездочкой, смахнул дрожащей рукой пот со лба. Пауль растерянно уселся на свои пятки, сплюнул, утер с губ остатки спермы, любуясь тем, как клонящееся к закату солнце освещало Шнайдера, завораживая игрой света и тени, маленьких поблескивающих бисеринок пота у того на шее. Механически сжатым кулаком он довел себя до разрядки, а затем лег к Шнайдеру под мышку, чувствуя, как в волосы на затылке зарываются пальцы — сейчас уже ласковые и извиняющиеся. Они молчали какое-то время, восстанавливая дыхание и просто прислушиваясь к шуму прибоя. Шнайдер гладил его, а Пауль лениво размышлял о том, в какой все же момент все пошло не так, что здесь и сейчас он наслаждался чужим членом у себя во рту и грубостью, сквозящей в каждом движении любовника. Мысли текли неспешно и спокойно, как тихая равнинная река. В какой-то момент течение приткнуло к берегу понимание — дай ему сейчас кто-нибудь возможность отмотать время назад и все переиграть, Пауль ничего не стал бы менять. Оставил бы и разговоры о том, кто же должен быть сверху, и все их размолвки и то, как отрешенно Шнайдер сейчас трахал его рот, потерявшись в ощущениях, заставляя Пауля ощущать себя кем-то безвольным. Он не чувствовал себя использованным, но понимал, что где-то глубоко внутри ему… Понравилось то, как Шнайдер вел себя сейчас, как не скрываясь показывал, что и как он хочет, насаживал ртом на свой член, не желая слушать никаких возражений. Шнайдер хотел контролировать то, как ему доставляют удовольствие, а Пауль хотел доставить удовольствие так, как того хотелось именно Шнайдеру, выполнить каждую его прихоть, если это будет означать, что Шнайдер останется довольным. — Извини, — внезапно тихо произнес тот, задев ухо Пауля губами, и когда он приподнялся, чтобы заглянуть в красивое лицо — в голубых глазах плескалась вина, что-то, напоминавшее сожаление. — Тебе не за что извиняться, — Пауль покачал головой, помедлив, лег обратно, прижавшись щекой к широкой груди, прислушался к стуку сердца Шнайдера, которое было так близко. — Я был груб и совсем не думал о тебе… В его голосе звучала обида, что-то, до ужаса напоминающее стыд, и Пауль поспешил успокаивающе поцеловать Шнайдера в грудь, так удобно оказавшуюся рядом. — Ты капризный и требовательный, так что я не удивился, когда ты вдруг стал грубым, — рассмеялся Пауль, потерся носом о мягкую кожу, чувствуя легкий запах пота и соли, что от нее исходил. — Хочешь, чтобы все происходило в соответствии с твоей задумкой… Удержаться от поцелуев после прикосновений носом не получилось — как будто Пауль старался. Он вжался губами в нежную кожу, еще раз, продолжая нести успокаивающую чушь, пока Шнайдер над его макушкой прерывистой вздыхал, едва ощутимо вздрагивая в руках. — Считаешь, что только твоя задумка истинно верная. Теперь Пауль целовал мягкий живот, игнорируя боль в спине и то, как покачивался мир перед его глазами. — И в этом мы с тобой похожи. Но я хочу доказать тебе, что доверять кому-то вести — не такая уж плохая мысль. Хочу, чтобы мне ты позволял это делать без страха, что я обману тебя или причиню боль, что не учту твои интересы и желания. Пауль замер ртом пониже пупка, повернул голову, встретившись глазами со Шнайдером: в красивом лице виднелось смятение, привычная, давно знакомая уязвимость. Он грустно улыбнулся, потерся лицом о Шнайдеру о живот с зажмуренными глазами, наслаждаясь этим, и снова вскинул взгляд. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — повторился он, серьезно вглядываясь в любимые голубые глаза. — Хочу, чтобы ты мог не боясь рассказать мне все: чего ты хочешь, чего боишься, чего стыдишься, что тебе не нравится или что тебя нервирует. Пауль замолчал — просто для того, чтобы выдержать паузу, чтобы слова, что рвались сейчас так легко с его губ, не выглядели пьяным послеоргазменным бредом. Наоборот, чтобы ощущались серьезно, почти торжественно, веско, чтобы связали его и Шнайдера раскаленным металлом, заставив прикипеть друг к другу навсегда. Шнайдер молчал. Смотрел на Пауля какое-то время, затем обессиленно закрыл глаза, оглушенный откровенностью, а когда открыл их вновь — они странно блестели, и длинные ресницы дрожали так трогательно, что их захотелось накрыть губами. — Я люблю тебя, Пауль, — произнес он, и когда они обнялись Пауль почувствовал себя невероятно умиротворенно. Даже боль в спине стыдливо утихла, пока Шнайдер обнимал его, а Пауль обнимал в ответ, и больше в мире не было никого, кроме них. — Я тоже тебя люблю, — эхом откликнулся он, и Шнайдер коснулся его макушки губами в нежном жесте. В молчании они собрали вещи, и в этот раз Шнайдер сел за руль, потому что у Пауля, кажется, поднималась температура и чувствовал он себя не очень. Говорить что-либо смысла не было и они просто слушали тихо играющую музыку, каждый думая о чем-то своем, но наверняка — об одном и том же. Вернувшись на виллу Пауль, повинуясь взмаху руки Шнайдера, сразу же поплелся в душ, доверив другу одному разбираться с влажными в песке вещами и ужином. Теплые струи обычной без песка воды немного успокоили саднящую кожу, а когда Пауль вышел Шнайдер указал ему подбородком на кровать, уже держа в руках бутылочку с перекисью и вату. Раны немного защипало, когда Шнайдер щедро плеснул Паулю на спину антисептик, но неприятные ощущения быстро пропали и Пауль просто наслаждался мягкими бережными касаниями, тем, как трепетно Шнайдер ощупывал его, в который раз проверяя целостность ребер. — Как картинка? — усмехнулся Пауль, слегка повернул голову, едва замечая краем зрения, какой Шнайдер сидит сосредоточенный и серьезный. — Ужасная, — не стал приукрашивать тот, и даже по его голосу было слышно, как неодобрительно он хмурит брови. — У тебя вся спина синюшная и вспухшая. Ты уверен, что не надо в больницу? Как себя чувствуешь? — Как будто отсосал тебе на пляже, а потом сладко кончил в свой кулак, — усмехнулся Пауль, сразу же ойкнул, когда Шнайдер в отместку больно ущипнул его за задницу. — Нормально чувствую, только спать хочется. Думаю, завтра к утру уже буду относительно в порядке. Шнайдер только шумно засопел, не особо веря в эти россказни, но возражать не стал, вновь взял ватку с перекисью, а затем и бинты. — Подними руки, — скомандовал он, и Пауль с трудом, скривившись от боли послушался, и Шнайдер принялся споро обматывать его грудную клетку. — А у тебя здорово получается. Не знал, что ты проходил курсы первой медицинской помощи, — снова заговорил Пауль, потому что ему хотелось разбавить тишину, насладиться звуками родного голоса, пусть Шнайдер и переживал, отчего звучал и вел себя, как раздраженный ворчливый пес. — Учили в моей секции по гандболу, как оказывать первую помощь. И в пионерском кружке в школе. Тебя разве нет? — А, так вот, что я прогулял, — театральным голосом протянул Пауль, как будто только сейчас вспомнив голубой галстук из собственного детства. Шнайдер за его спиной мягко фыркнул, закончив бинтовать, закрепил концы небольшим узелком, а затем мягко погладил по пояснице, показывая, что Паулю уже можно перестать изображать статую. — Кстати, все хотел спросить — почему именно гандбол? Ты же закрываешь собой ворота почти целиком. — А ты думаешь я родился сразу ростом метр девяносто? Пауль недоуменно похлопал глазами, после пожал плечами — о таких тонкостях он и правда не задумывался. Почему-то даже в нежном возрасте Шнайдер воображался ему рослым и худощавым, с крупными ладонями, что дарили сейчас Паулю столько заботы — примерно таким же, как сейчас, и он никогда не пытался даже подумать, что могло быть как-то иначе. — А что, разве нет? Шнайдер устало покачал головой, улыбаясь, посмотрел на Пауля взглядом, в котором читалось риторическое: «Ты идиот?». — Нет. Я был щуплым и мелким. И отец хотел, чтобы я социализировался, потому что по его мнению в пять лет я был чересчур замкнутым. Пауль промычал в ответ что-то невнятное, по лицу Шнайдера догадавшись, что тема была для него странно болезненной. — И как? Шнайдер нервно ковырнул ногтем покрывало на кровати, избегая смотреть Паулю в глаза, выглядел при этом странно зажатым и неуверенным, будто ему снова было пять и он опасался контактировать с другими детьми. — На первом же занятии я подрался с мальчиком, он даже сознание потерял. Он меня задирал, — добавил Шнайдер, потому что Пауль явно выглядел пораженным и до крайности удивленным: по крайней мере по ощущениям Пауля его брови были где-то у корней волос. — Это было твоим первым уроком с бинтами? — Да. Тренер завязывал мне рассеченный лоб и костяшки, прося ничего не рассказывать родителям, пока я сидел и рыдал на скамейке в раздевалке. В груди кольнула жалость: воображение подкинуло Паулю картину маленького испуганного Шнайдера, плачущего в темной дурно пахнущей комнате, не знающего, чего ему ожидать и не понимающего, почему кто-то отнесся к нему так зло. Без слов он потянулся вперед, уронил Шнайдера спиной на кровать, навалился сверху. Вокруг талии тут же обернулась сильная рука, и Пауль, моментально согревшись, почувствовал, что еще немного и его вырубит. Устало он сомкнул веки, наслаждаясь запахом и уютными объятиями, тем, каким Шнайдер был горячим и тем, что его волосы все еще хранили в своем запахе отголоски ароматов морской соли и водорослей. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — спустя минуту молчания произнес он, и серьезно посмотрел Шнайдеру в глаза. Его лицо вытянулось, он выглядел потерянным от прозвучавших слов, даже приоткрыл рот, намереваясь сказать что-то, но Пауль перебил его. — Хочу, чтобы ты сделал это со мной в первый раз, не наоборот. Пожалуйста. Хочу… Понять, каково это. Закусив губу, Шнайдер рассматривал его какое-то время, после отрывисто кивнул, и Пауль с удовлетворенным вздохом вновь распластался на широкой груди, чувствуя, как сон и повышенная температура забирают его. Кажется, Шнайдер еще гладил его, мягко разминал плечи и затылок, но точно Пауль этого уже не помнил — только успокаивающий родной запах и убаюкивающий стук сердца под ухом.