Через черту

— Все-таки ты выглядишь очень сексуально, когда играешь, — с удовлетворением протянул Пауль и закинул в рот очередную порцию соленых орешков. Сейчас он удобно вытянулся на диване и имел возможность посетить настоящий домашний кинотеатр. Пока заживала его спина они оказались заперты на вилле: из-за воспаления постоянно одолевала небольшая, но противная температура, раны ныли и Пауль особо не чувствовал в себе настроения где-то шататься, а шататься одному Шнайдер желанием не горел. Он носился вокруг Пауля, как наседка, каждые два часа, как по будильнику, сетуя, что нужно ехать в больницу. В общем и целом ощущал себя Пауль хорошо и оснований для поездки в больницу не видел, просто на фоне свезенной спины настроение было так себе. По итогу он просто валялся целыми днями, доставая Шнайдера дурацкими вопросами, или спал. Иногда, в полудреме Пауль ощущал, как на его спину опускаются ласковые ладони. Шнайдер поглаживал его почти невесомо, осторожно касаясь поврежденной кожи, и если Пауль был еще недостаточно сонным он хватал Шнайдера в охапку и укладывал рядом. В эти моменты он видел лицо Шнайдера так близко от своего, что мог пересчитать каждую ресницу. Шнайдер улыбался, в его глазах светилась нежность и Пауль засыпал успокоенный и разомлевший, ощущая ласкающие пальцы, как будто Шнайдер не мог найти в себе сил, чтобы перестать касаться, как будто подходить к Паулю с определенной периодичностью и просто чувствовать его было для Шнайдера чем-то очень важным. Было странно ощущать себя… Не немощным, но непривычно скованным. В жизни Пауля случались неприятности и похуже синяка и поверхностных царапин, но во все те разы рядом не было Шнайдера, которого можно было безнаказанно целовать и втаскивать себя на его грудь. Конечно, он был в целом — как посетитель больницы, как переживающий коллега, как просто кто-то очень сердобольный и заботливый, кто заставлял Пауля вместо пустой бравады ложиться и отдыхать. Но никогда еще он не был как кто-то, кого Пауль всерьез попросил трахнуть себя. И кто был согласен исполнить эту просьбу. Сам ждал ее исполнения. Иногда Пауль ловил на себе внимательный, оценивающий взгляд: Шнайдер рассматривал его, примериваясь и о чем-то глубоко задумавшись, и Пауль ощущал, как от этого взгляда по телу стекает волна кипятка, а все волоски болезненно приподнимаются. Волна неизменно оседала у него в паху, и после Шнайдеру приходилось, смеясь, отпихивать от себя Пауля, лезущего с поцелуями и тихими вздохами боли, когда неудачное движение руками заставляло ныть спину. — О чем ты думаешь, когда смотришь на меня так? — как-то спросил Пауль, без особого энтузиазма бодаясь с широкой ладонью Шнайдера, отталкивающего его от себя, как назойливую собачонку. В тот момент они оба были в гостиной, Шнайдер читал, полулежа на диване и бросая периодически долгие взгляды на настенные часы в ожидании, когда придет время менять Паулю бинты, а Пауль отчаянно скучал, ощущая, как постепенно сходит с ума, запертый в четырех стенах с предметом своего отстраненного обожания. Шнайдер в ответ на вопрос замер, затем его лицо посерьезнело, он принял сосредоточенный вид и даже прекратил их шутливую борьбу, вынудив Пауля убрать руки, которые он до этого тянул куда-то Шнайдеру к бедрам. — Как все сделать правильно. Или нет, не так. Как сделать так, чтобы тебе понравилось. Он хмурил темные брови и поджимал губы знакомым неодобрительным жестом, как будто был недоволен подкинутой Паулем задачкой. Конечно, это было не так, но то, что Шнайдер отнесся так неожиданно серьезно к сексу одновременно веселило и умиляло. — Думаю, что тебе нравится больше всего, как и где прикасаться к тебе, что можно и нужно сделать сначала, а что можно оставить на потом, как вести себя, что говорить… — Думаешь головой, а должен членом, — перебил его Пауль, покачав головой, и Шнайдер поджал губы сильнее, умолкнув и не пытаясь начать спор. — Если я буду думать членом — тебе придется подумать, что врать врачу, — наконец произнес он, не отводя от Пауля глаз и наблюдая, как тот пристраивается сверху на его бедрах. — Ну и так, для общего тебе развития — последние дни я только членом и думаю. Его голос понизился, надломился, Пауль замер, почувствовав привычную вспышку возбуждения, тяжело плеснувшегося в паху от прозвучавшей откровенности. Пока замирало сердце, он мягко задвигал тазом напротив паха Шнайдера, чувствуя его член сквозь слои ткани и видя, как опасно потемнели голубые глаза напротив. — Поделись, о чем же там думает твой член, — хрипло бросил Пауль. Ситуация, поза, в которой они оба оказались, будоражила, хотелось, чтобы руки Шнайдера, которые он скрестил на груди, оказались где-нибудь у Пауля на бедрах или сжали задницу, хотелось ощутить его обнаженную кожу, лишенную всяких нелепостей вроде одежды, хотелось, чтобы в уши врезалось потяжелевшее дыхание, громкие стоны, так сильно ласкающие слух… В глазах на мгновение потемнело от острой тянущей вспышки, сладкой боли, прошившей яйца, и когда Шнайдер, помедлив, все же прижал ладони Паулю к бедрам едва получилось удержаться от стона. — О том, какая у тебя упругая округлая задница. И какой ты крепкий и при этом миниатюрный. Шнайдер мимолетно улыбнулся, когда Пауль наигранно обиженно двинул его коленями, как строптивую лошадь. — Я думаю о том, как буду держать в руке твой член, дрочить тебе, лизать шею. Думаю, как ты можешь тереться жопой о мой член, как можешь просить меня… — Шнайдер запнулся. На высоких скулах пылал румянец, красивые яркие губы приоткрылись, и Пауль слышал учащенное дыхание — наверняка такое горячее и хрипловатое. — Просить тебя трахнуть меня? — мягко поинтересовался Пауль, поддержав игру, помедлив, вновь качнул бедрами, чувствуя член Шнайдера — сейчас твердый и раскаленный — мягко упирающийся ему в промежность. — Да. Просить войти в тебя. Умолять дать тебе кончить. Просить быть быстрее или наоборот медленнее, быть резче или мягче. Ты о стольком можешь просить меня, если так подумать… Шнайдер говорил негромко, вкрадчиво, вгонял Пауля в странный транс своим голосом. Он не мог отвести взгляда от голубых глаз: жарких и обещающих что-то, не мог выбросить из головы прочь все будоражащие, приятно покалывающие в паху слова, и лишь чувствовал, что мелко дрожит на члене Шнайдера, цепко впившись пальцами в его живот. — Так чего ты ждешь? — едва выдавил он из себя, подумав, качнул тазом шире, проехался по члену Шнайдера, мягко прижавшись к напряженной, твердой плоти, отчего тут же закружилась голова, и от того, чтобы сорвать со Шнайдера штаны вниз Пауля удержали только его теплые пальцы, обвившиеся вокруг запястий. — Подходящего момента, — улыбнулся Шнайдер — внезапно так легко и нежно, — и Пауль жалко всхлипнул, уже не в силах остановиться, чтобы перестать тереться пахом о него, чувствуя, что с каждым движением возбуждение поднимается все выше во всем теле. Он ерзал, чувствуя, что его почти ничего не отделяет от горячего крепкого ствола, но Шнайдер держал цепко, смотрел внимательно, как будто не одобрял идеи соприкоснуться обнаженными телами, и Пауль бесцельно двигал бедрами, имитируя толчки и фрикции, задыхаясь от смазанных, но все равно зашкаливающих ощущений. В какой-то момент Шнайдер коротко простонал, закрыв на мгновение глаза, затем бросил едва слышимое: «Черт, очередные штаны…» — и сграбастал Пауля в охапку, прижал к своей груди, сдавив в крепком кольце рук. — Блять, что… — Пауль попытался возмущенно вскинуться, едва соображая от желания кончить, но Шнайдер держал крепко, строго шикнул, за затылок притянув обратно к себе. — Успокойся. Не смей больше дрочить: мной или как-либо еще, — он звучал серьезно и веско, совершенно не шутил, и Пауль разочарованно застонал, поняв, что стал предметом какой-то игры, что Шнайдер твердо намерен оставить его без разрядки и проследить за этим. — Ты же не серьезно… Пожалуйста, не серьезно. У меня мозги отключаются, когда ты в поле моего зрения, а сейчас, когда я сидел на тебе и чувствовал задницей твой стояк ты заявляешь, что я должен успокоиться? Пауль постарался пошевелиться, заглянуть в хитрые глаза, но Шнайдер не позволил, продолжив удерживать за затылок. Тело прошила крупная дрожь, Пауль почувствовал, что едва способен вдохнуть — яйца лопались от подступающей вверх спермы, а на глаза навернулись слезы. — Я очень тебя прошу об этом, да, — мягко прошептал Шнайдер Паулю на ухо, помедлив, погладил по затылку, и еще, и еще, и гладил так, пока напряжение не покинуло тело Пауля окончательно, позволив расслабленно вытянуться. Только тогда ему позволили отстраниться, и когда они встретились взглядами глаза Шнайдера были потемневшие, почти черные от того, насколько расширенными были его зрачки. Только тогда получилось уловить, что возбуждение выкручивало тело не только Пауля, только тогда получилось осознать, что Шнайдер медлит не из-за того, что ему не хочется, а потому, что всерьез переживает за Пауля и его самочувствие, прощупывает почву и то, что можно будет сделать, чтобы свести все возможные неприятные ощущения к минимуму. — Ты доведешь меня до инфаркта, — произнес Пауль, чувствуя себя уставшим, вымотавшимся настолько, что едва получалось шевелиться. Медленно он вновь сел на удобных бедрах, рассматривая Шнайдера под собой. Тот выглядел не менее изможденным и ленивым, весело и глупо заулыбался в ответ, сонно моргая. На его штанах расплывалось влажное пятно, и Пауль любопытно протянул руку, чувствуя под тканью головку не опавшего еще члена. Шнайдер вздрогнул от прикосновения, потянувшись всем телом и стараясь уйти от пальцев. — Вот так значит? Сам сладко кончаешь, пока у меня яйца до колен рискуют провиснуть, — неодобрительно протянул Пауль, убрав руку, понимая, что прикосновения к чересчур чувствительной сейчас коже могут быть почти болезненными. Шнайдер благодарно и расслабленно выдохнул, снова вытянулся на диване и лениво потер глаза. — Я уверен, что с твоими яйцами все будет в порядке. Я не позволю им пострадать, — ответил он, и Пауль замер, поняв, что его покинули все мысли и слова. Он рассматривал Шнайдера, всерьез готовящегося к сексу, как к решающему сражению войны, и как никогда отчетливо понимал, что сделал правильный выбор. Когда-то давно, решив не оставлять этого человека в покое. Чуть менее давно, когда дал себе слово все исправить и не отступиться, не обращать внимания на пренебрежение и неприязнь, которые Шнайдер к нему испытывал. — Ты все сделаешь правильно, — серьезно произнес он, чувствуя, как любовь трепещет в груди, разрывает и колет легкие и горло, мешая дышать. Чувства затопили Пауля, ощущались на физическом уровне почти болью, которую не хотелось унять, наоборот — лишь наслаждаться ею, падать и падать в ее пучины, потому что болью этой был Шнайдер. И наслаждением был тоже он, грустью и радостью, светом и тенью, горечью и сладостью. Пауль упивался чувствами, сам себе поражался, что способен испытывать столь сильные и яркие эмоции, проявлять их, демонстрировать иногда Шнайдеру собственную слабость, страх или сомнения. — И не потому, что тебе я прощу все на свете и даже помогу избавиться от трупа в случае необходимости, а потому, что ты заботливый, чуткий и уже знаешь, как сделать мне приятно. Хочу поскорее почувствовать все, что ты можешь мне дать, на себе, чтобы сделать в ответ приятно тебе. Я тебе доверяю. Шнайдер какое-то время молча смотрел в ответ, после ласково улыбнулся. Потянулся рукой, чтобы погладить Пауля по щеке, и Пауль прильнул к его ладони, накрыв ее своей. — Где проходит граница между твоими и моими желаниями? — далеким неуверенным эхом прозвучал он, рассматривая лицо Пауля, откровенно любуясь, выглядя при этом охваченным странным смятением. — Ее нет, — улыбнулся Пауль. — Мы делим одно желание на двоих. Шнайдер сомкнул веки, спрятался за ресницами, и они были странно влажными, когда Пауль потянулся и принялся покрывать красивое лицо поцелуями. Подробности этого разговора, маленькие эмоции и жесты Шнайдера всплывали в голове у Пауля с потрясающим упорством независимо от того, что Шнайдер делал: готовил, с ворчанием запихивал в стиральную машинку очередные испачканные штаны или, как сейчас, сосредоточенно клацал что-то на ноутбуке, недовольный звучанием. — Я еще даже не играл толком, а ты уже готов передернуть? Шнайдер вскинул на него хитрые глаза, улыбнулся так лукаво, что напомнил Паулю хитрого лиса. Солнце игралось в его взлохмаченных вьющихся волосах, дробилось в светлых радужках и серебристой цепочке на длинной шее. Одетый в безрукавку, Шнайдер манил Пауля видом тонких ключиц и узкой талии, и, откровенно говоря, он мог просто неподвижно сидеть за своими пэдами, а у Пауля все равно бы возникло желание передернуть. Погода неожиданно испортилась, весь день с неба срывался небольшой дождь, воздух был душный и влажный, а далекие пока что порывы ветра обещали шторм, поэтому они сидели взаперти, не выползая даже во двор, и медленно варились и кипели в собственном соку. — Ну да, — пожал Пауль плечами, не ощущая никакого стеснения по этому поводу. — Напомнить, кто тут старательно поддерживает уровень спермы у меня на критическом уровне? Я скоро кончу от одного только твоего взгляда. — Правда? — резко вскинул Шнайдер глаза, оторвался от ноутбука и хитросплетения проводов, в котором он сидел, как огромный паук. Симпатичный и сексуальный паук, который мог бы связать Пауля по рукам и ногам и вертеть, как ему вздумается, играясь то ли жертвой, то ли едой. Пауль потряс головой, понимая, что думает о какой-то чепухе. — Даже не надейся. Я дал себе слово, что кончу только когда твой член окажется у меня в заднице. Шнайдер в ответ фыркнул почти разочарованно, снова взял в руки палочки и натянул наушники, наконец-то удовлетворенный настройками, принялся настукивать простенький, судя по движениям, ритм. Пусть Паулю и были слышны только сухие щелчки, сосредоточенное красивое лицо Шнайдера и то, как неодобрительно он поджимал губы, видимо, промахиваясь мимо ритма, забавляло его и возбуждало одновременно. Он принял условия странной игры, и пусть вечерами в душе невыносимо сильно хотелось опустошить яйца, Пауль сдерживался. Раз Шнайдер захотел именно так — значит в этом был смысл, пусть это и приносило определенные неудобства, ведь Пауля теперь возбуждал любой порыв дыхания Шнайдера, любой неосторожно брошенный взгляд. В паху то и дело свербели отголоски удушливой неподъемной похоти, член вставал по щелчку пальцев и Пауль не был уверен, что шутка про оргазм от взгляда — всего лишь шутка. Он смотрел, как мерно сокращаются мышцы у Шнайдера на руках, как он иногда выдыхает через приоткрытые губы, облизывает их, как едва заметно ерзает и подпрыгивает на небольшом пуфике, потому что стульчик они купить не догадались, как поблескивает повлажневшая кожа у него на шее и в вырезе кофты и чувствовал, как все тело снова принимается пылать, а в голове проносятся картинки красочных фантазий. Теперь они были совсем гротескными: если раньше Пауль воображал, как вжимает Шнайдера в матрас лицом и скользит в его теле, то теперь уже он сам вжимался лицом в подушку, чувствуя горячий член у себя между ягодиц, — и одновременно Шнайдер стонал и выгибался под ним, хватал руками за шею, оглушал вскриками и надрывным мычанием от невыносимого наслаждения. Картины перетекали одна в другую, плавились, становясь сюрреалистичными, и Паулю требовалось приложить нешуточные усилия, чтобы выдернуть себя из этих странных видений, подернутых жарким маревом. Он не сводил со Шнайдера взгляда и тот, видимо, почувствовав, как в нем прожигают дыру, остановился и снял наушники. Посмотрел на Пауля внимательным, понимающим взглядом, дернул уголком губ, стараясь дышать глубоко, чтобы восстановить дыхание. И пусть эти десять минут не шли ни в какое сравнение с двумя часами концерта посреди пиротехники, выжигающей кислород, когда Шнайдер терял ориентацию в пространстве и кричал, сидя за барабанами, он все равно выглядел томным и довольным, самую каплю уставшим и странно взбудораженным. — Признайся, что тебя возбуждает игра на барабанах и больше ничего. — Признайся, что хочешь трахаться. Возможно, прямо за этими барабанами. Они прозвучали в унисон, и Пауль даже дернулся, потому что Шнайдер попал в точку, пропустив издевку мимо ушей. В паху действительно снова все ныло и тяжелело, Пауль чувствовал, как пульсирует кровь в сосудах, а сам он не может думать ни о чем другом, кроме рук Шнайдера и его груди, кроме того, как сильно ему хочется прижаться к нему и почувствовать на себе горячие ладони, прижать свои, сжав горстями крепкие ягодицы и сильные бедра. Он не ответил, и Шнайдер, мягко усмехаясь, поманил его пальцами. На едва гнущихся ногах Пауль стащил себя с дивана, оставив тарелку с орешками на столике, направился к Шнайдеру, чтобы после остановиться рядом и нерешительно медлить, потому что Пауль боялся позорно спустить себе в штаны просто от вида того, как широко Шнайдер раскинул бедра, приглашая сесть на пуфик между ними. Было пусть и тесновато, но удобно — во многом потому, что Шнайдер обвил Пауля руками поперек живота, улегся подбородком на плечо и коротко коснулся носом под ухом. Он вздохнул, и Пауль опередил его: — Не больно. В спине. Про яйца такого сказать не могу. Шнайдер только рассмеялся на самое ухо, а затем, помедлив, широко лизнул затылок Пауля, и ощущение мокрого теплого языка под самой линией роста волос моментально выключило сознание. В полубредовом состоянии Пауль поднял руки, погладил Шнайдера по предплечьям ладонями, наслаждаясь ощущением сильных мышц, играющих под горячей влажной кожей, и нитками выпирающих вен. Бедра Шнайдера плотно прижимались к его бедрам, задницей Пауль ощущал пах, жар, идущий от Шнайдера, и медленно плыл, чувствуя, что почти растекается по его рукам, оседает сломанной куклой, едва понимая, что происходит и что является целью очередного раунда их игры. — Поиграем вместе? Я так давно не слышал комментариев по поводу своего скилла. В голосе Шнайдера слышалась улыбка, он мягко касался губами Паулю вдоль шеи и плеча, щекоча кожу дыханием, окутывал своим запахом, ощущением крепкого тела, тем, как сильно прижимал ближе к себе, пока у Пауля кружилась голова. — Издеваешься? — хрипло бросил он, но покорно взял в руки палочки, чувствуя, что может выронить их из слабеющих пальцев, едва только ослабит контроль. Возбуждение уже не было далеким назойливым зудом — сейчас оно разливалось по всему телу мощным потоком, пусть Шнайдер и не делал ничего откровенного. — Да, — насмешливо сказал Шнайдер, обхватил запястья Пауля пальцами, заставив деревянные руки перемещаться между «томами» и «тарелками», пока жался к спине, к заднице, пока Пауль чувствовал, что Шнайдер тоже возбужден, тоже заинтересован в нем. Он лизал Паулю шею, иногда делая попытки сомкнул на коже зубы, шумно сопел на ухо, окутывал звуком своего потяжелевшего дыхания, и Пауль даже не мог возразить что-либо, что-нибудь потребовать, потому что Шнайдер полностью захватил его волю своим маленьким представлением и играл Паулем, как марионеткой. Вдвоем они какое-то время выстукивали смазанный ритм их общего безумия, наполняя комнату глухими звуками, пока Пауль не принялся просто в одном темпе стучать по рабочему пэду, едва ощутимо ерзая между бедер Шнайдера и воображая себе, как Шнайдер мог бы двигать бедрами именно с такой периодичностью в его теле. Шнайдер освободил одну из рук, опустил ладонь Паулю на пах, с силой, почти болью сжал напряженный член, заставив захлебнуться жадным требовательным стоном. Хотелось потребовать, чтобы Шнайдер подрочил ему, хотелось кончить от его рук, но Пауль не мог выдавить из себя ни слова, завороженный требовательностью и властностью, что исходили сейчас от Шнайдера. — Уже так сильно возбужден, — удовлетворенно протянул тот, не делая попыток погладить, скользнуть пальцами вдоль длины, просто сжимал, будто бы призывая Пауля побыть хорошим мальчиком и снова удержаться на самой грани. — Хочу услышать, как сильно ты меня хочешь. Расскажи мне, о чем ты думаешь сейчас, какие картины у тебя в голове. Пауль сорвано вздохнул, протестующе застонал, когда второй рукой Шнайдер надавил ему на бедро, призывая сидеть на месте спокойно и не давая покачивать тазом. Дрожащими руками Пауль оставил палочки на пэде, одна из них скатилась и с глухим стуком упала на пол рядом с их ногами, пока Пауль сорвано дышал через рот, откинув голову Шнайдеру на плечо и пытался хотя бы немного прийти в себя. Возбуждение выжигало все в его голове, плавило извилины и понадобилось изрядно постараться, чтобы заставить себя произнести хоть что-нибудь внятное. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, что тут непонятного? — ответил он, и Шнайдер в отместку сжал пальцы на члене сильнее, передавив основание, отчего из горла вырвался почти скулеж. Только отдышавшись какое-то время у Пауля получилось продолжить говорить. — Хочу, чтобы ты двигался во мне, хочу чувствовать твой член, чувствовать тебя внутри своего тела. Я не знаю, о чем я думаю. О том, как ты сзади — и подо мной, о том, как ты стонешь и двигаешь бедрами навстречу, о том, как меня растягивает твой член, о том, как сильно хочу нагнуть тебя и отдаться тебе, о том, как ты не дашь мне шевелиться, когда будешь трахать… Пауль говорил и чувствовал, как с каждым озвученным словом Шнайдер лишь крепче сжимает его член, сильнее давит на бедро, не давая извиваться, не позволяя Паулю сорваться в оргазм. Ресницы щекотали слезы, Пауль чувствовал горячее дыхание у себя на затылке, слышал его позади себя — и это было так похоже на секс, как будто бы они уже соединились телами, просто между ними снова была одежда. Пауль чувствовал, какой он вспотевший, чувствовал влажное пятно смазки на ткани своих трусов, как член Шнайдера мягко давил ему куда-то рядом с копчиком, и не видел больше ни комнаты, ни пэдов. Он весь превратился в ощущения, в осязание, в слух — и поэтому важным был только Шнайдер, сдавивший Пауля в стальных тисках своих рук и хрипло задыхающийся у самого уха. — Дай мне кончить, — потребовал Пауль, и почувствовал извиняющийся поцелуй у себя на шее, разочарованно застонал, сделав попытку вырваться — и ощутив, что у него не получится это сделать. — Дай мне кончить! — громче повторил он, но слушаться Пауля никто не спешил — Шнайдер лишь сильнее сдавил его член в ладони, цепляя теперь еще и яйца, отрезвляя вспышкой боли. — Не в этот раз, — тихо произнес он, странно дернулся, как будто хотел обнять поперек груди и опомнился в самый последний момент, не уверенный, что Паулю можно доверять заботу об очередном не свершившемся оргазме. — Успокойся. Он задел шею Пауля носом, призывая откинуться на себя, Пауль задрожал, чувствуя, как выкручивает тело от чувства до предела натянутой струны, которая не могла ни порваться, ни ослабнуть, как мощно горят его яйца, сдавленные у Шнайдера в кулаке, протестующе и жалко застонал, едва ли не плача, но Шнайдер не отреагировал, продолжив сжимать его и не давать шевелиться. Прошло достаточно много времени, прежде чем получилось вновь дышать и думать о чем-то еще помимо того, как сильно хочется кончить. Пауль почувствовал, как напряжение медленно отпускает его тело, и пусть в паху все еще горело и пульсировало он расслабился, обмяк у Шнайдера в руках. Тот, помедлив, ослабил хватку, и кожей Пауль чувствовал настороженный взгляд, что холодком прошелся от макушки до самых пяток. — Изверг, — бросил он хриплым голосом, все еще задыхаясь, и Шнайдер за спиной мягко фыркнул, помедлив, погладил Паулю изнанку бедра, заставив затрястись от остроты ощущений. — Я не изверг — ты сидя на диване уже сжирал меня глазами, — ответил он, снова удобно сцепил руки у Пауля на животе, а подбородком прижался к плечу. Сейчас такая его поза дышала умиротворенностью и нежностью, пусть задницей Пауль все еще ощущал твердый член, мягко упирающийся в кожу. Пауль поднял руку, запустил пальцы Шнайдеру в волосы, и тот издал короткий довольный звук, переплетая вторую руку Пауля со своими. — Потому что представлял, как ты тыкаешь в меня членом. А я тыкаю в тебя. Еще одно такое представление и у меня лопнут яйца, без шуток. Пауль почувствовал, как Шнайдер улыбается ему в плечо, потянул того волосы, заставив зашипеть от дискомфорта, а потом и рассмеяться. — Но тебе ведь нравится? Сомневаюсь, что от тебя можно добиться такой откровенности и чувствительности в обычном твоем состоянии. Показывая, о чем он, Шнайдер, высвободив одну руку, невесомо провел ему пальцами от пупка до груди, отчего Пауль вздрогнул всем телом и коротко простонал, потому что все нервные окончания от нехитрого движения разом отозвались тягучим ощущением, вновь перегрузив мозг количеством сигналов. — Пауль Ландерс очень любит все контролировать, при чем из тени. Паулю Ландерсу нужно расплавить мозги, чтобы поменьше выебывался, — со смехом произнес Шнайдер, а после коротко коснулся виска Пауля губами, призывая расслабиться, обмякнуть в своих руках. — Я же говорю — изверг, — слабым голосом отозвался Пауль, устало сомкнул веки, чувствуя, как Шнайдер, улыбаясь, порхает губами по его шее в успокаивающих поцелуях. Еще спустя несколько долгих минут он с тяжелым вздохом выпутался из уютных объятий, взлохматил себе волосы и неодобрительно покосился на Шнайдера, по красивым губам которого гуляла самодовольная улыбка. — Ты должен трахнуть меня так, чтобы я видел тебя, выражение твоего лица, когда ты будешь это делать, — неожиданно даже для самого себя сказал Пауль, и улыбка Шнайдера померкла. Он стал серьезным, самую каплю растерянным, поняв, что Пауль не шутит. Чуть помедлив, отрывисто кивнул, взял руку Пауля в свои ладони, наблюдая, как он встает, пошатываясь и неловко переступая ногами. Взгляд голубых глаз вспарывал кожу, как скальпель, и Пауль почувствовал себя неуютно, замер рядом, посмотрел на Шнайдера в ответ, пока тот буравил его глазами, особенно задерживаясь в паху и на бедрах. — Что? — не выдержав, спросил Пауль. — Подумал тут, что тебе нужна анальная пробка. Привыкнуть к ощущениям, — серьезно ответил Шнайдер, и Пауль к собственному ужасу почувствовал, что краснеет, а удушливый жар в лице мешает дышать. Шнайдер же, заметив, какой эффект произвела его фраза, мягко улыбнулся, отпустил Пауля, позволив ему позорно сбежать, чтобы после долго смотреть в ванной в зеркало, подмечая дикий взгляд и то, как подрагивают пальцы. — Пробка мне нужна, блять, — буркнул он, слыша сквозь закрытую дверь возобновившиеся щелчки пэдов. Открыл воду, не в силах выбросить из головы мысли о том, что сказал Шнайдер, иллюзорное ощущение чего-то чужеродного и твердого в заднем проходе. Хотелось смыть с себя пот, освежить пылающую кожу, и Пауль, выставив температуру поменьше, забрался под душ, удовлетворенно вздохнул, когда по плечам забарабанили прохладные упругие струи. Задумчиво он скользнул пальцами к ягодицам, развел их в стороны, покружил вокруг ануса, а затем медленно погрузил в себя одну фалангу, прислушиваясь к ощущениям. Вопреки ожиданиям боли как таковой не было, но натяжение ощущалось не то, чтобы приятно, и продолжать Пауль не стал, вместо этого задумавшись, как сам Шнайдер не так давно растягивал себя. В паху прострелила очередная вспышка возбуждения от этих мыслей, взметнувшихся в голове воспоминаний, как Шнайдер раскрывался перед Паулем, трахая себя пальцами и позволяя любоваться собой, и Пауль потряс головой, понимая, что сейчас не время для чего-то подобного. Он постарался сосредоточиться на мытье и оставить в покое член, надеясь, что все привычно решится само собой. Что Шнайдер решит все его проблемы, обладая куда более гибким эмоциональным интеллектом, чем Пауль, который хотел только одного — прибрать к рукам поджарое тело того, кто сейчас разминался посреди гостиной, поглядывая в ноутбук и сухо постукивая палочками по мягким резиновым накладкам. И желательно без оглядки на какие-либо сомнения и подводные камни психики — как своей, так и Шнайдера. К вечеру наконец-то небо накрыл собой шторм. Рассматривая в окно клубящиеся черные тучи, то, как яростные порывы ветра гнут к земле ветви деревьев, Пауль ощущал странное волнение. Происходящее завораживало, наполняло непонятной энергией, клокочущей внутри, и он не мог найти себе места, бродил призраком туда-сюда по дому, пока Шнайдер, уютно скрутившись на диване, залипал в телевизор и кажется дремал с открытыми глазами. Паулю хотелось выбежать на улицу, подставить лицо яростным ударам стихии, и удерживала его на месте только мысль о том, как отреагирует Шнайдер на странное поведение. Пусть он и привык к идиотским выходкам Пауля за столько лет, каждый раз он неизменно требовал объяснений и понимания мотивов, чего Пауль ему дать не мог и ощущал по этому поводу неловкость. Он заставил себя сесть на диван неподалеку от Шнайдера, опасаясь приближаться, замер, тоже впившись глазами в экран и не видя ничего из того, что там происходило. Казалось, что любое движение Шнайдера теперь вызывает в нем гнетущее и безрезультатное, болезненное возбуждение, опустошая душу вместо яиц, поэтому, приняв душ, Пауль больше не пытался заигрывать и флиртовать по обыкновению, старался вообще не обращать на Шнайдера внимания. В молчании они поужинали, а после небо за минуту почернело и Пауль бродил от окна к окну, думая о том, что ему хочется курить и еще чего-то, что он сам не мог охарактеризовать. Из странного ощущения растерянности вырвала только внезапная пропажа освещения во всем доме. Погасли лампы и подсветка, пропал гул бытовой техники и теперь было слышно только ветер, озлобленно скребущийся в окна и крышу. Шнайдер недоуменно зашевелился, сонно озираясь по сторонам и пытаясь понять, что произошло, пока Пауль наслаждался неожиданной темнотой и тем, как мягко в полумраке перетекал силуэт Шнайдера. — Надо пойти проверить автоматы. Интересно, где здесь фонарик, — прозвучал в темноте неожиданно близко родной, мягкий голос, и Пауль повернул голову на звук. Казалось, что Шнайдер был совсем близко, вот-вот должен был пощекотать дыханием лицо, но по тому, как прогибался диван становилось понятно, то Шнайдер все еще сидит там, где сидел. Неожиданная интимность обстановки потрясла Пауля, окатила волной тепла, и он потряс головой в попытке прогнать странное ощущение. Усмехнулся себе под нос, поняв, что тактика Шнайдера дает свои плоды и он просто теперь дрожит от любого действа, которое совершает любовник, не важно, направлено оно на Пауля или нет. — На кухне в ящике с приборами был. Сиди, я принесу. Все же, у меня застрахованы только руки, а у тебя помимо них еще и ноги. Зная твою ловкость, будет очень обидно, если ты споткнешься и сломаешь их себе в темноте тогда, когда обещал мне секс, — произнес Пауль, и Шнайдер фыркнул в ответ на его тираду. Путь на кухню не занял у него много времени, и вскоре темноту прорезал яркий луч света, пока в окно вновь яростно швырнул собственное тело ветер. Фонарик ослепил, Пауль прищурился, заморгал, пытаясь сопоставить картинку, видимую в полосе света и черные очертания предметов вне его, когда локтя внезапно коснулись теплые пальцы. — Бу! — полушутливо произнес Шнайдер, заулыбался, когда Пауль дернулся и повернулся к нему. — Что, страшно? — Было бы страшно, двинь я тебе рефлекторно в челюсть, — буркнул он, понимая, что неожиданность прикосновения действительно заставила испугаться, ведь Пауль не слышал и не видел, когда Шнайдер поднялся с дивана и оказался рядом с ним. — Не думаю, что было бы что-то критичное. Просто тогда бы тебе пришлось поить меня пюрешками через трубочку или… Еще как-нибудь, — он широко довольно улыбнулся, хитро сощурившись, и Пауль мечтательно промычал, на что Шнайдер показательно закатил глаза. — Нужно спуститься в подвал. — Ага. Пауль взял Шнайдера за руку, ожидая, что тот будет против, но вокруг ладони обернулись теплые пальцы, Шнайдер улыбнулся ему — ласково и подбадривающе, и ступеньки, уходящие в темноту, остались самыми обычными ступеньками, а не инфернальным спуском в глубины Ада. В подвале было почти пусто и удивительно чисто, а искомое обнаружилось недалеко от входа - небольшая металлическая коробочка, вмонтированная в стену. Помучавшись с мгновение, они открыли щиток, задумчиво посмотрели на абсолютно целые внутренности, на которых, впрочем, не мигало никаких лампочек и цифр, а после Шнайдер вздохнул и закрыл дверцу. — Кажется, с аппаратами все нормально и проблема внешняя. Наверное, ветром оборвало где-нибудь провода и теперь половина окрестностей сидит без света. Пауль задумчиво скривил губы, а после, посмотрев на явно раздосадованное лицо Шнайдера, скривил страшную рожу, расположив фонарик у себя под подбородком — просто чтобы развеселить любовника глупой детской шуткой. Шнайдер на это, можно сказать, не купился: мимолетно усмехнулся и продолжил выглядеть унылым. Кажется, отсутствие света, электричества и даже барабанов здорово его расстроило, а непогода за окном только усиливала неприятные ощущения. — Предлагаю ложиться спать и надеяться, что завтра утром все уже вернется на круги своя, — произнес он, вновь взяв Пауля за руку и направился к лестнице. — Предлагаю поехать к морю, — сказал Пауль и даже учитывая, что фонарик освещал ступеньки под их ногами увидел, с каким потрясенным выражением лица к нему на мгновение повернулся Шнайдер, тут же запнувшись о ступеньку. — Осторожно, радость моя. Я не так хорош в заботе, как ты, а сломанную ногу бинтами и перекисью точно не вылечить. Пауль веселился, и когда они оказались наверху впился в лицо Шнайдера взглядом, видя в ответ скептически выгнутые брови. — Какое море? Ты в своем уме? Шторм на улице, предупреждения там всякие, ветер и вот это вот все. Или тебя еще и башкой приложило тогда об скалы и я просто не заметил, потому что странное поведение — это твое обычное поведение? Шнайдер звучал едко, но откуда-то Пауль знал, чувствовал, что по-настоящему он не возражает и уже всерьез раздумывает над тем, чтобы принять безумное предложение. Он улыбнулся, придвинулся, заглянув Шнайдеру в лицо и подначивая на безрассудство. — Ну я ведь не предлагаю идти купаться. Хотя мог бы, согласись — мы купались в Балтике при гораздо более худших погодных условиях, — он выгнул брови, и Шнайдер нехотя кивнул, двинув бровями и принимаясь улыбаться, потому что уже совершенно точно был согласен сорваться в ночь и шторм вместе с Паулем. — Посидим на бережку, полюбуемся волнами, выпьем. Ну может ножки помочим и побегаем от прибоя. — Угораздило же меня связаться с кем-то вроде тебя, — покачал головой Шнайдер, улыбаясь уже без утайки, и даже в полумраке его глаза светились удовлетворением. — Мне кажется, нас прогонят с городских пляжей, а возле виллы я не хочу, там все слишком… Стерильно. — А кто сказал, что это будет пляж в Отранто или у виллы? Шнайдер только задумчиво хмыкнул, и спустя двадцать минут, бросив в машину теплые кофты, сменные штаны и бутылку виски они ехали к уже знакомому пляжу. Видимо, Шнайдер был прав и где-то произошла авария: часть уличного освещения не работала, погасла половина огней города и ферм, и окрестности утопали в черноте и ветре, гонявшем маленькими вихрями вдоль обочин пыль. Шторм только набирал обороты, можно было быть уверенным, что к полуночи он обрушится на побережье со всей яростью, но уже сейчас в воздухе пахло озоном и морской влагой, а порывы ветра норовили сбить с ног и снести машину с дороги. — Объясни мне пожалуйста, почему только я на это согласился. Шнайдер не звучал вопросительно, скорее насмешливо-устало, и Пауль отвлекся на мгновение от дороги, чтобы под шипение радиоприемника попытаться рассмотреть длинноносый завораживающий профиль. — Потому что ты меня любишь? К сожалению Пауля он, в отличие от Шнайдера, прозвучал вопросительно. Он прикусил язык, коря себя за очередной акт недоверия, но Шнайдер на мгновение положил ладонь ему на бедро, показывая, что он рядом и что Паулю нет нужды в нем сомневаться. — Да. Пожалуй, именно поэтому. От сердца отлегло, Пауль почувствовал, что улыбается и что даже ветер как-то стыдливо утих, пораженный тем, какими влюбленными идиотами, едущими прямо навстречу стихии, они были. Море рычало оглушительно и угрожающе, когда они остановили машину, не глуша ее, на знакомом пляже, и вышли наружу, волны бились в берег, но благодаря скалам рассыпались миллионами холодных бессильных брызг в воздухе, наполняя его нестерпимыми ароматами соли и морской густой пены. Завороженные, Пауль и Шнайдер уселись прямо на влажный песок. Соприкоснувшись плечами, любовались буйством стихии и передавали друг другу бутылку с алкоголем. Луна едва угадывалась за облаками, вода исходила пеной, как бешеный зверь, угрожающе бурлила из самых морских пучин, и в почти кромешной темноте, прорезаемой только светом фар, разглядеть что-то получалось с трудом. Рокот и шипение оглушали, в какой-то момент начало казаться, что вода рычит прямо у ног, лизнет вот-вот ледяным прикосновением за пятку, и Пауль, уже основательно захмелевший, рассмеялся, прижался щекой Шнайдеру к груди, чувствуя, как тот в ответ нежится и укладывает подбородок ему на макушку. — Ты сумасшедший, раз потащил меня сюда ночью в шторм. А я дурак, что согласился, — прокричал Шнайдер ему прямо на ухо, потому что даже сидя рядом слышать друг друга получалось с трудом. — На этом пляже вода уже чуть не забрала тебя у меня… — Ладно-ладно, я не буду гоняться с волнами наперегонки, уговорил, — прокричал Пауль в ответ, рассмеялся, когда Шнайдер ущипнул его за живот. Пауль ткнул ему в руки бутылку, услышал, как Шнайдер делает несколько крупных глотков над самым ухом. Их одежда успела основательно промокнуть, пусть они и сидели далеко от прибоя, но вдвоем, обнявшись, было достаточно тепло, чтобы побыть на пляже еще немного и еще немного исцеловать Шнайдеру шею. — Если ты завтра не решишь вопрос моей анальной девственности я отгрызу тебе жопу, — серьезно сказал Пауль, и Шнайдер фыркнул, коротко после поцеловав в висок, показывая, что услышал. Пауль все же сделал попытку побегать наперегонки с накатывающей волной, но быстро оказался схвачен Шнайдером за шкирку, даже не успев толком замочить ног. Слушая его рассерженное ворчание, бесконечный нравоучительный бубнеж Пауль пьяно посмеивался и лез целоваться, неизменно получая щелчки по носу — физические или метафорические. Незаметно для него они оказались вновь на вилле, все еще утопающей во мраке, как раз в тот момент, когда грянул ливень. Шнайдер безапелляционно заявил, что они отправляются в кровать греться и отдыхать, и что больше никаких сегодня приключений, собственноручно раздел Пауля, отмахиваясь от пьяных приставаний и двусмысленных шуток, а затем еще и придавил для надежности собственным телом, уложив в постель. Над его плечом было ничего не видно, оглушительно стучал по крыше дождь и Пауль сам не заметил, как уснул, пригревшись в крепких объятиях.