Через черту

Утром, как Шнайдер и надеялся, все пришло в норму. Шторм закончился, сквозь окна в спальню заглядывало умытое дождем солнце, авария, очевидно, была устранена, потому что в стенах тихо гудело электричество. Пауль лежал какое-то время, прислушиваясь к сопению Шнайдера в свою щеку и ощущая на себе тяжелую горячую руку. Шевелиться не хотелось, но постепенно мозг просыпался, наполнялся мыслями, и начала покалывать тревога. Он вчера так настаивал и просил, даже угрожал, чтобы Шнайдер сделал наконец хоть что-то, что можно было быть уверенным — после таких мольб сегодня все свершится. Осторожно он выбрался из-под Шнайдера, замер, прислушавшись к недовольному ворчанию, но Шнайдер, повозившись и подгребши под себя одеяло, вновь замер, и Пауль тихо шмыгнул в ванную. Там, среди белоснежной сантехники и блестящих хромированных ручек его охватила почти паника. Мысли заметались в голове как вспугнутая стайка рыб, охватила сковывающая неловкость от понимания, что Паулю нужно было хорошенько помыться… Во всех местах. А еще желательно было размять самого себя, а может даже и побриться? Он потряс головой и с нажимом потер лицо ладонями. Когда Пауль размышлял об анальном сексе как о чем-то отвлеченном, просто явлении — все было несравнимо проще, чем когда анальный секс грозил ему самому. Было легко думать, какой он прогрессивный и открытый сексуальным экспериментам, но стоило только угрозе члена нависнуть над его очком — при чем, члена размером с член Шнайдера — вся прогрессивность улетучилась. Горло на мгновение сдавил удушливый страх, — а что, если что-то пойдет не так в плане гигиены или в целом? Оконфузиться, тем более перед Шнайдером, не хотелось, а Пауль накручивал себя, не зная, что ему делать и зачем он сюда пришел. Силой заставив себя успокоиться, он умылся и сполоснул рот, а затем вернулся в спальню, решив оставить все приготовления на потом, понимая, что если будет вариться во всем этом хорошего точно ничего не получится. Шнайдер уже не спал: лежал, сонно хлопая глазами, и бросил на Пауля долгий взгляд, когда он, помявшись, вернулся в кровать и лег рядом. — Доброе утро, — буркнул Шнайдер, как обычно напоминавший сразу после пробуждения недовольного кота, и Пауль улыбнулся, рассматривая его помятое лицо с пробивающейся щетиной. — Доброе, — он выгнул брови, без слов спрашивая, такое же ли оно доброе для Шнайдера, и тот усмехнулся, ничего не ответив. Какое-то время они лежали молча: Шнайдер приходил в себя, а Пауль старался не думать о том, что готовит ему грядущий день. Скосив глаза, он бросил короткий взгляд на пах Шнайдера, скрытый сейчас одеялом. У Пауля было много лет, чтобы оценить размерчик — толщину в первую очередь, и сейчас он не без оснований предполагал, что потребуется масса усилий, чтобы запихнуть в него нечто подобное. — О чем ты так усиленно думаешь? — спросил Шнайдер, вырвав Пауля из тяжких, холодящих кожу раздумий. Пауль вскинул на любовника взгляд: Шнайдер подпер голову ладонью и с любопытством рассматривал его, лукаво улыбаясь себе под нос непонятно чему. — О том, что твой гарпун в меня не поместится, — честно признался Пауль и неожиданно стало легче. Шнайдер не рассмеялся, как мог бы сделать сам Пауль в подобной ситуации, наоборот — задумчиво замер, поджал губы, прокручивая что-то в голове, а затем осторожно положил ладонь Паулю на грудь, мягко приласкав кожу и окружность соска. — И что это будет больно и кроваво и я умру от того, что мне порвали жопу. — Я могу не засовывать «гарпун» в тебя полностью, — ответил он, выглядя спокойным и умиротворенным, пока поглаживал Пауля, мягко расслабляя. — Могу засовывать вообще не гарпун, а пальцы. Да и в конце концов — мы никуда не спешим. Попробуем сегодня, не получится — завтра, послезавтра и еще лет через десять, когда у меня перестанет вставать, а у тебя упадет тонус мышц и проблемой будет удержать, а не впихнуть. — Ты сама оптимистичность, — покачал головой Пауль, но все равно рассмеялся, и Шнайдер улыбнулся ему в ответ, принявшись щупать грудь теперь уже с тщательностью и повышенным вниманием. — Что-то хочешь найти? Шнайдер покачал головой, но руку не убрал, наоборот, придвинулся ближе, внимательно рассматривая, как его собственные пальцы сжимают кожу и приподнимают мягкие складочки кожи, сгребают плоть в горсти. В его лице в этот момент светился почти исследовательский интерес, какое-то странное детское любопытство, и Пауль привычно залюбовался. — Пытаюсь понять, нравится ли мне то, что вижу и чувствую. Я всегда предпочитал женщин с большой грудью. А тебя в целом большим не назовешь. Изловчившись, Пауль лягнул Шнайдера, пока губы у того подрагивали в легкой улыбке, свершив месть за очередную подколку по поводу своего роста и комплекции. — И как? Что-нибудь понял? Шнайдер отвлекся, поднял на Пауля глаза, смотря так серьезно, что внутри затрепетало что-то, что у других людей, наверное, звалось душой. Как и всегда, когда Шнайдер смотрел на него так, отбросив в сторону сарказм и иронию, привычно наполняющие их общение, и оставив только бритвенно-острую откровенность. — Да. Что мне нравишься ты. Я не стану засматриваться ни на грудь, ни на жопу, ни на член других мужиков, потому что мне нет до них дела. Мне нравишься ты и только ты, — ответил Шнайдер не отводя глаз, снова погладил прямо по ребрам рядом с сердцем, и Пауль почувствовал, как глупая мышца пропустила удар, а самому ему на мгновение перестало хватать воздуха. — И большие сиськи, — помедлив, добавил Шнайдер, разрушив магию момента, за что Пауль был благодарен. — Но трогать тебя мне приятно. И возбуждает. Ощущение твоей кожи под пальцами, твой запах, твоя хитрая морда и цепкие ручонки, которые ты так любишь совать туда, куда не просят… Шнайдер навис над Паулем, замер лицом напротив его лица, и уголки его губ подрагивали, пока Пауль откровенно улыбался, мягко поглаживая пах Шнайдера подушечками пальцев сквозь тонкое одеяло. — Это тебе нравится во мне отдельно, так ведь? — Пауль выгнул брови, и Шнайдер усмехнулся, не ответив — все было ясно и без слов. — Мне тоже страшно, Пауль. Может, ты забыл, но для меня это такой же первый раз, как и для тебя. Я боюсь сделать тебе больно, неприятно, вызывать у тебя отвращение, но я обещаю, что остановлюсь сразу, как только замечу, что тебе не в кайф. Он выглядел обеспокоенным, не реагировал на пальцы Пауля, кружившие вокруг члена, и Пауль сглотнул, уловив, что сейчас с губ Шнайдера сорвалась клятва, которую он выполнит, даже если для этого ему придется расшибиться в лепешку. — Спасибо. Обещаешь, в общем, гарпунить меня медленно? Как обычно ответом на серьезность у Пауля были шутки, благо, Шнайдер уже привык к подобному и лишь ласково усмехнулся, а затем кивнул. — Да. Чтобы ты почувствовал каждый сантиметр. Его голос опасно понизился, наполнился игривыми и одновременно предостерегающими нотками: так Шнайдер звучал, будучи возбужденным, царапал натянутые нервы сексуально понизившимся голосом. А после он прижался губами к животу Пауля почти в исступлении, посматривая снизу вверх и напоминая в этот момент Паулю ангела, непонятно по какой причине обратившего на бренного человека свой божественный взгляд. Тело прошила дрожь, Пауль вздохнул, в последний момент подавив стон, и пальцы Шнайдера, пробежавшиеся ему под яйцами, ощущались чем-то очень естественным и раскаленным, поджегшим кожу вокруг, отчего огонь побежал по телу, как по тонкой сухой бумаге. Шнайдер погладил его по чувствительным краям ануса несколько раз, заставив пылать от смущения и жажды одновременно, а затем отстранился и сам поплелся в душ, оставив Пауля пытаться восстановить дыхание и взять себя в руки. В дрожащие, слабые руки, в которые Пауль пытался вложить свое трясущееся, как желе, тело, превратившееся в такое от одного только прикосновения. Спустя несколько минут они, не смотря друг на друга, были на кухне. Пауль решил доесть остатки вчерашней пасты с креветками, а Шнайдер, все еще сонный и ленивый, гипнотизировал взглядом небольшую кастрюльку, в которой варились яйца, слишком ленивый, чтобы изобретать что-то сложнее. Исподтишка Пауль посматривал на него, без особого энтузиазма запихивая в рот холодные, вымазанные в соусе макароны, и вновь размышлял о том, что его ждало сегодня. Шнайдер не говорил ничего, но по его сосредоточенному виду становилось понятно, что он уже что-то себе придумал и теперь активно вертит в голове идею так и эдак, примеривается и размышляет, насколько та хорошая и рабочая. — Ты же скажешь, когда мне стоит идти мыть жопу? Чтобы не было неловкого ожидания. Слова вырвались против воли, Пауль тут же прикусил язык, только после поняв, что тема, для обсуждения ее за столом, скорее всего не самая подходящая. Но Шнайдер не стал возмущенно на него смотреть или каким-то еще образом демонстрировать неодобрение. Растерянно он похлопал глазами, выключил кастрюльку и, переложив яйца в холодную воду, кивнул затем на обеденный стол, призывая переместиться туда. Они устроились друг напротив друга, разлили по бокалам остатки открытого чуть ранее вина, и Шнайдер, помедлив, подхватил ногу Пауля за ступню, расположив затем ее между своих бедер. Пауль почувствовал, как от этого лицо привычно окатил жар — каждое движение пальцев на ноге позволяло чувствовать мягкий сейчас член Шнайдера, то, насколько тепло было у него между ног. Он знал, что будет достаточно лишь немного пошевелиться, чтобы в свод стопы начал упираться твердый стояк, а Шнайдер — смотреть на него темными горящими глазами, едва шевелясь от возбуждения и желания применить силу. Пауль почувствовал, как его мягко погладили по щиколотке и голени, приласкали кожу, Шнайдер мимолетно улыбнулся щекотному ощущению от волосков, а затем, одну руку так и не убрав, второй потянулся к своему нехитрому завтраку, покатал яйцо по столу, заставив скорлупу трескаться. Орудовать одной рукой ему было явно неудобно, но он упорно не убирал ладонь у Пауля с ноги, продолжал мягко щекотать кожу, а самого Пауля вгонять в странный транс, привычно завязывающийся узлом в паху. — Я не стану подгонять тебя хотя бы потому, что не могу контролировать что-то настолько естественное, — он улыбнулся странно самодовольно, не сводя внимательных глаз, пока Пауль облизывался и едва дышал, потому что то, что делал сейчас Шнайдер, вышибало из легких воздух, а из головы — чувство равновесия. — Захочешь в туалет — просто дай мне знать. Уверен, мне не понадобиться много времени, чтобы возбудиться. Слова едва задели извилины в мозгу Пауля, ему было слишком приятно, чтобы смущаться щекотливой темы, и он просто согласно вздохнул, откинулся сильнее на стуле, дальше и ближе к паху Шнайдера проталкивая ногу, мягко надавил тому на член и яйца, чувствуя, что ласка далеко не односторонняя. — Хорошо. Думаю, ты поймешь, потому что я стану напоминать запрещающий сигнал светофора. — Неужели есть в этом мире вещь, что может заставить смутиться Пауля Ландерса? — довольно промурлыкал Шнайдер, показательно вздохнул, запрокинув голову, когда Пауль в отместку надавал ему на член откровеннее — больше потехи и картинности ради, чем из-за того, что терял голову так же сильно, как Пауль. Неожиданно это задело самолюбие, Пауль нахмурился, поймав себя на том, что хочет, чтобы Шнайдер потерял голову, чтобы не мог думать от возбуждения, выкручивающего тело — точно так же, как и он сейчас. — В последнее время кончал только ты, а я оставался со звенящими яйцами и спермой, стучащей в висках. Как насчет вернуть должок? — сменил Пауль тему, намеренно провоцируя Шнайдера, пока массирован горячий твердый ствол ему под столом, сквозь слои ткани и мимолетного чувства чего-то запретного и фетишного. Происходящее возбуждало невероятно, высекало искры из глаз: со стороны они наверняка выглядели как просто двое завтракающих мужчин, пока под столом Пауль гладил член Шнайдера стопой, а Шнайдер, забыв про завтрак, с силой цеплялся пальцами в столешницу и прятался за падающими на лицо прядями волос. — Хочешь, чтобы со звенящими яйцами остался я? — нежная, хмельная улыбка украсила губы Шнайдера, отчего тут же захотелось поцеловать его, выпить досуха дыхание и легкие стоны, но Пауль остался сидеть, уверенно и настойчиво поглаживая там, где даже сам не видел. — Да. Ты против? — спросил Пауль, дернулся от звука своего хриплого голоса, впившись в любовника взглядом. Сейчас Шнайдер уже не гладил ногу Пауля, наоборот: судорожно цеплялся в нее пальцами, то ли удерживая на месте, то ли подтягивая на себя. Дышал сквозь открытый рот, закатывая от удовольствия глаза, срывался иногда на легкие стоны и выглядел при этом до того привлекательным, что Пауля самого вело, пусть с ним ничего такого и не делали. Он надавил сильнее, вырвав из горла Шнайдера мученический довольный звук, обожгли пьяные голубые глаза, и Шнайдер, едва дыша, произнес: — Не вижу смысла. Надо, чтобы у меня были пустые яйца. Иначе я кончу едва пристроив головку к твоей дырке. Шнайдер посмотрел неожиданно серьезно, над его верхней губой блестела испарина, по скулам рассыпались взмокшие, маслянисто блестящие кудри, и Пауль разразился бранью, когда почувствовал, как под столом Шнайдер приспустил шорты с трусами, отчего ступней он теперь без всяких преград ощущал бархатный, горячий и влажный член. Несколько мелких судорожных толчков — и Шнайдер громко застонал, задрожал и выгнулся всем телом, а Пауль почувствовал, как по пальцам стекают горячие, густые капли спермы. — Твою мать… — вытолкнул он из себя, едва в состоянии дышать, пока Шнайдер сжимал его ногу почти до боли, все еще слабо потираясь о ступню членом и мелко подрагивая, облизывал покрасневшие губы, в изнеможении прикрыв глаза, и тяжело сглотнул. Наконец, стараясь восстановить дыхание, Шнайдер расслабленно растекся по стулу, взъерошил пальцами волосы, потому что наверняка ему было жарко и душно. Захотелось оседлать его бедра, прижаться всем телом, но Пауль сдержался, просто любуясь открывающейся ему картиной, тем, насколько Шнайдер выглядел томным и разнеженным оргазмом с утра пораньше. — Тебе идет кончать. Хочу заставить тебя сделать это несколько раз подряд, — бросил он, завороженный, и Шнайдер вскинул на него пьяный взгляд, а затем слабо ухмыльнулся. Схватив со стола салфетку, он смахнул сперму с ноги Пауля, орудуя слегка неловко — и снова накрыл ее ладонью, не делая попыток отпихнуть. — Странно. Мне кажется, что за эти дни я потратил столько белка, что должен хотеть жрать постоянно, но сейчас мне кусок в горло не лезет, — поделился Шнайдер, рассматривая едва надкушенное яйцо, а затем слабо рассмеялся, все еще приходя в себя. — Потому что в горло тебе должно лезть что-нибудь другое. Например, мой член. Он отлично смотрится у тебя на губах, — поддержал разговор Пауль, ерзая и стараясь устроиться удобнее. Ему есть уже тоже особо не хотелось: мысли занимал голод совсем иного толка, а в паху было тяжело и горячо от той маленькой игры, которую они устроили. Хотелось сгрести Шнайдера в охапку и тереться о него всем телом, как ошалевшее от похоти животное. Что-то в голубых глазах Шнайдера подсказывало Паулю, что его желание полностью разделяют. — В таком случае мой будет великолепно смотреться в твоей округлой жопе, — не остался Шнайдер в долгу, и Пауль рассмеялся. — Один — один, — кивнул он, сделал глубокий вдох, сбросив оцепенение, сдерживающее его все эти минуты. Пусть в паху все еще тянуло, но острая фаза возбуждения схлынула и Пауль снова мог шевелиться, пусть и немного неловко. — Пойдем к бассейну? Шнайдер кивнул, не спеша подниматься из-за стола, и задумчиво отпил вина. Он присоединился к Паулю спустя несколько минут, сжимая бутылку и бокалы в руках, когда Пауль уже успел сменить трусы на плавки и почти расслабленно лежал на шезлонге, наслаждаясь солнцем. — Собираешься накачать меня и надругаться? — кивнул он на вино, и Шнайдер посмотрел в ответ неожиданно серьезно, протянул затем наполненный бокал, проследив за тем, чтобы Пауль сделал несколько глотков. — Это поможет расслабиться, — пожал он плечами без капли смеха в глазах. — Я все еще думаю о пробке. А еще неплохо было бы достать хотя бы пару грамм травы. — Какой внушительный план наступления. У меня же там не стальные тиски, чтобы так усердствовать, — рассмеялся Пауль, но Шнайдер все еще не шутил: смотрел так внимательно, хмуря брови, что Пауль игриво лягнул его по бедру, заставив сбиться с настроя, который больше соответствовал Шнайдеру «я пришел выжать из своих барабанов и себя все соки», чем кому-то, с кем Пауль намеревался заняться сексом. Может, на него так действовало все еще пузырившееся внутри возбуждение, вполне возможно, что, оказавшись в ванной один на один со своим девственным очком Пауль вновь сменит настрой, но сейчас ему хотелось дурачиться и особо ничего не ждать. Предстоящий секс был важен им двоим, но Пауль склонялся к тому, чтобы просто расслабиться и получить удовольствие от факта того, что он и Шнайдер окажутся в одной постели — влюбленные и возбужденные, чем от того, что его задницу протаранят членом. — Может, я все же съезжу?.. — Боже, заткнись! — перебил Шнайдера Пауль, посмотрел возмущенно, а затем, подумав, резко вскочил с шезлонга и столкнул Шнайдера в бассейн. Тот нелепо взмахнул руками, успев коротко вскрикнуть, прежде чем над его головой сомкнулась вода. Пауль расхохотался, наблюдая, как нелепо Шнайдер барахтается у самой поверхности, задохнулся очередным смешком, когда тот наконец вынырнул, встряхнул мокрыми волосами — слишком красивый, чтобы существовать на самом деле, чтобы всерьез верить, что Пауль будет заниматься сексом именно с этим невозможным человеком, а затем нырнул к нему и всплыл вплотную к Шнайдеру, прямо между его рук, тут же почувствовав, как вокруг него сомкнулись бережные объятия. — Я выебу себя твоим членом сам, если ты не прекратишь это все, — серьезно произнес Пауль. Взял лицо Шнайдера в ладони, заставив смотреть себе в глаза не отрываясь и не прячась за длинными ресницами. — Обещаю, что куплю нам с тобой по пробке, и даже не одной. Но не пори горячку сейчас, когда все, что мне нужно — это быть с тобой. Шнайдер стойко выдержал взгляд, затем подгреб Пауля еще ближе, вжал в себя, опустил ладонь на ягодицу, впившись глазами в лицо и внимательно наблюдая за реакцией. Пауль сглотнул, почувствовав, как крупные пальцы пробежались по коже, копчику, ниже, между ягодиц, и покружили вокруг входа. Шнайдер заколебался, одной рукой удерживая Пауля поперек талии, а второй сжимая кожу, но после опустил ладонь на вторую ягодицу, подтягивая на себя и раскрывая сильнее. Кровь в теле Пауля моментально закипела от такой откровенности, он вздрогнул, подавился вздохом — жест Шнайдера был резким, но приятным, откровенным, заставлял Пауля чувствовать себя ведомым, полностью покорившемся чужой воле. Воли Шнайдера хотелось покоряться без каких-либо возражений, и Пауль повис на нем почти устало, цепляясь в плечи, пока Шнайдер мял его ягодицы и кружил пальцами у входа, мягко поглаживал сморщенную кожу, давил иногда, не спеша проникать внутрь. Наконец, он просунул в тело Пауля самый кончик пальца, мягко растянув мышцы, задвигал мелко вперед и назад, заставив кожу тянуться следом за движениями. Он не делал попыток проникнуть глубже, не старался добавить еще пальцев, позволив Паулю как следует прислушаться к ощущениям, мягкому давлению — совсем легкому, и мелким, нерешительным пока что иголочкам удовольствия, разбегавшимся от этого места. Пауль чувствовал на себе внимательный взгляд, палец внутри, тело Шнайдера так близко, что можно было беспрепятственно мять его грудь и пресс, касаться напряженных бицепсов и тонких ключиц с выпирающими косточками на плечах, уплывая куда-то даже не от ощущений, а от того факта, что все это с Паулем проделывал сейчас Шнайдер. Смешливый Шнайдер, требовательный, капризный, нежный, так любящий возмущаться, захлебываться эмоциями, Шнайдер, которого он так долго любил, которого так долго хотел, кружа вокруг него, как маленький спутник огромной звезды. — Как ощущения? — прошептал тот, заглянул Паулю в лицо, всмотрелся, выискивая отголоски боли или удовольствия, но Пауль сам пока не понимал, что чувствует. Он просто насаживался на палец Шнайдера так, как мог бы насаживаться на его член, и от этой мысли, понимания в голове медленно, одна за одной меркли все светлые мысли, а оставалось только желание усилить ощущения, почувствовать что-то весомее мягкой подушечки. — Не знаю, — честно ответил Пауль, облизнулся, впившись взглядом в губы Шнайдера. От прозвучавшего признания тот замер, перестав шевелить пальцем, и Пауль требовательно двинул бедром, прижался к манившим его ярким половинкам, но не целуя, а цепляя их в жарком шепоте: — Это не больно, так что не останавливайся. И это приятно в каком-то смысле, особенно когда ты вытаскиваешь. Но мне сложно вообразить ощущения от того, что произойдет дальше, ощущения от полноценно погрузившихся в меня пальцев и тем более члена, поэтому немного страшно. Шнайдер внимательно его выслушал, сорвано дыша Паулю в губы, резко прижал к себе плотнее, когда Пауль договорил, позволив к удивлению ощутить, что он снова возбужден, когда его твердый член зажало между их телами. — У меня темнеет перед глазами, когда я представляю на месте пальца свой член, — поделился Шнайдер, потянул нижнюю губу Пауля зубами, сорвано, смазано поцеловал, вновь двинул рукой, вырвав у Пауля изо рта смазанный полустон-полувздох, и еще один, более откровенный, когда приподнял его выше, то ли чтобы было удобнее орудовать рукой, то ли специально для того, чтобы членом Пауль проехался по гладкой коже, задев чувствительную, яркую от прилива крови головку. — Там внутри так тесно, мышцы обхватывают так плотно, что даже не верится, что получится двигаться в тебе. А потом я представляю, сколько нужно будет смазки для тебя, какой ты будешь скользкий и влажный, и яйца начинают болеть. Пауль снова довольно вздохнул: то ли в ответ на откровенные, возбуждающие признания, то ли потому что Шнайдер вновь мягко и ритмично задвигал в нем пальцем. Теперь, по прошествии времени, хотелось усилить контакт, хотелось, чтобы Шнайдер вогнал поглубже, дал больше, но какие-то зачатки благоразумия еще теплились у Пауля в голове, и он дрожащими руками уперся Шнайдеру в плечи, заставив то ли себя отстраниться от широкой груди, то ли оттолкнув Шнайдера, протестующе заворчавшего на ухо. Впрочем, тот понятливо вздохнул, отплыл подальше сам, оставив Пауля с пустотой сзади и ноющим членом один на один. Лишь на мгновение Шнайдер коснулся его запястья, когда Пауль вылезал из бассейна, серьезно заглянул в глаза, сжав кожу до отдаленной вспышки боли, и прозвучал веско, так, чтобы плывущее сознание Пауля уловило смысл слов. — Не смей дрочить. Это прозвучало как безапелляционное требование, приказ, который было невозможно, да и не хотелось проигнорировать. Пауль отрывисто кивнул, на нетвердых ногах вернулся в дом. Хлопнула дверь ванной комнаты, он вцепился в раковину дрожащими руками, видя в зеркале странное существо с дикими пустыми глазами и едва заметными красными пятнами на шее. Мокрые плавки мешались, бугрились неприглядной палаткой напротив стоящего члена, и Пауль, зашипев, с остервенением сорвал их с себя, брезгливо бросив в угол. Любое прикосновение к чувствительной коже сейчас ощущалось как издевательство. Пах, грудь, ноги и руки — хотелось, чтобы везде и всюду Пауля касался только Шнайдер, чтобы только его руки скользили везде, только его волосы щекотали, только его запах окутывал и только влажная смазка его члена пачкала Паулю кожу. Он постарался вдохнуть как можно больше, успокоиться, но лицо все равно пылало, а перед глазами все покачивалось, пока он приводил себя в порядок. Будучи возбужденным, думая о том, что за дверью ванной комнаты его уже ждет такой же изнывающий и готовый Шнайдер, Паулю все давалось легко. Чувство стыда, неловкость растворились в наплывающем вожделении, ожидании того, как и где Шнайдер мог бы касаться тела Пауля. Желание не пропало даже после не самых возбуждающих действий, и когда Пауль осторожно забрался под душ, включив воду, у него все еще стояло. Тщательно вымывшись, он несмело завел руку назад, надавил пальцем на анус, и тот поддался неожиданно легко, так, что сходу без особых проблем вошла вся фаланга. В голове плеснулась очередная волна жара, когда Пауль понял, что мышцы привыкли и расслабились после действий Шнайдера, не успели сомкнуться обратно, и пришлось сжать собственные яйца. Хотелось довести себя до разрядки, подрочить, избавившись от все растущего возбуждения, и вспышка боли была тем самым отрезвляющим звоночком, так сейчас необходимым. Несмело Пауль надавил на проход вторым пальцем, но быстро скривился — текущая вода не давала той свободы скольжения, какой хотелось. Он оглянулся, ища взглядом смазку — на полочке в ванной было пусто. Пауль мимолетно обрадовался — скорее всего, флакон все еще лежал в спальне, ведь после представления Шнайдера больше они не предпринимали попыток непривычных сексуальных экспериментов. Все это давало повод малодушно вручить себя Шнайдеру в руки целиком и полностью, вверившись его заботе, но совесть и страх тихо тявкали в унисон где-то в глубине души. Не хотелось… Каких-либо неприятных ситуаций, конфузий — только не со Шнайдером, и Пауль заставил себя осмотреть еще и саму комнату. Знакомый флакон обнаружился довольно быстро — на корзине для грязного белья, очевидно, оставленный Шнайдером именно там специально, чтобы не смущать Пауля. В лицо бросился жар — рядом со смазкой почти кокетливо лежала еще и небольшая медицинская груша — чертов Шнайдер позаботился и об этом тоже. Мимолетно Пауль задумался, откуда такая предусмотрительность и обеспеченность, сразу же отмахнулся от глупостей, витающих в голове — Шнайдер трахал себя, выставив задницу практически Паулю под нос. Конечно этот чертов идеалист сделал всё на все сто процентов, тут даже нечему было удивляться. Нерешительно Пауль потянулся к смазке со спринцовкой, повертел их так, будто в руке у него была граната с выдернутой чекой, не взрывающаяся только каким-то чудом. Было стыдно, было жарко и душно, пар, поднимавшийся от воды, окутывал его всего, смазывая движения — наверно только поэтому Пауль не сдох сразу, как ввел в себя пластиковый кончик. Тот обжег на мгновение холодом, но быстро сравнялся по температуре с телом, что позволило сдавить резину почти без страха. Давление воды, полившейся внутрь, ощущалось… Пауль не мог охарактеризовать это чувство, лишь немо открыл рот, теряясь в ощущениях. Он стыдливо зажмурился от непривычности ситуации, медленно вытащил из себя кончик спринцовки, сжался, чувствуя, как его всего распирает изнутри. В этом было что-то противоестественное — и одновременно странно возбуждающее, такое, отчего в голове разливались кислотные, выжигающие все человеческое вспышки. Будет ли член Шнайдера ощущаться похоже? Пауль не знал, но представлял себе что-то куда более горячее, чем вода, оказавшаяся в нем сейчас. Благо, когда Пауль с облегчением позволил себе расслабиться, она оказалась чистой, и волнение немного отступило — по крайней мере теперь можно было быть уверенным в том, что и он, и Шнайдер будут ограждены от неприятных сюрпризов. Пауль издал несколько нервных смешков, представив, как бы они могли поупражняться в остроумии, произойди подобное с кем-нибудь другим. Совершенно точно никто бы не ограничился банальными шутками про шоколад, но когда угроза облажаться нависла над самим Паулем… Ему хотелось стать Шнайдеру тем, кто снесет ему голову и места ошибкам тут не было. Без особых неприятных ощущений Пауль ввел в себя палец целиком, вернувшись мыслями к тому, что чувствовал Шнайдер, когда разрабатывал себя в душе сразу тремя, но так ни к чему и не пришел. Лично Паулю это быстро наскучило — не хватало терпения, чтобы проталкивать в себя пальцы по одному, пусть и скользкие от смазки, заставить привыкнуть к ощущениям, с какими анус поддавался манипуляциям. Без энтузиазма он подвигал в себе двумя, ощутил вспышку неприятных ощущений, когда попытался развести их в стороны, и торопливо вытащил, малодушно решив оставить подготовку на совести кого-то другого, но не себя. Еще раз тщательно осмотрел руку и даже понюхал ее, затем, с удовлетворением не найдя ничего компрометирующего, выключил воду. Он решил не вытираться, и когда вышел из ванной не стремясь прикрыться даже полотенцем, сразу же ярко ощутил холодный воздух кондиционера, заставивший кожу покрыться болезненными мурашками. Шнайдер, уже сидевший на кровати точно так же, как и Пауль, без какой-либо одежды, немедленно потянулся за пультом. — Не будет жарко? — кивнул Пауль, нерешительно замер рядом, давая рассмотреть себя Шнайдеру ласкающим, довольным взглядом. Опираясь на руку, тот откровенно любовался Паулем, и ощущать это было приятно. Сразу же в голове всплыли недавние признания: о том, что Шнайдеру нравится прикасаться к Паулю, смотреть на него, и сразу же стало тепло. — Хочу, чтобы ты терял голову, а жара для этого подходит больше, чем прохлада. И без того красивые губы еще сильнее украсила улыбка, Шнайдер поманил его рукой, призывая залезть в постель, и Пауль послушался, перед этим торопливо сбегав обратно за смазкой и кинув ее на постель. Они оба были возбуждены, оба ждали начала и оба не знали, с чего начать. Шнайдер не дал Паулю полюбоваться собой в ответ, мягко, все еще опасаясь тревожить спину, уронил на постель, лег рядом и опустил широкую ладонь на лобок, совсем близко к напряженному члену, но не касаясь его, чем заставил Пауля нетерпеливо поерзать. — Ты уверен, что хочешь, чтобы я был сверху? — серьезно спросил Шнайдер, мягко погладил Паулю живот, расслабляя, кружа опасно близко к головке члена, чем заставлял дрожать от предвкушения, но лежать спокойно, вслушиваясь в слова. — Раком или на боку было бы лучше, но на боку я постоянно буду цеплять твою спину, а вот раком… Пауль схватил его за ладонь, призывая замолчать, посмотрел прямо в глаза, видя в них неприкрытое желание, нетерпение, жадность, скрытые тонкой пленкой самоконтроля, которым Шнайдер прикрывался постоянно, как второй кожей. — Я хочу видеть тебя. Твое лицо, твои эмоции. Понимать, что тебе хорошо, что тебе приятно быть во мне. Не лишай меня этого удовольствия. Пауль улыбнулся, и Шнайдер коротко кивнул, а затем приблизился, навис над самым лицом, окинул таким взглядом, что Пауль задрожал только от него одного. От этого взгляда тянуло силой и властностью, Шнайдер готовился сломить Пауля, покорить себе — и Пауль не был уверен, что у него есть хоть какие-то зачатки сил, чтобы сопротивляться напору. — Как пожелаешь. Это последнее за сегодня желание, которое я выполню просто потому, что ты меня об этом попросил, — он криво улыбнулся уголком губ: издевательски, высокомерно, а затем, взяв в руки смазку, показательно выдавил себе на пальцы. — Как там поживает твоя жопа? — Ждет тебя… — успел уронить Пауль, а затем задохнулся, потому что Шнайдер, заставив согнуть ногу в колене и открыться, сходу проник в него пальцем целиком, потянув мышцы в стороны. Пауль чувствовал давление, от которого одновременно хотелось и не хотелось избавиться, то, как мягко Шнайдер толкается в него, преодолевая сопротивление мышц. Шнайдер добавил еще смазки, Пауль почувствовал, что его промежность, все пространство под яйцами и между ягодиц стало скользким и влажным, а после Шнайдер прижал большой палец над анусом, мягко надавил, одновременно прикусив за сосок, и Пауля подкинуло на кровати от неожиданного и приятного ощущения. Не прекращая покрывать его грудь и живот поцелуями Шнайдер мягко задвигал рукой, медленно вытаскивая палец так, чтобы Пауль в полной мере ощутил, как тонкая кожа тянется следом за этим движением, а затем снова проникал внутрь — резко и торопливо, едва сгибая палец, чтобы не вызвать неприятных ощущений. Это ощущалось странно, но по-своему возбуждающе, влажный горячий язык и ласковые губы порхали по телу Пауля везде, где Шнайдер мог дотянуться в его положении, и Пауль почувствовал, что проваливается в странную нирвану. В ней внизу в его теле двигался Шнайдер, а вверху прижимались его губы, натяжение смешивалось с нежностью, окутывали прикосновения, и вскоре он потерял счет времени, тому, сколько раз Шнайдер уже трахнул его. Мыслями Пауль то и дело возвращался к фантазии, как Шнайдер заменит палец своим членом, как будет давить и напирать, прижмет к постели своим телом, заставив задрать и раздвинуть ноги, а Пауль будет не в силах пошевелиться под ним, будет просто принимать то, что ему дают. Он вздохнул, сам удивляясь, насколько просяще, жалобно прозвучал, вскинул бедра, показывая Шнайдеру, что хочет немного внимания для изнывающего, напряженного члена, но на шею опустилась широкая ладонь, Шнайдер замер в явно неудобной для себя позе, но давить не перестал, призывая Пауля остаться на месте недвижимым, побыть хорошим мальчиком и полностью отдаться ему в руки. Пауль чувствовал пальцы под своим кадыком, понимал, что при желании Шнайдер может сдавить так, что полностью перекроет ему кислород, и в голове разлилась кислотная вспышка. Он был беспомощный, полностью бессильный перед Шнайдером, насаженный на его палец, и потолок закружился над головой, а все звуки, кроме влажного чавканья смазки пропали, растворились в оранжевом мареве. Пауль дернулся вверх, напряженный член перекатился по животу, прикосновение чувствительной головки к собственной коже прошило острой вспышкой, и момент, когда Шнайдер добавил второй палец, проплыл мимо сознания. Вцепившись в его ладонь, Пауль попытался сдвинуть ее со своей шеи, вновь подначивая, призывая продолжить игру, переместить теплые пальцы на пах, но Шнайдер прикусил ему живот, подул затем на член, вырвав из горла умоляющий скулеж, и краем сознания Пауль уловил самодовольную усмешку, которую с легкостью простил, потому что в голове было только желание большего. Его тело не прекращали вдумчиво, планомерно изучать, гладили и целовали везде, два пальца ощущались острее, плотнее, растягивали так ощутимо, что Пауль рисовал себе в голове эту картину с потрясающей четкостью: крупные фаланги, растягивающие темный, сморщенный сфинктер так, что оставалось свободное пространство, когда Шнайдер сильнее смещал пальцы то к низу, то к верху. Секунда заминки и вот уже Шнайдер нависал над ним, заглядывал в лицо почти черными, пьяными глазами, дыша при этом надрывно и сорвано. Он задвигал рукой активнее, резко и быстро, так, как мог бы вколачиваться членом. Ассоциации, фантазии взрывались у Пауля в голове, он чувствовал, что ресницы стали влажными от того, что с ним делали, широко раздвинув бедра, чувствовал себя используемым и одновременно самым любимым и желанным. Острое вожделение сквозило в каждой черте лица Шнайдера, в том, как быстро пульсировала жилка на его шее, а высокие острые скулы пылали лихорадочным румянцем. Они не говорили друг другу ничего, догадываясь об ощущениях друг друга по вздохам и стонам. Двух пальцев теперь было мало, так откровенно мало, когда Пауль чувствовал, как член Шнайдера то и дело задевал его собственный, лежа на паховой складке почти издевательски — напряженный и влажный. Хотелось ощутить все плотнее, хотелось, чтобы Шнайдер проник в него, насадил на себя, замер, пережидая вспышки наслаждения, и Пауль схватил его рукой за затылок, утянув на себя. Послушавшись, Шнайдер склонился, подтянул выше, позволив прижаться задницей к своим бедрам, вжался губами в шею, опалил хриплым сорванным дыханием. Третий палец проник в Пауля слишком резко, он вздрогнул, немо открыв рот, но Шнайдер тут же добавил смазки и теперь мокрыми были еще и бедра Пауля, и весь он себе казался сейчас влажным и скользким, цепко удерживаемым на месте только силой рук Шнайдера. — Ты раскаленный и тугой внутри. Мне так сильно хочется туда, где сейчас мои пальцы, — почти рыча проронил Шнайдер, задыхаясь, сжал зубы у Пауля на шее, а затем внезапно все исчезло, и Пауль почти заскулил от чувства потери, пустоты внутри, где еще совсем недавно его растягивали и тянули во все стороны. Шнайдер выпрямился над ним, тяжело дыша, тряхнул головой, заставив подпрыгнуть вьющиеся пряди волос, пока Пауль пытался понять, что произошло. Не дав ему опомниться, Шнайдер опустил руки ему на ягодицы, заставив выше задрать зад, потянул кожу в разные стороны, с отрешенным, почти мечтательным выражением рассматривая, как там у Пауля все, пока Пауль ощущал, как легко поддался анус нехитрому движению, раскрылся под чужим взглядом, откровенным жестом, каким Шнайдер любовался им. Дразнясь, Шнайдер провел подушечками пальцев вдоль напряженного члена Пауля, заставив заскулить от остро ощущавшегося прикосновения. Член исходил смазкой, во всем теле пульсировало тяжелое желание кончить, такое непривычное, не похожее на обычное возбуждение, но Шнайдер не спешил доводить его до разрядки. Он просто игрался, поглаживая невесомо, с большими перерывами. Вдоль всего члена от яиц до головки, и снова, иногда сминал в пальцах мошонку, вырывая из Пауля нечеловеческие звуки. От нехитрой, но вынимающей душу ласки вскоре Пауль перестал понимать, что происходит и чего он хочет: чтобы Шнайдер сомкнул кулак, задвигал им остервенело и быстро, или вернул в зад пальцы, надавив на точку над анусом, или делал это все одновременно, заставляя Пауля раскидывать ноги в стороны почти до боли. Он давил, он раскрывал, любовался, хрипло дышал, и иногда, выныривая периодически из полузабытья, Пауль чувствовал на себе тяжелый взгляд. Шнайдер смотрел жадно, ощупывал глазами так, что это ощущалось почти что физическим контактом на коже, так, как могли бы ощущаться его поцелуи, его теплые губы, дыхание и его член, тяжелый и горячий рядом с членом Пауля. Пауль пропустил момент, когда черноволосая макушка оказалась у самого его паха, задохнулся, когда Шнайдер поцеловал его так опасно близко от головки, вобрал тонкую кожу паховой складки в рот, снова вогнав внутрь Пауля пальцы. Они вошли легко и свободно, Пауль снова ощутил давление — теперь приятное, наполняющее его до самой макушки непривычным, томительным ощущением. Снова полилась прохладная смазка, быстро нагрелась от их раскаленных тел, Шнайдер задвигал рукой торопливо и резко, вылизывая и зацеловывая лобок и живот Пауля, пока у него из горла без перерыва рвались надрывные стоны. Пауля касались откровенно и исступленно, Шнайдера видимо вело от того, что он делал, что их обоих ждало впереди, Пауль чувствовал, как тяжело пульсирует в яйцах, почти плакал от того, как сильно ему хотелось спустить, разом отпустить все напряжение, от которого надрывалась каждая мышца в теле. Им игрались и доводили до самого края, почти разрешали сорваться в оргазм, а затем все начиналось заново и в какой-то момент он забыл, о чем конкретно просит, и лишь без конца повторял «пожалуйста…», мечась по постели в горячечном бреду. Вновь Шнайдер выпрямился между его ног, с силой оттянул ягодицу в сторону, сжал в руке свой член, надавив на проход головкой. Слыша свои хриплые, сорванные вдохи, единственное, о чем Пауль мог думать в этот момент — это о том, чтобы Шнайдер наконец-то оказался внутри его тела. Он видел его, едва соображающего от похоти, видел, как крепко Шнайдер сжимает себя у основания, готовясь скользнуть внутрь, и замер, когда это наконец-то произошло, когда пространство разорвал их слаженный стон. Давление было куда сильнее, чем от пальцев, мышцы поддавались нехотя, раскрывались едва-едва. Что-то бесконечное, раскаленное и огромное медленно погружалось в тело Пауля, сдавливало живот, сердце и легкие, не давая дышать, не только в анусе — казалось, его прошивало насквозь всего, до самого мозга. — Постой… Подожди немного… Собственный голос показался далеким и ненастоящим. Пауль не верил на самом деле, что произнес это, что его горло еще было способно на то, чтобы исторгать нечто помимо стонов. Его целиком заполняло слишком неумолимо, растягивало, распирало, и Пауль едва был в состоянии дышать от острого чувства наполненности. Откликнувшись на зов, почувствовав напряжение, Шнайдер замер, откинул голову, облизнулся, позволив любоваться своей поблескивающей кожей, тем, как играли напряженные мышцы во всем его теле. Длинная шея, с которой Паулю сейчас хотелось слизать пот, ключицы, которые хотелось искусать до кровавых отпечатков, волосы, которые хотелось сжать, потянуть с силой, сорвав с красивых губ болезненный вздох… Они встретились глазами, Шнайдер задрожал, качнул тазом, протолкнувшись глубже, вновь тут же зажмурился, судорожно вцепился Паулю в бедра пальцами — до боли и белесых отпечатков, пережидая мгновения плотной горячей тесноты, окутывающей член. Паулю казалось, что он чувствует каждый миллиметр толщины, что в него погружалась, — и мир кружился перед глазами только от этого. — Такой… тугой… Так туго, Пауль… Так охуенно… Его голос звучал почти неуверенно, так, словно Шнайдер сам не верил тому, что происходило сейчас: что он оказался внутри Пауля и трахает его своим членом. Царапал слух, кожу, сорванное дыхание Шнайдера, казалось, ощущалось всем телом, и было так хорошо только потому, что было хорошо ему. Судорожно крупными ладонями он гладил Паулю бедра, дрожал из последних сил, удерживая себя на месте, заставив себя оставаться неподвижным и дать Паулю привыкнуть. Отошло на второй план болезненное натяжение в промежности, холодное — смазки, которую Шнайдер вылил на свой член в месте, где он исчезал в Пауле, то, как заныли пальцы, которыми Пауль вцепился в постель под собой. Было только откровенное удовольствие, желание, пылающее в голубых глазах, и то, как пошло и довольно Шнайдер вздыхал и облизывался, мелкими толчками с паузами вгоняя член в Пауля глубже. Мгновения сливались в секунды, минуты и часы, целые столетия, пока они наконец не замерли, сцепленные, и пока Шнайдер не оказался в Пауле целиком, задыхаясь, давая полюбоваться вздрагивающими плечами. Они замерли, каждый привыкая к ощущениям, несмело Пауль обнял ногами тонкую талию Шнайдера, а затем тот склонился ниже, наконец-то сжав в кулаке головку члена Пауля. — Можно?.. — он сорвался в стон, когда Пауль крепче обвил ногами его талию, усиливая контакт, задохнулся, снова встряхнул волосами, и Пауль потянулся к таким манящим прядям дрожащей рукой, чтобы сгрести их в охапку и игриво, жадно потянуть — потому что хотел этого. Потому что Шнайдеру так нравилось. — Двигайся… Давай… Так хорошо… Уговаривать Шнайдера было не нужно, и он мелко задвигал бедрами, все еще опасаясь причинить боль. Кожа тянулась следом за его членом, Пауль чувствовал себя раскрытым, наполненным, используемым, любимым, Шнайдер сдавленно стонал ему в шею, теряя голову от тесноты, которую Пауль ощущал как медленно и туго раскрывающийся анус, тоже задыхаясь, и тонко вздыхал Шнайдеру на ухо, без конца вороша вьющиеся пряди. Он был одним сплошным возбуждением: болезненным, но наконец-то целостным, мог чувствовать то, что чувствовал Шнайдер, и в какой-то момент боль пропала, и от места, где соединялись их тела по всему телу поплыли теплые, пульсирующие волны — когда Шнайдер повел бедрами вверх, задвигался так ритмично, толкаясь под одним единственно верным углом. Эти волны усиливались, когда Шнайдер мелко двигал рукой Паулю вдоль члена, хотелось плакать или смеяться — понять не получалось. Пауль обнимал Шнайдера за плечи, крепко прижимал к себе, теряясь в запахах и ощущениях: того, как мощно его вбивали в постель, как болезненно спина соприкасалась с простыню, как Шнайдер двигал бедрами, наполняя пространство пошлыми шлепками и покачиванием своей цепочки. В лицо бросился удушливый жар, в комнате, казалось, закончился воздух: теперь она была наполнена запахами пота, возбуждения, их тел, слившихся воедино. Пауль чувствовал себя принадлежащим — и одновременно не чувствовал ничего, кроме того, с какой силой и напором он раскрывается на члене Шнайдера, как яйца шлепаются о его ягодицы и как судорожно собственные пальцы он вплетает в густые волосы. Шнайдер оторвался от него, оставив в одиночестве, обжег внезапным холодом пустой, без тепла своего тела, комнаты, быстро задвигал кулаком вдоль члена Пауля, толкнувшись вперед и вверх особенно сильно, и тело скрутил оргазм, мощно плеснулся в виски, волной расходясь по всем нервным окончаниями. Лишь спустя мгновение Пауль понял, что почти кричит, чувствуя внутри пульсацию члена, яростно вздергивает бедра вверх навстречу пальцам Шнайдера на своем члене, ощутил влажные дорожки стекающих по щекам слез, увидел, как Шнайдер замер, немо открыв рот и едва двигая бедрами, пока внутрь Пауля выплескивалась сперма. Он покачивался, не отрывая взгляда от ануса Пауля, прохрипел едва слышно: «Охуенно…», а после рухнул сверху без сил, не вынимая и продолжая вздрагивать всем телом. Пауль скрестил ноги на его пояснице, продолжая дрожать от того, как дрожал Шнайдер, слабо постанывая ему в шею, и обессиленно закрыл глаза, ловя себя на мысли, что хочет, чтобы сперма Шнайдера осталась внутри него хотя бы на какое-то время — пока они лежали, слабо поглаживая друг друга, пока Шнайдер слепо тыкался в него носом, судорожно сжимал бедро и вдавливал в себе теснее, чем получалось быть.