Маг я, по-вашему, или кто?

      Сознание вернулось ко мне с запахом полыни и мёда. Я лежал на чьей-то узкой кровати под грубым, но чистым шерстяным одеялом. В ушах всё ещё гудело, будто после долгого звона колоколов, но острая боль в висках утихла. Сквозь маленькое окошко лился тусклый утренний свет, смешанный с дымкой надвигающегося дождя.       В дверном проёме стоял седобородый старец - тот самый, что говорил с церковником. В руках он держал глиняную чашку. - Проснулся. - его голос был тёплым и потрескавшимся, как старая кожа. — Выпей. Отвар из корня валерианы и мёда диких пчёл. Успокоит и душу, и тело.       Я поднялся, опираясь на локоть, и принял чашку. Напиток был горьковатым, но послевкусие - сладким и тёплым. - Спасибо. Как… остальные? - Твои друзья живы-здоровы. Сильный, как оказалось, костяной господин отнёс тебя сюда сам. А второй, с цепями, уже три часа как помогает нам разбирать завалы у колодца. - Старец сел на табурет у кровати. - Меня зовут Орзен. Я… хранитель этого места. Вернее, того, что от него осталось.       Он говорил спокойно, но в его глазах стояла глубокая, старческая печаль. - Та церковь, на окраине… Она не простая, да? - спросил я, делая глоток отвара.       Орзен кивнул. - Один из немногих уцелевших храмов Самайи. Мы не молимся ей — она не требует молитв. Мы просто… помним. Поддерживаем огонь в лампаде. Храним тишину. Для них это уже преступление.       Я допил отвар и встал. Ноги подкосились, но выдержали. Орсен не стал помогать, лишь одобрительно смотрел. - Те, кого вы убили… они были из местного гарнизона церкви. Их начальник уедет с докладом. Вернутся с подкреплением. - Знаю. - сказал я, надевая потрёпанный дублет. - Поэтому вам нужно уходить. - Мы и уйдём. У нас есть убежище. Дальше в лесах. - Он тоже встал. - Но сначала мы похороним своих. И поблагодарим вас. По-своему.

***

      Похороны прошли тихо, без плача и причитаний. Четверо погибших жителей деревни - те, кто не успел или не захотел бежать - были преданы земле у старого дуба на холме. Орзен прочёл короткую молитву - не церковную, а какую-то древнюю, на языке, который я не понимал. Звучало это как разговор с ветром.       После они устроили для нас скромную трапезу в той самой маленькой церквушке Самайи. Внутри пахло старым деревом, воском и сухими травами. На каменном алтаре горела одна-единственная лампада с почти невидимым пламенем. - Это не угощение. - сказал Орзен, ставя перед нами чёрный хлеб, сыр и кувшин ячменного пива. - Это долг. Вы вернули нам время для прощания. И… показали, что память - это не только книга. Она может бить древком по груди.       Юрг, обычно такой шумный, ел молча, лишь изредка кивая. Вильгельм стоял у входа, не снимая плаща, но синие огни в его глазницах горели мягче обычного. - Вы знали, - сказал я, отламывая хлеб. - кто мы. Вернее, что мы.       Орзен улыбнулся - впервые за этот день. - Я видел, как ты призвал «Цветок». И тень в дверях. Самайа… она не вмешивается. Но он позволяет себя видеть тем, кто стоит на грани. Ты коснулся Времени, юноша. Осторожнее с этим. Оно может стать зависимостью.       Мы не стали задерживаться. Дождь уже начинал накрапывать, и Тьюк нервничал у повозки.       Перед уходом Орзен вложил мне в руку маленький, тёплый камень - гладкий, тёмный, с едва заметной внутренней пульсацией. - Осколок алтаря. Не артефакт. Просто… напоминание. Чтобы не сбился с пути.       Мы вышли из деревни под мелким, тихим дождём. Пепелище за нами уже не дымилось - дождь прибивал пепел к земле. Церквушка Самайи осталась стоять на окраине, маленькая, неприметная, хранящая свою тишину.       Никто не говорил, пока мы не догнали караван. Юрг первый нарушил молчание: - Сыро. Но… спокойно как-то. - Это потому что мы сделали что-то правильное. - отозвался Вильгельм, поднимая капюшон. - Редкое чувство. Наслаждайся, пока не прошло.       Я сжал в кармане тёплый камень и посмотрел на дорогу впереди. Она уходила в холмы, теряясь в серой дождевой дымке. Тело всё ещё ныло, в голове эхом отдавался «тик» маятника, но на душе было… тихо.       Не радостно. Не победоносно. Просто тихо. Как в той церквушке перед угасающей лампадой.       Мы шли дальше. Дождь усиливался, но он был чистым, смывающим пепел и кровь. И, казалось, на миг даже дорога впереди становилась чуть яснее.