Сделай секретом.

***

      Яркое ночное светило, полное и величественное, горело на фоне бархатного, чернильного неба. Ни единое облачко не смело нарушить его покой; лишь небосвод, усыпанный мириадами звёзд, словно древнейшая пыль веков, раскинулся над миром. Приятный, слегка прохладный ночной воздух струился, унося с собой остатки дневного зноя, но при этом даря блаженное, нежное прикосновение. Он плавно, словно незримая река, тёк по аллеям и пролетам. Чистый и укромный, он был истинным целителем, унося прочь все суетные мысли и очищая саму душу. Этот знакомый спутник воспоминаний, чьё бесшумное присутствие в любой час вызывало трепет и мурашки по коже, дарил значимое ощущение не-одиночества. Сквозь приоткрытое оконную створку, он, словно незваный, но желанный гость, легко пересекал чужие границы, вытесняя спёртый, застоявшийся воздух и наполняя обитель новым — прохладным, чистым, и упокаивающим. Порой он, словно нежное веяние, окутывал пылающие от жара щёки и дрожащие веки, утомлённые очередным кошмаром. Он полностью укрывал лицо, так бережно и ласково, что в его объятиях становилось невероятно тепло. Он странствовал по тёмным, сумрачным чащам — лесам, что были не шумны, но исполнены глубокого покоя. Казалось, даже реки и горные кряжи ощущали это благоговейное, бережное присутствие. Ни одно живое создание не выражало недовольства; все существа утопали в приятном ощущении этого незримого ветра, вплетённого в ткань их бытия. Он скользил между ветвей, играя с трепещущей листвой; его едва уловимый блеск был родным и непритязательно манящим. Этот вечный странник ласкал даже заметно тронутые ржавчиной, грязные и некрасивые обломки, но любил их, и потому продолжал гладить, охлаждая их шероховатые поверхности. Он мимолётно нёсся над еле заметным теплом, тихим, тонущим в великом мироздании. Он нежно оглаживал окровавленное запястье, и слегка вздрагивал, когда прерываемое дыхание приоткрытого рта исторгало тепло. Белёсый пар, вырвавшийся из груди, медленно таял, растворяясь в объятиях древней ночной тишины. Но вот, неспешно, это воздушное течение сменило свои древние охотничьи угодья. Оно покинуло объятия лесной глуши и скользнуло к каменным лабиринтам, туда, где отголоски цивилизации создавали новые тени. Этот вездесущий эфир теперь плутал меж узкими, извилистыми переулками — артериями города, что редко видели солнечный свет. Здесь, среди облупившейся краски и влажного камня, его присутствие ощущалось иначе: оно несло с собой запах старого кирпича, мокрой земли и далёкий, слабый аромат дыма. Он обтекал углы, где тьма лежала густыми, тяжёлыми пластами, и играл с одинокими, мерцающими огоньками фонарей, вытягивая их свет в длинные, дрожащие блики. Ему нравилось это царство полутеней и забытых звуков. Он ласкал грязные, исписанные стены, слушая шёпот каждого треснувшего фасада. И вот, в этом укрытом уголке, он наткнулся на нечто, излучающее собственное, едва уловимое тепло. Это был человек. Одинокий силуэт, закутанный в потёртое пальто, медленно шёл по брусчатке. Шаги его были глухими и нерешительными, словно он нёс на себе всю тяжесть ночного бдения. Приближаясь, незримый спутник почувствовал исходящую от него напряжённость — тонкий, но ощутимый флёр усталости и невысказанных тревог. Воздух-странник, словно желая утешить, обволок его сзади. Он нежно поднял воротник, который был опущен, и пробежал по измождённому лицу, остужая лоб. Это было прикосновение внезапной, интимной заботы. Парень вздрогнул, не осознавая причины, и поднял взгляд к тёмному небу, пытаясь уловить звёздную пыль сквозь городскую завесу. Он ощутил лишь эту внезапную, чистую прохладу, которая, как незримая рука, забирала часть его бремени. Поток прохладного воздуха отступил, оставив его наедине с собой, но странное ощущение бдительной тишины осталось. Шаги парня стали ещё более прерывистыми, он внезапно остановился у стены, под тусклым светом, который делал его фигуру плоской и вытянутой. Каждое движение выдавало внутреннее, лихорадочное напряжение, словно струна, натянутая до предела. Резким, почти судорожным жестом он достал из кармана телефон. Тусклый, прямоугольный свет гаджета осветил его лицо снизу, выявив глубокие тени и напряжённо стиснутую челюсть. Он с усилием провёл пальцем по экрану, отыскивая нужный контакт, его рука дрожала так, что приходилось придерживать её второй. Началась мучительная, безмолвная схватка с ожиданием. Звук гудков, далёкий и монотонный, казался невыносимо громким в этой каменной ловушке. Он прижимал устройство к уху с такой силой, будто пытался пробить звуковой барьер. Его взгляд метался по пустым окнам домов напротив, ища невидимого свидетеля, который мог бы подтвердить реальность этого момента. Через несколько длинных, иссушающих секунд, он услышал лишь ровный, безжизненный ответ автоответчика. Скрипнув зубами, парень тут же сбросил вызов и набрал снова. Динамика его действий была цикличной, отчаянной: набор, ожидание, обрыв, повтор. Его тело подалось вперёд, будто он пытался своей волей дотянуться до абонента через пустоту проводов. Наконец, когда он в очередной раз не получил ответа, он резко переключился на набор текста. Пальцы, прежде неуверенные, теперь быстро и злобно застучали по стеклу. Каждое нажатие было коротким, агрессивным ударом. Он писал быстро, не глядя, выдавливая слова одно за другим, не заботясь о знаках препинания, будто выплёвывал из себя накопившийся яд. Голова его была низко опущена, а плечи, и без того ссутуленные, сжались ещё сильнее. Отправив сообщение, он замер, уставившись на экран, ожидая ответного света, который бы разбил эту тишину. Каждая доля секунды, проведённая в этом ожидании, казалась ему вечностью, наполненной лишь скрежетом его собственных, невидимых миру нервов. Ответа не приходило. Экран оставался пуст, лишь маленький значок часов указывал, что его послание ушло в никуда. Напряжение, которое он сдерживал, дрожащей волной прокатилось по телу. Он медленно опустил руку с телефоном, но не убрал его, оставив светиться у бедра, словно единственный якорь в наступающем хаосе. Внутри него начался бесшумный, яростный монолог. «Почему? Почему ты просто не берёшь? Ты что, спишь? Нет, не можешь ты спать. Ты знаешь, который сейчас час. Ты знаешь, что это важно. Это же не какая-то ерунда, чёрт возьми. Ты всегда, всегда говорил, что я могу... что я могу позвонить, когда…» Его зрение расфокусировалось, и мрачные, грязные стены переулка слились в единое серое пятно. Мысли метались в замкнутом круге, подпитывая панику. Каждое непроизнесенное слово было ударом, который эхом отдавался в висках. «Я просто должен знать. Мне нужно знать, что ты там. Я не прошу многого. Мне не нужны твои советы или твои... твои снисходительные взгляды. Мне просто нужно услышать этот голос, чертовски обычный, чтобы понять, что здесь, в этом аду, ещё есть что-то реальное. Если ты сейчас не ответишь, это значит, что... это значит, что ты оставил меня. Как и все. Ты обещал, что будешь другим. Ты обещал, что мы будем другими». Он вновь поднял телефон, но не для звонка. Он просто вглядывался в контактное имя, словно пытаясь силой взгляда вызвать ответный отклик из холодной, цифровой бездны. Гнев боролся с почти детским, обжигающим чувством оставленности. Глубокий, сдавленный вздох вырвался из его груди, но не принёс облегчения. Воздух казался слишком тяжёлым, слишком спёртым, несмотря на недавнее присутствие ночного ветра. Парень с силой зажмурил глаза, пытаясь остановить лихорадочную пляску мыслей, но перед его внутренним взором стояла лишь картина недостижимого, молчащего собеседника, чьё бездействие было теперь для него самым громким приговором. Истощение, наконец, взяло верх над лихорадкой. Напряжённое ожидание лопнуло, как перетянутая нить. Он больше не мог стоять, застыв в луче фонаря, прикованный к молчащему экрану. Не было ни решимости, ни внезапного прилива сил — только опустошение. С едва заметным движением, которое, казалось, требовало огромных усилий, парень опустил телефон и спрятал его обратно в темноту кармана. Это был жест капитуляции перед безмолвием. Он медленно выдохнул и покачал головой, будто признавая нелепость своего отчаянного бдения. Затем, не поднимая взгляда, он развернулся. Его взгляд, прежде прикованный к мобильному свету, теперь скользнул по земле, отслеживая неровности старой брусчатки. Он сделал несколько шагов вглубь переулка, прочь от тусклого фонаря. Его походка оставалась тяжёлой и потухшей, но теперь в ней не было прежней лихорадочной спешки. Он остановился перед ничем не примечательной дверью, встроенной в серую, исписанную стену. Она выглядела старой, массивной и почти сливалась с каменным фоном, скрытая в глубокой тени, которую отбрасывал угол здания. Это не был парадный вход, а скорее небрежно вставленная заплатка в архитектуре. Не раздумывая и не колеблясь, будто это было единственное возможное и давно известное ему место, он поднял руку. Без стука, без звонка, он просто нащупал холодную, потёртую ручку. Его пальцы обхватили металл. С тихим, скрипящим звуком, нарушившим тишину переулка, дверь подалась внутрь. Мгновение он постоял на пороге, за которым виднелась лишь непроглядная тьма. Затем, не оборачиваясь и не бросая взгляда на покинутый им переулок, парень скользнул внутрь, и тяжёлая дверь медленно, но неумолимо захлопнулась за ним, поглотив его силуэт в своей каменной темноте. Внутренность помещения мгновенно окутала его густой, тяжёлой тишиной. Отсутствие внешних звуков было почти оглушительным. Парень сделал всего несколько шагов по едва освещённому коридору, который пах сыростью и пылью, прежде чем остановиться. Небрежным, отработанным движением он сбросил с плеч потёртое пальто. Тяжёлая ткань глухо плюхнулась на пол у самых ног, там, где заканчивался грязный коврик. Он не нагнулся, чтобы поднять его или повесить - просто перешагнул. Затем последовал такой же механический жест: ботинки. Он сбросил их, толкая ногой один за другой; они перевернулись и замерли, их подошвы были повернуты вверх. Освободившись от верхнего бремени, он двинулся дальше. Его шаги по голому полу были тихими и глухими. Из недалеко приоткрытой двери струился слабый, холодный свет. Войдя, он склонился над раковиной. Помещение было аскетичным и холодным. Парень быстро повернул кран, и из него хлынул поток ледяной воды. Он подставил ладони, наполняя их до краёв, и затем, без раздумий, плеснул воду себе в лицо. Удар холода был резким и отрезвляющим. Он повторил это действие несколько раз, глубоко вдыхая, пока ощущение жжения от напряжения не стало сменяться онемением. Он тёр лоб и виски кончиками пальцев, пытаясь физически стереть следы ночной тревоги. Когда он поднял голову, вода стекала с его лица и волос, оставляя тёмные пятна на сухой эмали раковины. Влажность, смешанная с прохладным воздухом комнаты, дала ему мгновенную, хотя и мимолётную, передышку. Ощущая тяжесть промокшей одежды, но всё же немного успокоенный холодным умыванием, парень выпрямился и вышел из ванной. Он шагнул обратно в полутёмный коридор, его глаза, привыкшие к приглушённому свету, были готовы к дальнейшей темноте. Именно поэтому он споткнулся о внезапный, чужеродный свет, струящийся из проёма, который вёл в основное помещение. Он резко замер. Он не включал этот свет. Его взгляд медленно сфокусировался на гостиной. Там, в тусклом, жёлтом ореоле настольной лампы, которую он совершенно не помнил включённой, находился кто-то ещё. В углу, на старом, продавленном диване, лежала фигура. Человек не сидел, а именно лежал, вытянувшись в расслабленной, почти безразличной позе. Одна рука была небрежно переброшена через край дивана, вторая, возможно, покоилась на груди. Фигура на диване медленно, лениво повернула голову в его сторону. В тишине ночи это движение казалось неестественно громким. Встречный взгляд был долгим и оценивающим. Он просто смотрел — без агрессии, но с поразительной, почти скучающей индифферентностью. Этот пристальный, ленивый взор был полон знания и пассивного ожидания, будто он давно ждал, когда парень закончит свои бессмысленные ночные ритуалы. Фигура на диване, словно созерцая нечто завораживающее в потолке, неспешно прервала гнетущее молчание. — Не думал, что застанешь тут такое церемониальное возвращение? — прозвучал низкий, тягучий голос, чей тон был окрашенн скукой. Парень оставался стоять в дверном проёме, от него пахло мокрой тканью и уличным холодом. Он не поёжился, хотя контраст между жаром его тела и ледяной водой на лице был ощутим. Его ссутуленные плечи не выражали покорности, а скорее — глубокое раздражение от того, что сцену возвращения пришлось прерывать на этот фарс. — Я и не думал, что ты опять здесь, — прозвучало тихо, но с металлической резкостью.Лежащий не шелохнулся. Он просто медленно повернул голову, и теперь его глаза, блеснувшие в полумраке, были прикованы к парню. — Я не являюсь сюда. Я есть. Разве ты забыл? — ответил он, растягивая слова, будто жевал их. И в следующую секунду уголки его рта поползли вверх, образуя улыбку, лишённую теплоты. — Я никуда не уходил. Улыбка застыла, запечатлев в себе что-то одновременно циничное и понимающее. Парень сделал шаг вперёд, его взгляд был прямым и тяжёлым, не отведённым ни на секунду. — Не уходил, — повторил он, кивая. — Зато ты не брал трубку. Или твой есть-ность не предусматривает нажатия на зелёную кнопку? Вместо ответа, фигура на диване, легкомысленно потянулась. — А зачем? Чтобы я слушал, как ты дышишь? — голос был по-прежнему тягучим и медленным, словно густой сироп. — Я прекрасно знал, что ты делаешь, и где ты. Я даже знал, когда ты отбросишь свой чёртов телефон и пойдёшь за водой, чтобы остудить лоб. Твои драмы, знаешь ли, имеют предсказуемый сюжет. Парень сжал кулаки, но сдержался. Это был их привычный танец, и он знал, что кричать бессмысленно. Он был сыт по горло его всезнанием. — Дело не в сюжете. Дело в том, что внутри сюжета. Я просто хотел убедиться, что ты еще есть. Он подошёл к старому, потрескавшемуся кожаному креслу напротив дивана и, не глядя, опустился в него. — Ты всегда такой прямолинейный, — Парень усмехнулся, его глаза чуть прищурились. — Мы оба знаем: если бы я не чвился, ты бы просто вывернул мне голову при первой же встречи. Чего тебе бояться? Это я должен бояться твоего запредельного уровня отчаяния. Парень уставился в пол, его челюсть оставалась напряжённой. — Может быть, — признал он, голос его теперь был тихим, лишённым агрессии. — Но я должен был знать, что ты на связи. При этих словах, лежащий парень впервые с начала их разговора слегка изменил позу. Он медленно поднял голову, и его ленивая индифферентность сменилась острой, внезапной заинтересованностью. Парень в кресле, наконец-то позволил своим плечам опуститься. Атмосфера в комнате, хотя и была тяжёлой, приобрела оттенок невыносимой интимности. Фигура на диване, не отводя взгляда, медленно поднялась на локоть, его тело теперь было повёрнуто к нему, выражая некое подобие внимания. — На связи, — повторил Эбардо, его тон стал мягче, утратив нарочитую вязкость. — И что дальше, Элиан? Что изменится от того, что ты услышишь мой голос по телефону, вместо того, чтобы увидеть моё совершенно скучающее лицо здесь, в этом грязном углу? Ты пытаешься убедить себя, что это делает меня «настоящим»? Что я не просто порождение твоей ночной тревоги? Элиан поднял голову, его мокрые от воды волосы прилипли ко лбу. Он нервно провёл рукой по лицу. — Я не пытаюсь. Я просто... мне нужно было знать, что мне есть куда вернуться, если... если всё остальное исчезнет, — он говорил тихо, почти исповедуясь. — Когда ты не отвечаешь, я представляю... худшее. Что тебя тоже нет, что и ты всего лишь эхо. Парень внимательно слушал, его глаза сканировали каждое движение Элиана. — Худшее? Твоё «худшее» — это моё отсутствие? Это трогательно, — прокомментировал он, и в его голосе проскользнула едва заметная, горькая усмешка. — Понимаешь, в чём проблема с вами, ноктирами? Вы такие, такие быстро привязывающиеся. Стоит только показать тень интереса, и вот уже ваши нервные окончания ищут во мне фундамент для своих шатких жизней. Элиан издал нервный, резкий смешок, что оборвался на полуслове, словно кто-то выключил звук. Он отмахнулся от замечания, качая головой. — Ну, знаешь, Эбардо, — обратился он, впервые называя его по имени, — ты просто не представляешь, как это, когда ты единственный, кто остаётся. Все остальные либо уходят, либо исчезают по своей воле. И да, я цепляюсь за то, что есть. Потому что, когда я не могу тебя достать, я чувствую, что даже эта уродливая неизменчивость в моей жизни... тоже может раствориться. Эбардо откинулся на подушки, вытянув ноги. Он принял это имя, словно старую, удобную одежду. — А я тебе говорю: я здесь, чтобы быть. Не чтобы отвечать на звонки в четыре утра, когда ты решил пережить очередной кризис веры в мироздание. Моя функция — это присутствие, а не утешение через волоконно-оптические кабели. Ты должен был знать. Ты знал. — Знать и ощущать — разные вещи, — возразил Элиан, его голос вновь набрал силу, но уже не агрессивную, а скорее — упрямую. — Моё ощущение сегодня ночью кричало, что ты не здесь. Что это всё — дым и самообман. Я просил не совета, Эбардо, я просил доказательства. И ты его мне дал — твоим молчанием и этой чёртовой, индифферентной физиономией. Спасибо. Эбардо кивнул, его улыбка исчезла, и он просто смотрел на Элиана с той внезапной, острой заинтересованностью, что заставила парня вздрогнуть. Напряжение в комнате, казалось, достигло своего предела. Элиан не отводил взгляда, ожидая чего-то, но неожиданно Эбардо медленно, почти неохотно, смягчился. Острота исчезла из его глаз, сменившись чем-то более усталым и глубоким, чем просто индифферентность. Он медленно выдохнул, и это движение словно выпустило часть накопленного электричества. — Ладно, Элиан, — голос Эбардо стал тише, почти нормальным. — Ты мокрый. Иди вытрись. — С этими словами, Эбардо без лишней суеты поднялся с дивана. Его движения были неспешными. Он даже не взглянул на Элиана, словно их разговор был окончен. Пройдя мимо кресла, он направился вглубь помещения, в ту часть, где, очевидно, располагалась кухня. Наступила густая, осязаемая тишина. Элиан в кресле прислушивался к каждому шороху не думая делать, то что посоветовал парень. Он слышал глухой стук дверцы шкафа, затем негромкий шум льющейся воды. Элиан наблюдал, как силуэт Эбардо двигается в тусклом свете, его фигура теперь казалась просто привычной. Наконец, Эбардо щёлкнул выключателем, и в ночной тишине раздался низкий, нарастающий гул электрического чайника, поставленного на подоконник. Эбардо повернулся, опершись о кухонный проём, после чего посмотрел на Элиана. Его взгляд был пуст от сарказма. — Будешь чай? — спросил он, просто и буднично, словно и не было мучительного ожидания. Элиан медленно кивнул, ощущая, как наконец-то спадает напряжение, сковывавшее мышцы его лица. — Буду, — ответил он тихо, почти шёпотом.