Сделай секретом.

***

      В гостиной тяжеловесно оседал сумеречный полумрак, густой и пыльный, разбавленный лишь мертвенным, пульсирующим свечением телевизионного экрана. За окнами давно сгустилась непроглядная, чернильная тьма, и ледяной уличный воздух, игнорируя ветхие рамы, настойчиво просачивался сквозь рассохшиеся щели. Он стелился по полу невидимым, но кусачим туманом, заставляя парней на диване непроизвольно поджимать ноги, пряча их от сквозняка под себя. В помещении стояла гулкая, давящая тишина, которую с трудом царапало лишь натужное, аритмичное гудение компрессора старого холодильника на кухне да сухие, ритмичные щелчки пластиковых кнопок. Они расположились на диване, обивка которого, когда-то бархатистая, давно облысела и просела под тяжестью лет, но всё ещё сохраняла подобие уюта. Чай в их кружках, оставленных на низком столике, окончательно остыл — над тёмно-янтарной жидкостью больше не вился пар, а поверхность подёрнулась тусклой, маслянистой плёнкой. Один из них полулежал, вальяжно откинувшись на спинку и бесцеремонно оккупировав две трети пространства. Его поза казалась расслабленной, но движения выдавали скрытое внутреннее напряжение — они были вялыми, почти автоматическими, лишёнными жизни. Пульт в его руке — потёртая серая панель с полустёртыми цифрами — казался вросшим в ладонь протезом. Щелчок. Короткая вспышка звука. Щелчок. Он перебирал частоты, не позволяя вниманию зацепиться ни за что дольше пары мгновений. Глянцевые, отретушированные лица знаменитостей сменялись зернистыми, трясущимися кадрами криминальных хроник; агрессивные вспышки рекламы стирального порошка уступали место ядовито-зелёным газонам беззвучных футбольных матчей. Этот визуальный калейдоскоп вращался в безумном ритме, превращаясь в цветную кашу, неспособную насытить разум. Элиан, сидевший рядом, сжался в плотный комок, подтянув острые колени к груди и обхватив их руками в попытке сохранить остатки тепла тела. Прикрыв глаза, он вслушивался в этот рваный ритм переключений, в этот белый шум. Он намеренно не вмешивался, прекрасно понимая природу действий друга: Эбардо искал не конкретную передачу, не сюжет, а суррогат присутствия. Ему требовался любой визуальный шум, способный вытеснить из комнаты эту плотную, промозглую пустоту и ощущение изоляции. — Наткнулся хоть на что-нибудь стоящее? — наконец, его голос прорезал тишину. Он прозвучал сипло, чужеродно и шершаво после долгого молчания. Эбардо, не отрывая остекленевшего взгляда от мерцающего прямоугольника, отозвался с задержкой, словно сигнал доходил до него сквозь толщу воды: — Пусто. Всё та же пережёванная, стерильная ерунда. Очередное нажатие кнопки вызвало на экран взрыв кислотных красок какого-то ток-шоу, сопровождаемый неестественно широкими, белоснежными улыбками ведущих. Он тут же брезгливо перелистнул дальше. Но этот резкий скачок яркости, ударивший по сетчатке даже сквозь опущенные веки, заставил Элиана поморщиться. Он открыл глаза, выпростал руку из тепла своего импровизированного кокона и потянулся к соседу. — Подожди, — он мягко, но настойчиво накрыл пальцами запястье друга, блокируя бесконечный бег картинок. — Хватит. Оставь здесь хотя бы. Палец Эбардо замер в миллиметре от кнопки. На экране застыла статичная, холодная сцена: женщина в строгом, идеально отглаженном пиджаке стояла на фоне синих графиков и ползущих вверх кривых. Новости. Очередная порция информации о событиях, давно утративших смысл в стенах этой квартиры. Они служили лишь фоном, доказательством того, что где-то там огромные шестерёнки мира продолжают вращаться, перемалывая судьбы, пока здесь время застыло в янтаре. Элиан никогда не мог понять, зачем существуют эти ночные эфиры, транслирующие концентрированное безразличие. Голос диктора, прорвавшийся сквозь динамики, был стерильным и сухим, лишённым живых человеческих интонаций, сохранившим лишь профессиональную, отработанную тревожность. Он монотонно нанизывал факты: индексы биржи рухнули, циклон накрыл соседний регион, в столице открылась пафосная выставка. Парни сидели неподвижно, позволяя чужим, абстрактным проблемам заполнять пространство комнаты наравне с сырым холодом. Взгляд Элиана расфокусировался, следуя за пылинками, танцующими в косом луче света от экрана. Сознание медленно дрейфовало, убаюканное ритмичным перечислением чужих катастроф. После сообщения о резком скачке цен на какие-то редкоземельные металлы Эбардо вдруг издал странный звук — короткий, гортанный выдох, больше похожий на сбой дыхания или кашель, чем на смешок. Поза его осталась прежней, лишь широкие плечи едва заметно дрогнули. — Забавно, — бросил он в пространство, не поворачивая головы. — Что именно? — тихо, почти одними губами спросил Элиан, не ожидая глубокого ответа. — Да всё это, — Эбардо чуть приподнял подбородок, указывая на ведущую, словно она могла его видеть. — Они бубнят о миллиардах, о глобальных сдвигах. Призывают население к бдительности. А мы сидим здесь, в этой бетонной коробке, мёрзнем и ждём, пока чай превратится в лёд. Кажется, мы и есть эти их кризисы. Просто масштаб мелковат для прайм-тайма и первых полос. Элиан скользнул взглядом по комнате, фиксируя детали упадка: паутина трещин на осыпающейся штукатурке потолка, обтрёпанный корешок забытой книги на столе, грязный, засохший след от ботинка на паркете, который никто не удосужился вытереть. Он медленно кивнул, соглашаясь с мыслью. — Им всегда нужен колосс, что-то огромное, чтобы сделать из этого трагедию, — произнёс он, и в голосе проступила усталая, тяжёлая определённость. — Одиночки не тянут на катастрофу. Одной сломанной жизни мало для новостного сюжета. Эбардо молча наблюдал, как диктор перекладывает листы бумаги, его глаза казались пустыми чёрными провалами, сфокусированными на точке где-то далеко за пределами стекла кинескопа. Рука с пультом безвольно опустилась на диван, пальцы разжались. — Вот бы эта пластмассовая штука могла переключить нас, — произнёс он после паузы, и тон его стал неожиданно мечтательным, но пропитанным ядом безнадёжности. — Куда-нибудь, где не так невыносимо скучно. Или хотя бы не так чертовски холодно. Ответа он не ждал. Элиан лишь сильнее стиснул пальцами собственные плечи, чувствуя под тонкой тканью острые кости. Картинка на экране сменилась беззвучно, демонстрируя панораму заснеженной пустыни, снятую с дрона — бесконечное белое безмолвие. В комнате вновь воцарилась вязкая тишина, лишь едва слышный голос продолжал вещать о делах мира, к которому они больше не принадлежали. Внезапно пальцы Эбардо судорожно сжались на пластике пульта, костяшки побелели. Он снова начал листать, но теперь движения стали рваными, агрессивными, словно он пытался расстрелять экран. Сквозь мельтешение кадров проскочило нечто, заставившее его дёрнуться. Он резко, с силой вернул канал назад. Натуралистичный документальный фильм. Камера крупным планом выхватила двух обезьян, сцепившихся в яростном, хаотичном клубке, катаясь по пыльной земле. Оскаленные жёлтые клыки, вздыбленная шерсть, резкие, полные первобытной злобы выпады лап. Звук драки был приглушён, но визуальная ярость била по нервам. Эбардо разразился смехом — хриплым, лающим, внезапным, прозвучавшим в тишине почти кощунственно громко. В этом смехе не было ни грамма веселья, только злая, давящая на горло ирония. Элиан даже не вздрогнул, сохраняя статуарную неподвижность, лишь чуть склонил голову к плечу, изучая реакцию друга. — И что тебя так развеселило на этот раз? — бесстрастно, с оттенком холодной отстраненности поинтересовался он. — Да вот, — Эбардо ткнул пальцем в экран, где примат впился зубами в плечо противника, вырывая клок шерсти. — Моментальная ассоциация. Одна наша общая знакомая. Такая же бешеная, такая же… зубастая. Ей бы самое место там, на ветке, среди своих. Элиан медленно поднял глаза. Он смотрел на профиль Эбардо с тяжёлым, оценивающим прищуром. — Ты придурок. — А что не так? — Эбардо мгновенно взвился, ощетинившись, как зверь, которого загнали в угол. — Неужели сердечко ёкнуло? Захотелось обратно в тот дурдом? Ашра наверняка будет в восторге. Скучает, небось, по твоим пафосным, занудным речам о великом предназначении и высшей цели. Элиан ответил сухо, не меняя расслабленной позы, но в голосе явственно звякнул металл: — А тебя там не ждут. Уж поверь мне. Эбардо нахмурился, густые брови сошлись на переносице, отбрасывая глубокую тень на глаза, делая взгляд тяжёлым. Он резко фыркнул, с силой откидываясь обратно на подлокотник, словно удар получил. — Как будто мне надо. Плевать я хотел. Обезьяны на экране продолжали свой бессмысленный кровавый танец, но Эбардо уже потерял к ним интерес, уставившись в потолок, где плясали тени. Тишина, которую они с таким трудом разгоняли шумом, вернулась, но теперь она качественно изменилась — стала плотной, наэлектризованной, как воздух за секунду до грозового разряда. Элиан медленно наклонился и поставил пустую кружку на пол. Звон фарфора о дерево прозвучал пугающе громко, как выстрел стартового пистолета. — И всё же, — начал он тихо, аккуратно подбирая слова, словно шёл по минному полю в темноте. — Ты правда никогда не думал… не ловил себя на желании вернуться? Просто допустить эту мысль? Эбардо даже не шелохнулся, словно его тело окаменело. — Куда? Назад? Зачем? Здесь хотя бы нет тех, кто мнит, что знает, как мне дышать и о чём думать. — Мы разошлись на такой идиотской ноте, — Элиан пропустил колкость мимо ушей, продолжая гнуть свою линию. — Из-за сущей ерунды. Два года жизни, Эбардо. Мы вложили туда всё. Ты был убеждён, что это твой единственный путь. А теперь лежишь здесь и называешь всё это… сектой. Эбардо прикрыл глаза, лицо исказила гримаса глубокой, застарелой усталости, смешанной с отвращением. — Знаешь, в чём главная ирония? Ерунда была только поводом, спусковым крючком. Я уже тогда осознал: всё это — просто красивая обёртка для той же безысходности. Те же яйца, только в профиль, под другим соусом. А уходить, признаваясь самому себе в истинной причине — в том, что ты ошибся во всём — всегда сложнее, чем просто хлопнуть дверью из-за бытовой ссоры. — Он открыл глаза и резко повернул голову к Элиану, свет телевизора очертил его впалые скулы. — Ты прекрасно знаешь, зачем мы на самом деле свалили. Не строй из себя наивного идиота. Документалка сменилась успокаивающими кадрами волчьей стаи, беззвучно трусящей по снежной равнине. Их целенаправленные, плавные, хищные движения составляли мучительный контраст с параличом воли, царившим в этой комнате. Элиан молчал, плотно сжав губы в тонкую линию. — Знаю, — наконец выдохнул он, и слово повисло в воздухе тяжёлым признанием. Эбардо дёрнулся, словно от удара током. Он оттолкнулся от спинки и, не глядя, пихнул Элиана локтем в бок. Жест был не сильным физически, но полным иррациональной, детской обиды и вспыхнувшей агрессии. — Ладно, заткнись, — рявкнул он, голос стал глухим, вернувшись к привычному низкому рокоту. — Я спать хочу. Вали отсюда. Видеть тебя не могу. Элиан поднялся с дивана тяжело, словно гравитация в комнате внезапно усилилась вдвое. Он не стал спорить, не стал реагировать на грубость — в этом не было смысла. В полумраке его лицо превратилось в непроницаемую маску. Он сделал шаг к выходу, аккуратно огибая шаткий столик. — И пульт оставь, — бросил Эбардо ему в спину, не оборачиваясь. — Мне нахрен не сдался этот волчий вой. Элиан молча вернул пластиковый брусок на край стола, рядом с остывшей чашкой. Никакого «спокойной ночи», никакого взгляда назад. Через мгновение дверь в конце коридора закрылась с глухим, отстранённым щелчком, отрезая его от гостиной. Эбардо остался один. Он так и не выключил телевизор — лежал, глядя в одну точку, пока искусственный синий свет боролся с медленно, неохотно наступающим серым рассветом, пока воспалённое сознание наконец не провалилось в тревожное, поверхностное забытьё.

***

      Элиан материализовался в дверном проеме гостиной, когда сумерки окончательно капитулировали перед блёклым, неуверенным дневным светом. Воздух в комнате за ночь остыл ещё сильнее, пропитавшись запахом сырости, немытых тел и застоявшейся пыли. Эбардо всё ещё лежал, свернувшись плотным эмбрионом под тонким пледом, лицо было спрятано в сгиб локтя, словно он пытался отгородиться от внешнего мира. Элиан подошёл к дивану решительным, тяжелым шагом, в котором не было ни капли сочувствия к спящему. Он не стал звать, не стал деликатно трясти за плечо. Вместо этого он схватил Эбардо пятернёй за плечо — за самую жёсткую, костлявую часть — и рывком, грубо дёрнул на себя, словно выкорчёвывал из земли сухой пень. — Подъём! Вставай, Эбардо! Живо! Вспышка боли в затёкших за ночь мышцах вырвала Эбардо из сна. Он издал сдавленный, удушливый стон, распахивая глаза. Яркий, немилосердный прямоугольник света из дверного проёма ударил по сетчатке, вызывая резь и слёзы. — Что?.. Какого хрена ты творишь? — прохрипел он, пытаясь сбросить чужую руку и принять вертикальное положение, дезориентированный и злой. Не успел он сесть, как Элиан отпустил его, словно тот был горячим, и отступил к окну. Он был уже полностью одет и собран: потёртые, но опрятные джинсы, тёмная футболка, напряжённая, прямая спина. Эбардо, оставшись в одной растянутой майке, почувствовал, как ледяной сквозняк облизывает кожу, вызывая дрожь. — Собирайся! Быстрее! — приказ, резкий, как удар хлыста, разорвал привычную вялость их утреннего общения. Элиан уже лихорадочно потрошил рюкзак у стены, вышвыривая на пол скомканные толстовки и пары свернутых в клубок носков. Эбардо, наконец проснувшись окончательно, почувствовал, как недоумение сменяется яростью. Кровь прилила к лицу. — Эй! Ты рехнулся? Который час? — Он вскочил на ноги, путаясь в упавшем пледе и отшвыривая его ногой. — Куда мы, чёрт возьми, «собираемся»? Что за пожар? Элиан метнул быстрый, нервный взгляд через плечо, его руки заметно дрожали, выдавая волнение. Он выудил из кучи вещей широкий кожаный ремень и начал торопливо, почти панически вдевать его в петли джинсов, промахиваясь мимо шлевок. — Ашра писала, — бросил он отрывисто, рублено, голос срывался от спешки. — У них проблемы. Крупные. Нужна помощь. Имя сработало как пощёчина или выстрел в упор. Эбардо замер, его тело мгновенно напряглось, превращаясь в натянутую струну, готовую лопнуть. — Ашра?! — Голос взлетел до крика, эхом отразившись от голых стен пустой квартиры. — Ашра?! У тебя язык поворачивается произносить это имя здесь? Ты какого чёрта вообще держишь с ними связь, Элиан?! С какого перепуга?! Элиан не удостоил его ответом, его лицо замкнулось, став каменным. Он продолжал сборы, движения были скупыми и механическими, словно он отгородился от криков невидимой звуконепроницаемой стеной. — Ты оглох? — Эбардо подлетел к нему, нависая угрожающей тенью, вторгаясь в личное пространство. — Два года! Мы два года вытравливали из себя это дерьмо, прятались, а ты заявляешь, что «Ашра звонила»? Да пусть она сдохнет! Ты забыл, как мы уходили? Забыл эти взгляды? «Предатели», помнишь? Как в спину плевали? Элиан схватил с пола кроссовки и резко присел на корточки, яростно, до побеления пальцев затягивая шнурки. — Помню, — процедил он сквозь зубы, не поднимая головы, словно шнуровка была сейчас центром вселенной. — И ты тоже прекрасно помнишь, что мы ушли и стали изгоями только потому, что ты не смог держать свой поганый язык за зубами. — Мой язык?! Я сказал правду! — Эбардо задыхался от гнева, его грудь ходила ходуном, кулаки сжались до хруста. — Хватит! — Элиан выпрямился, как распрямившаяся пружина. В его глазах впервые за утро промелькнуло что-то живое — гремучая, опасная смесь животного страха и фанатичной решимости. — Мне плевать на твои оправдания и твою правду. — Что может быть настолько срочным, чтобы ты позволил этой змее снова вползти в нашу жизнь?! — Эбардо отшатнулся, мотая головой, не веря происходящему. Он начал хаотично хватать свою одежду, разбросанную у дивана, действуя скорее на рефлексах, чем осознанно. — Ты у них кто? Запасной вариант? Верный цепной пёс на быстром наборе? Элиан молча дёрнул молнию рюкзака, закрывая его с резким, визжащим звуком. Он избегал смотреть на друга прямо, словно боялся, что зрительный контакт разрушит его хрупкую решимость. — Элиан, отвечай! Какого хрена ты ей отвечаешь? У нас был уговор! Мы клялись! Элиан наконец поднял голову. Взгляд его был стальным, холодным, пугающе чужим — взгляд незнакомца. — Я? Я просто подстраховался. Мало ли что случится. А ты… — он на секунду запнулся, и сталь во взгляде подернулась мутью сомнения, но он тут же взял себя в руки. — А ты, Эбардо, что ты делаешь? Гниёшь в этой ледяной коробке, копишь желчь и ждёшь конца. Ты сам вчера сказал: «Как будто надо». Так вот. Надо. Мне, по крайней мере, надо. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся на пятках, закинул рюкзак на одно плечо и быстрым шагом вышел из комнаты, оставив за собой лишь вихрь возмущённого воздуха. Эбардо остался стоять посреди утреннего разгрома, в одной майке, сжав в руке джинсы. Он смотрел на пустой дверной проём с ужасом пополам с бессильной яростью. Внезапно гнев смешался с липким, холодным страхом тотального одиночества. — Элиан! — заорал он, но звук хлопнувшей входной двери отсёк его крик, как гильотина. Элиан уже был на улице. Он шёл быстро, размашисто, почти срываясь на бег. Контраст ощущений был ошеломляющим: могильный, затхлый холод квартиры сменился ярким, агрессивным декабрьским солнцем, слепившим глаза, отражаясь от снега. Свет был колючим, беспощадным, выворачивающим наизнанку. Он сразу понял свой просчёт. В панике натянув толстовку поверх футболки, он ориентировался на домашний холод и не учёл погоду. На улице было морозно, но солнце жарило не по-зимнему активно. Тяжёлый рюкзак давил на плечи, лямки врезались в тело, и уже через сотню метров спина взмокла, неприятный, липкий жар пополз по позвоночнику. Каждый шаг превращался в борьбу с собственной одеждой и нарастающей духотой. В руке он до боли стискивал телефон — старый аппарат с паутиной трещин на экране, ставший его единственным компасом в этом хаосе. На дисплее горело одно сообщение, перечитанное уже сотню раз: «Очень срочно. Скину геолокацию». Без подписи, без приветствия. Стиль Ашры был безошибочен и узнаваем, как почерк убийцы. Добежав до остановки, он обнаружил её пустой. Стеклянный павильон не давал тени, пропуская солнечные лучи насквозь, работая как парник. Элиан сбросил рюкзак на грязный асфальт и, застонав от облегчения, сорвал с себя толстовку, оставшись в помятой тёмной футболке. Прохладный уличный воздух коснулся разгорячённой влажной кожи, принося секундное блаженное облегчение. Он запихнул кофту в верхний клапан рюкзака, выигрывая время. До автобуса — пятнадцать минут вечности. Он прислонился лбом к ледяному металлическому столбу, пытаясь остудить мысли, и снова разблокировал телефон дрожащими пальцами. С досадой он потёр лоб тыльной стороной ладони, пытаясь стереть пот, заливающий глаза, и внезапно замер, словно наткнулся на невидимую стену. Он медленно отнял руку. На костяшках пальцев остался жирный, предательский светло-бежевый мазок. Тональный крем. — Чёрт, — выдохнул он едва слышно, чувствуя, как внутри всё обрывается. Он забыл. В спешке, в панике сборов он забыл контролировать силу нажатия. Он постоянно, методично закрашивал открытые участки кожи — лицо, шею, кисти рук. Это был их ежедневный ритуал выживания, ставший второй натурой. Настоящий цвет его кожи — глубокий, антрацитово-чёрный, словно сама тьма — в этом мире был меткой, привлекающей ненужное, опасное внимание. Элиан судорожно включил фронтальную камеру, используя экран как зеркало. Лоб и виски пошли пятнами — черная кожа проглядывала сквозь смазанный бежевый грим, как ожоги. Дрожащими пальцами он принялся лихорадочно размазывать остатки крема, пытаясь скрыть проступающую черноту, вернуть маске целостность. Это был нервный, унизительный "ремонт" собственного лица прямо на улице, под открытым небом. Едва он закончил, из-за поворота, натужно скрипя подвеской, выполз грязно-оранжевый автобус. Шипение пневматики, лязг открывающихся дверей. Элиан подхватил рюкзак и нырнул в салон, старательно отворачивая лицо от водителя и редких пассажиров. Он упал на свободное сиденье у окна в середине салона, прижавшись виском к вибрирующему холодному стеклу. Город за окном менялся, распадаясь на фрагменты: серые бетонные коробки спальных районов уступили место холодному блеску бизнес-центров, а затем урбанистический пейзаж резко оборвался. Бетон сменился глухой стеной тёмных, вековых сосен. Запах выхлопных газов исчез, уступив место густому, смолистому аромату хвои, проникавшему даже сквозь резиновые уплотнители окон. Переход от городской суеты к мёртвой, торжественной тишине леса был резким, как пощёчина, возвращая его мыслями к истокам, от которых он так старательно бежал. Каждое дерево за окном казалось зловещим стражем, знающим его тайну. Автобус затормозил на абсолютно пустом участке шоссе, окружённом плотной стеной леса, где ветви смыкались над дорогой. Двери открылись с усталым, протяжным вздохом. Элиан, не глядя ни на кого, вышел на разбитую обочину. Ни остановки, ни знака, только гравий и лес. Автобус, чихнув сизым дымом, уполз дальше, оставив его в звенящей, абсолютной тишине. Он сверился с телефоном, экран которого казался единственным источником света в тени деревьев. Точка на карте мерцала где-то в глубине чащи, в километре от дороги. Просто координаты. Никаких объяснений, никаких инструкций. — Очень срочно, — повторил он шёпотом слова из сообщения, пробуя их на вкус. Они горчили. Осмотревшись, он заметил едва различимую тропу, ныряющую в густой кустарник — звериный лаз, не человеческая дорога. Элиан поправил лямки рюкзака и решительно шагнул в тень деревьев. Здесь было значительно холоднее и сыро, пахло прелой листвой, мокрой землей и грибницей. Тяжелая роса моментально промочила кроссовки насквозь. Он ускорил шаг, сканируя пространство привычным, цепким охотничьим взглядом, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, отбивая ритм неизбежности.