Сделай секретом.

***

      Ледяной воздух, зажатый в тиски древних хребтов, превратился в осязаемую стену. Парень двигался сквозь эту серую взвесь, едва различая собственные ботинки, утопающие в колючем крошеве. Вокруг возвышались исполины гор, чьи острые пики, подобные обломкам костей, протыкали низкое, налитое свинцом небо. ​Он был одет преступно легко для такого ада: белая толстовка, некогда, возможно, выглядевшая нарядно, теперь сливалась с мертвенной бледностью пейзажа. Ткань давно пропиталась влагой и застыла, превратившись в подобие ледяного панциря, что сковывал движения. На шее, туго затянутый, покоился клетчатый, голубой шарф. Его концы бешено бились на ветру, словно пойманные птицы, тщетно пытающиеся вырваться из капкана. ​Несмотря на то что холод уже перешагнул порог простой боли и превратился в глухое, вибрирующее онемение, походка парня оставалась пугающе ровной. В его движениях не было суеты замерзающего человека — того жалкого подрагивания плеч или попыток съежиться, чтобы сохранить остатки тепла. Он шел твердо, вбивая каждый шаг в неподатливую корку снега. ​Метель нарастала. Ветер выл в расщелинах, срываясь на ультразвуковой свист, и швырял в лицо пригоршни острого льда. Глаза жгло, дыхание вырывалось из груди рваными клочьями пара, которые тут же слизывал буран. Горы вокруг казались не декорацией, а молчаливыми свидетелями его долгого, размеренного угасания. Каждый порыв ветра пытался сбить его с ног, толкнуть в объятия бездонных пропастей, скрытых под белой пеленой, но он лишь чуть сильнее подавался корпусом вперед, преодолевая сопротивление стихии. ​В какой-то момент реальность окончательно потеряла четкость. Граница между небом, сочащимся серой мглой, и заснеженными склонами стерлась. Остался только ритм: вдох — колючая пыль в горле, шаг — хруст раздавленного льда. Одиночество в этом месте ощущалось физически, как тяжелый груз на плечах. ​И именно тогда, когда сознание готово было окончательно погрузиться в монотонный гул бурана, пространство впереди изменилось. ​На самом краю отвесного склона, там, где скалы делали крутой, почти неестественный излом, проступил силуэт. Сначала он показался парню лишь игрой теней, очередной галлюцинацией истощенного разума. Но по мере того как он сокращал дистанцию, контуры обретали плотность и вес. ​Это был дом. Небольшое деревянное строение, почерневшее от времени и сырости, прижималось к скале, словно испуганный зверь. Его стены, сложенные из грубых бревен, казались изъеденными солью и ветром. В этом здании не было уюта; оно выглядело чужеродным выростом на теле горы, памятником чьему-то безумию или запредельному отчаянию. Окна, затянутые изнутри инеем, походили на бельма мертвеца, безучастно взирающего на приближающуюся фигуру в голубом. ​Парень остановился на мгновение. Ветер на секунду стих, и в этой внезапной, оглушительной тишине звук его собственного сердца показался ему грохотом обвала. Дом стоял на самом обрыве, и казалось, достаточно одного сильного толчка, чтобы эта ветхая конструкция рухнула в бездну, увлекая за собой всё, что было внутри. ​Он снова двинулся. Теперь каждый шаг давался с трудом не из-за снега, а из-за густого, липкого чувства предчувствия, которое разливалось в воздухе вокруг хижины. Снег здесь лежал иначе — ровными, нетронутыми пластами, словно никто и никогда не решался нарушить покой этого места. ​Подойдя к самому крыльцу, парень поднял голову. Старое дерево скрипело под натиском возобновившегося ветра, издавая звуки, похожие на человеческий стон. Парень остановился. Его грудь мерно вздымалась, толстовка на спине была залеплена снегом так густо, что он казался горбатым. Он стоял перед дверью — массивным куском темного дуба, изъеденным временем. На уровне его глаз в дверь был вбит старый железный гвоздь, на котором висел обрывок какой-то веревки. Веревка мерно покачивалась, ударяясь о дерево. Этот звук был единственным живым ритмом в этом мертвом месте. Парень протянул руку. Его кисть, окончательно потерявшая цвет и ставшая похожей на мрамор, медленно приблизилась к ручке. В этот момент за дверью что-то упало. Глухой, тяжелый звук, словно на пол рухнула книга или связка ключей. Парень замер. Его глаза сузились. В этом доме кто-то был. Или что-то. Но холод за его спиной был страшнее любого призрака. Он обхватил пальцами ледяной металл ручки и, преодолевая сопротивление примерзшего механизма, потянул её на себя. Ручка двери, слегка поддалась, но дверь осталась запертой. Парень замер, глядя на свои пальцы — белые, лишенные крови, почти прозрачные на фоне темного дуба. Ему нужно было заявить о себе. Он поднял руку. Это движение было медленным, словно рука двигалась сквозь толщу воды. Кулак, обернутый застывшей тканью толстовки, столкнулся с дверью. Звук получился коротким и сухим, будто ударили по пустому черепу. Холодный воздух мгновенно поглотил этот слабый сигнал, не дав ему распространиться. Парень подождал, глядя на то, как узор инея на дверном косяке подрагивает от ветра. Ничего. Только гул бурана, насмехающийся над его попыткой. Он ударил снова, на этот раз вложив в замах весь вес своего онемевшего тела. Грохот отозвался где-то глубоко в грудной клетке. Внутри дома что-то шевельнулось. Это не был звук шагов — скорее, шорох сухой листвы или движение тяжелой ткани по неровному полу. Парень прижался лбом к ледяному дереву. Его дыхание оставляло на двери тонкий слой влаги, который тут же превращался в микроскопические кристаллы. Он слышал, как внутри, за толщей дуба, щелкнул засов. Звук был тяжелым, маслянистым, чужеродным для этого места, где всё давно должно было заржаветь. Дверь приоткрылась не сразу. Сначала она лишь вздрогнула, выпустив наружу узкую полоску тусклого, желтоватого света, который разрезал серую мглу, как бритва. Этот свет не казался теплым; он был болезненным, цвета старого пергамента. Из глубины дома пахнуло чем-то кислым — жженой овчиной, лекарственными травами и вековой неподвижностью. Парень не отступил. Он стоял, глядя в расширяющуюся щель, пока в ней не возник силуэт. Старик был под стать своему жилищу. Маленький, сгорбленный, он казался сотканым из тех же теней, что прятались по углам комнаты. На нем был накинут тяжелый, бесформенный тулуп, мех которого свалялся в неопрятные клочья. Лицо его представляло собой ландшафт из глубоких морщин, в которых, казалось, навечно застряла угольная пыль. Глаза, полуприкрытые нависшими веками, блеснули из темноты с неожиданной, колючей остротой. Старик не выглядел удивленным. Он смотрел на парня в промокшей белой толстовке так, словно тот был просто неизбежным природным явлением, вроде очередного порыва ветра. — Ты опоздал, — проскрипел старик. Голос его был сухим, как треск ломающихся веток под снегом. Парень не сразу нашел в себе силы разомкнуть губы. Кожа на них треснула, и он почувствовал соленый вкус крови, которая тут же начала застывать. — Я дошел, — вытолкнул он из себя. Голос звучал чужо из-за онемевших связок, хрипло и надрывно. Старик прищурился, оглядывая гостя с ног до головы. Его взгляд задержался на клетчатом шарфе, затем переместился на твердо стоящие ноги парня. — Дошел он... — старик хмыкнул, и этот звук перешел в короткий, лающий кашель. — Гора не любит тех, кто ходит по ней с такой гордыней. Старик отступил в сторону, открывая проход в тесное, забитое непонятным хламом помещение. — Заходи, пока не выстудил последние крохи. И не надейся, что здесь теплее, чем снаружи. Парень шагнул через порог. Как только его ботинок коснулся досок пола, старик с неожиданной силой захлопнул дверь. Мир гор и метели исчез, сменившись тяжелым, давящим пространством дома, что, казалось, сжимался вокруг них. — Садись к огню, если сможешь его найти, — бросил старик, уходя вглубь комнаты, где в тени едва тлели угли в примитивном очаге. — И не трогай ничего. Парень остался стоять в прихожей, чувствуя, как тепло начинает медленно, с садистской неспешностью, вгрызаться в его конечности. Это была не приятная нега, а острая, колющая боль, будто тысячи раскаленных игл одновременно вошли под ногти. Он смотрел в спину старику, и гнетущее чувство, гнавшее его через горы, не исчезло — оно просто сменило форму, став более густым и осязаемым. Старик махнул рукой в сторону глубины комнаты, где в полумраке угадывались очертания массивного кресла. Оно выглядело как трон из забытой эпохи: высокая спинка, обтянутая потрескавшейся, потемневшей кожей, и массивные деревянные подлокотники, отполированные до блеска тысячами прикосновений. — Падай туда, — буркнул хозяин дома, не оборачиваясь. — Только не вздумай уснуть сразу. Если заснешь до того, как кровь разгонит лед, сердце может решить, что ему больше не стоит стараться. Я принесу чего-нибудь горячего. Если это, конечно, еще можно так назвать. Парень двинулся вперед. Его шаги по деревянному полу звучали глухо и тяжело, словно по доскам волокли мешки с песком. Каждый сустав протестовал. Когда он, наконец, опустился в кресло, из него вырвался невольный вздох — смесь облегчения и новой, пульсирующей боли. Тепло комнаты, едва достигавшее десяти-пятнадцати градусов, казалось ему раскаленной печью по сравнению с ледяным адом снаружи. Он сидел неподвижно, глядя на тлеющие угли в очаге. Белая толстовка начала медленно оттаивать, и с неё на пол закапала вода, оставляя на пыльных досках темные, похожие на кровь пятна. Клетчатый шарф обмяк, и теперь его влажная тяжесть давила на грудь. В этот момент пришло «оттаивание». Это не было приятным теплом. Тело пронзила крупная дрожь — запоздалая реакция нервной системы на пережитый ужас. Старик вернулся из темноты кухни спустя несколько минут. В руках он держал щербатую глиняную кружку, от которой валил густой, тяжелый пар. Запах напитка был странным: в нем угадывались нотки сушеной коры, хвои и чего-то едкого, напоминающего деготь. — Пей, — старик протянул кружку. Его пальцы, костлявые и узловатые, почти не дрожали. — Маленькими глотками. Если хлынешь сразу — желудок вывернет. Парень обхватил кружку ладонями. Чувствительность возвращалась рывками: сначала он ощутил лишь невыносимый жар керамики, едва не заставивший его выпустить сосуд, но затем тепло начало просачиваться глубже, в мышцы. Он сделал глоток. Жидкость обожгла горло, разливаясь внутри горьким, но живительным огнем. Старик придвинул себе низкую табуретку и сел напротив, погрузив половину лица в глубокую тень. В тусклом свете очага его глаза казались двумя черными дырами, в которых отражались лишь искры догорающих поленьев. — Ну и откуда же ты такой взялся? — голос старика в замкнутом пространстве дома звучал мягче, но в этой мягкости слышалась угроза, как в шелесте оползня. — В этой части хребта дороги закончились еще давно. Сюда не забредают случайно, либо чтобы исчезнуть. Парень медленно повернул голову. Его взгляд, всё еще немного расфокусированный, остановился на хозяине дома. — Путешествую, — коротко ответил он. Горло саднило, голос казался чужим и хриплым. — Просто... занесло. Не рассчитал с погодой. Старик долго молчал, вглядываясь в лицо гостя, словно читал на нем скрытую карту. Его губы тронула едва заметная, горькая усмешка. — Путешествуешь, значит? По горам? В этой тряпке с капюшоном? — он указал костлявым пальцем на белую толстовку. — Не ври старику. Я видел многих, кто ходит по земле, но у тебя шаг другой. Ты не по земле идешь. Ты сквозь неё просачиваешься. Мироходец, что ли? Из тех, кто не ищет легких путей между реальностями? Парень замер с кружкой у самых губ. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий. Он медленно, почти незаметно, кивнул и сделал еще один глоток горького варева. — Значит, угадал, — старик откинулся назад, и табуретка под ним жалобно скрипнула. — Мироходец. Редкая порода. И самая несчастная. Он помолчал, прислушиваясь к тому, как метель снаружи с новой силой бьется в стены дома. Дом содрогался, но держался. — Скажи мне, парень... — старик подался вперед, и его лицо на миг полностью осветилось огнем. — Каково это? Быть вечным чужаком? Ты ведь нигде не дома. В одном мире ты — случайная тень, в другом — опасный сбой в матрице. Не одиноко ли тебе? Ведь даже у камня в этой стене есть свое законное место, а у тебя? Парень посмотрел на свои руки. Пальцы постепенно розовели, к ним возвращалась жизнь, а вместе с ней — осознание того, насколько он уязвим. — Одиночество — это цена, — тихо произнес он. — К ней привыкаешь быстрее, чем к холоду. Когда ты видишь слишком много миров, один конкретный перестает иметь значение. Ты просто идешь. — Идешь... — эхом отозвался старик. — А зачем? Что ты ищешь там, за гранью, чего нет здесь? Или ты из тех, кто не ищет, а бежит? Бежит от того, что осталось в самом первом мире? Вопросы старика жалили не хуже мороза. Это был не праздный интерес. Казалось, хозяин дома сам когда-то стоял перед подобным выбором или видел сотни таких, как он. В его голосе не было жалости — только холодное любопытство. — Расскажи мне, — продолжал старик, — в тех мирах, где ты был... небо там тоже такое же тяжелое? Или есть места, где оно не пытается раздавить тебя своей пустотой? Встречал ли ты там кого-то, кто узнал бы тебя, не спрашивая имени? Или для всех ты — просто странник в белом, что исчезает раньше, чем оседает пыль от его шагов? Парень почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Тепло чая больше не грело. — Иногда... — начал парень, глядя в огонь, — иногда кажется, что все миры — это один и тот же лабиринт. Разные декорации, одни и те же ловушки. А люди... люди везде боятся одного и того же. — И чего же? — старик прищурился. — Того, что за дверью никого нет, — ответил парень. — Но сегодня мне повезло. Вы открыли. Старик зашелся в сухом, безрадостном смехе. — Повезло? — он покачал головой. — Ох, парень. Ты еще не понял. В этом доме двери открываются только тогда, когда гора понимает, что живым ты от неё всё равно не уйдешь. Мой чай лишь дает тебе время подумать над последним вопросом. Он замолчал, и тишина в комнате стала настолько плотной, что казалось, её можно потрогать руками. Метель за окном на мгновение стихла, и в этой паузе стало слышно, как где-то в подполе дома что-то мерно, тяжело скребется о камни фундамента. Старик внезапно замолчал, и тяжесть, висевшая в воздухе, словно лопнула, как перетянутая струна. Его лицо, только что казавшееся маской смерти, вдруг смягчилось. Морщины вокруг глаз собрались в лучики, что могли бы показаться добрыми, если бы не глубокие тени, в которых они прятались. Он хлопнул себя ладонями по коленям — звук получился сухим, как хлопок крыльев старой птицы. — Ну полно, полно тебе, парень! — старик хохотнул, и в этот раз его смех не был похож на кашель. — Видел бы ты свое лицо. Будто я тебя уже к праотцам спровадил. Ты уж извини старика — жизнь в такой глуши делает характер кислым, как незрелая брусника. Нужно же было проверить, не растерял ли ты остатки разума там, в сугробах. Он поднялся, на удивление легко для своего возраста, и подошел к очагу. Схватив длинную кочергу, он начал ворошить угли. Искры взметнулись вверх, расцвечивая комнату золотистыми всполохами. Дом, до этого казавшийся склепом, вдруг наполнился живым, теплым светом. Тени заплясали на стенах, превращаясь из пугающих монстров в причудливые узоры. — Ты чай-то пей, пей, — засуетился хозяин, подбрасывая в огонь охапку пахучих поленьев. — Сейчас я еще меду достану. Настоящий, горный, от него в животе будто солнце встает. Он скрылся в глубине комнаты и вскоре вернулся с небольшой глиняной плошкой. Воздух вокруг наполнился ароматом летнего луга — густым, сладким и совершенно невозможным в этом ледяном царстве. Старик снова уселся на свою табуретку, но теперь его поза была расслабленной. Он подпер щеку кулаком и уставился на парня с искренним, почти детским любопытством. — Значит, мироходец... — протянул он, смакуя это слово. — Знаешь, я ведь за свою долгую жизнь слышал о таких только в легендах, что ветер приносит из-за дальних пиков. Говорят, для вас границ не существует. Сделал шаг — и небо сменило цвет. Сделал другой — и время потекло вспять. Он чуть подался вперед, и свет огня заиграл в его зрачках. — Расскажи мне, — голос его стал вкрадчивым, но теплым. — Неужели это правда? Что можно просто идти и видеть, как рождаются и умирают империи? Как меняются звезды над головой? Неужели там, за гранью, действительно столько места, что можно идти вечно и ни разу не встретить своего собственного следа? Парень почувствовал, как напряжение в плечах начинает таять. Горячий чай и аромат меда делали свое дело — сознание окутывал приятный туман. — Места действительно много, — ответил он, чувствуя, как язык наконец-то начал подчиняться. — Но миры похожи друг на друга больше, чем хотелось бы. Везде есть солнце, везде есть тьма. Разница лишь в деталях. Где-то трава синяя, а где-то вместо птиц в небе плавают рыбы. Старик кивнул, словно этот ответ его полностью удовлетворил. Он достал из кармана тулупа старую трубку, но не стал её раскуривать, а просто вертел в пальцах. — А как же ты понимаешь, куда идти? — продолжал он свой расспрос. — У тебя есть карта? Или, может, какое-то шестое чувство тянет тебя в определенную сторону? Вот ты здесь, на этом забытом пике... Ты ведь пришел сюда не просто так. Гора привела тебя, или ты сам выбрал этот путь? Тебе не бывает страшно, что однажды ты шагнешь — а там пустота? Ни земли, ни неба, ни старика с паршивым чаем? Только ты и бесконечный, беззвучный холод? Парень посмотрел на свои руки. Они наконец-то согрелись, приобретя нормальный цвет. Белая толстовка почти высохла, от неё исходил легкий запах пара и чистоты. — Страх есть всегда, — признался он. — Но любопытство сильнее. Когда ты знаешь, что за каждой дверью может быть чудо — или кошмар — ты не можешь остановиться. Это как болезнь. Ты идешь не потому, что хочешь, а потому, что не можешь стоять на месте. — Болезнь дорог, — старик понимающе прикрыл глаза. — Тяжкий недуг. А скажи мне, путник... встречал ли ты в своих странствиях кого-то похожего на меня? Не просто старика в лачуге, а того, кто знал бы о твоем приходе раньше, чем ты сам о нем подумал? В этом вопросе снова промелькнуло что-то странное, какая-то скрытая глубина, но старик тут же улыбнулся, и это ощущение исчезло. — Ты не стесняйся, спрашивай и меня, если что на уме, — добродушно добавил он. — Я хоть и живу здесь один, но горы много чего нашептывают. Может, и я тебе на что сгожусь. В конце концов, в нашем деле главное — вовремя согреться и найти доброго слушателя, верно? Атмосфера в доме теперь была настолько уютной, что метель снаружи казалась чем-то нереальным, декорацией к спектаклю. Треск дров, сладость меда, мягкое кресло — всё это убаюкивало, заставляя забыть о том, как тяжело дался каждый метр подъема. — Расскажите о себе, — решился наконец парень. — Как вы здесь оказались? На такой высоте не живут ради удовольствия. Старик хитро прищурился, и в глубине его глаз на мгновение вспыхнуло нечто такое, что совсем не вязалось с образом доброго дедушки. — О, это долгая история, — прошептал он. — Очень долгая. Возможно, она длиннее всех твоих дорог вместе взятых... Свет от очага, только что казавшийся спасительным и теплым, начал менять свой оттенок. Золотистые отблески поблекли, превращаясь в тусклую, болезненную желтизну, которая не столько освещала комнату, сколько удлиняла тени. Парень почувствовал, как сладость меда во рту сменилась металлическим привкусом, а тепло в груди стало тяжелым, словно он проглотил кусок свинца. Старик больше не суетился. Он сидел неподвижно, и его поза лишилась прежней старческой расслабленности. Его взгляд, до этого любопытный, стал фиксированным и немигающим. Он смотрел не на парня, а будто сквозь него, вглядываясь в то, что находилось за кожей и костями гостя. — Ты сказал, что одиночество — это цена, — произнес старик. Его голос потерял добродушную хрипотцу, став ровным, лишенным интонаций, как звук осыпающегося гравия. — Но ты не договорил, мироходец. Ты не сказал, кому ты платишь эту цену. И что будет, когда у тебя закончатся монеты. Парень попытался пошевелиться, но кресло, такое удобное минуту назад, теперь казалось петлей. Кожаная обивка будто облепила его плечи, не давая распрямиться. — К чему эти вопросы? — спросил он, и его собственный голос прозвучал в тишине комнаты неестественно громко. — Вы спросили — я ответил. Путь мироходца не имеет конца, в этом и смысл. Старик медленно наклонил голову набок. Хруст его шейных позвонков прозвучал в тишине как серия сухих выстрелов. — Смысл... — старик выплюнул это слово, словно оно было наполнено ядом. — Вы, прыгуны по реальностям, вечно ищете смысл там, где есть только пустота. Ты думаешь, что ты уникален? Он подался вперед, и его лицо оказалось в опасной близости от парня. В комнате резко похолодало. Это не был холод метели снаружи — это был холод изнутри самого дома. Иней на окнах начал разрастаться с невероятной скоростью, рисуя на стеклах узоры, похожие на переплетенные предсмертные судороги насекомых. Воздух стал густым, его стало трудно вдыхать, будто легкие наполнялись мелкодисперсным пеплом. — Расскажи мне еще раз, — прошептал старик, и его дыхание пахнуло не чаем и травами, а сырой землей и старым склепом. — Каково это — оставлять миры умирать за твоей спиной? Ты ведь знаешь, что происходит с местом, когда ты из него уходишь? Оно схлопывается. Оно перестает существовать, потому что ты — единственный свидетель, который давал ему жизнь. Ты не путешественник, парень. Ты — могильщик. За тобой тянется шлейф из миллиардов уничтоженных душ, а ты просто поправляешь свой шарф и идешь дальше. Парень почувствовал, как к горлу подкатывает паника. Он хотел вскочить, оттолкнуть старика, выбежать обратно в метель — любая смерть в снегу казалась сейчас милосерднее, чем пребывание в этом кресле. Но его ноги стали ватными. Тепло, которое принес чай, теперь казалось параличом. — Не молчи, — старик протянул руку. Его костлявые пальцы с желтыми, загнутыми ногтями замерли в сантиметре от плеча парня. — Ты ведь чувствуешь это, верно? Каждую ночь, когда ты закрываешь глаза в новом мире, ты слышишь их крики. Свет в очаге окончательно погас, хотя дрова еще не прогорели. Угли светились тусклым, багровым светом, что не давал освещения, а лишь подчеркивал черноту углов. Тени на стенах больше не плясали — они отделились от поверхностей и начали медленно сползаться к центру комнаты, окружая кресло. Взгляд старика стал невыносимым. Казалось, его глаза превратились в два глубоких колодца, на дне которых копошилось нечто древнее и бесконечно голодное. — Почему ты пришел именно в мой дом? — спросил старик, и его голос теперь звучал отовсюду сразу: из-под пола, из-за стен, из самого затылка парня. — Неужели ты думал, что на краю миров тебя ждет добрый дедушка с горячим чаем? Неужто ты хочешь, чтобы кто-то наконец остановил это бессмысленное мелькание картинок. Старик медленно улыбнулся. В его рту не было зубов — только черная, зияющая пустота. В комнате стало абсолютно темно. Исчезли запахи меда и хвои. Остался только запах старого дерева и ледяное дыхание существа, которое больше не пыталось казаться человеком. Парень почувствовал, как чья-то невидимая рука коснулась его горла. — Ну же, — прошелестел мрак голосом старика. — Расскажи мне... каково это — наконец-то перестать идти? Лицо старика, еще мгновение назад казавшееся человеческим, начало стремительно деформироваться, словно восковая маска, поднесенная к слишком яркому пламени. Кожа на скулах натянулась до треска, обнажая под собой не кость, а пористую, шевелящуюся массу, похожую на гнилой древесный гриб. Его рот растянулся в неестественной, беззвучной судороге, заходя далеко за пределы челюстных суставов, превращаясь в черную рваную рану, из которой повалил густой, осязаемый холод. — Ты... не... дойдешь... — слова теперь не произносились, они вбивались прямо в подкорку мозга, сопровождаемые звуком ломающегося льда. Глаза старика окончательно вытекли, оставив после себя две бездонные воронки, в которых закручивались вихри пепла. Весь дом вокруг начал искажаться: стены поплыли, бревна выгибались, как ребра гигантского зверя, пытающегося переварить живую добычу. Потолок стал опускаться, тяжелый и липкий, сдавливая воздух. Свет от углей вспыхнул в последний раз мертвенно-фиолетовым пламенем и мгновенно захлебнулся в нахлынувшей темноте. Парень хотел закричать, но его горло было перетянуто шарфом, что вдруг ожил. Ткань стала жесткой, как стальная проволока; она сужалась, впиваясь в шею, и клетки узора начали светиться тусклым фосфорическим светом, пульсируя в такт его затухающему сердцу. Его белая толстовка в этом мраке сияла, как мишень, притягивая к себе всё то бесформенное и злое, что пряталось в углах. В какой-то миг пространство просто перестало существовать. Реальность схлопнулась. Исчезло ощущение пола под ногами, исчезло кресло, исчез запах старика. Осталась только абсолютная, абсолютная чернота — такая плотная, что её можно было ощутить кожей. В этой тьме не было верха и низа, не было времени. Только где-то бесконечно далеко, в самом центре его угасающего сознания, всё еще звучал сухой, скрипучий смех существа, которое когда-то притворилось человеком. Парень открыл рот в последнем вдохе, но вместо кислорода в его легкие хлынула пустота. Тьма, сдавливавшая легкие, лопнула с оглушительным беззвучным треском. Парень подскочил на месте, словно его тело пронзило мощным электрическим разрядом. Сознание, только что барахтавшееся в липком мазуте небытия, с размаху впечаталось в жесткую, беспощадную реальность. Первое, что он почувствовал — не холод гор, а сухой, стерильный воздух, пахнущий хлоркой, спиртом и дешевым стиральным порошком. Он резко схватился за голову, впиваясь пальцами в виски так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. Голова раскалывалась. Каждый удар сердца отзывался в черепе тяжелым кузнечным молотом, выбивая искры боли. — Чёрт... — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Голос прозвучал хрипло, надломленно, едва узнаваемо. Он широко открыл глаза, пытаясь сфокусироваться на окружающем пространстве. Это была не хижина, а палата. Парень тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном. Он всё еще чувствовал на своей шее то самое прикосновение. Ему казалось, что если он сейчас посмотрит в зеркало, то увидит на коже следы костлявых пальцев старика. Он медленно опустил руки, глядя на свои ладони. Они дрожали. Мелкой, неукротимой дрожью. В голове всё еще крутились обрывки. В палате было тихо, если не считать гудения техники и его собственного загнанного дыхания. На тумбочке рядом с кроватью стоял стакан воды, и поверхность жидкости в нем едва заметно вибрировала. Он снова зажмурился, пытаясь вытравить из памяти образ старика, но тьма за веками теперь пугала его. — Просто сон, — прошептал он сам себе, но в его голосе не было уверенности. — Это был просто грёбаный сон. Опять.