Сделай секретом.

***

      Потолок был безупречен. В его стерильной белизне не за что было зацепиться взгляду — ни трещины, ни пылинки, ни тени от пролетающей за окном птицы. Лололошка смотрел вверх, не моргая, позволяя этой пустоте заполнять сознание, вытесняя остатки липкого кошмара. Сон про хижину в горах всё еще пульсировал где-то на периферии, как фантомная боль от ампутированной конечности. Холод, запах старой овчины и костлявые пальцы старика казались реальнее, чем мягкая подушка под затылком. Ему казалось, что если он прикоснется к своей шее, он всё еще почувствует там след от грубой ткани шарфа, который едва не задушил его в том ином мире. Но он не двигался. Страх, что любое движение разрушит эту хрупкую тишину и вернет его обратно в метель, был сильнее любопытства. Он не хотел закрывать глаза. Тьма за веками теперь была отвратительна. Он заставлял себя концентрироваться на белом цвете над головой. Это был не цвет, а отсутствие всего. Идеальный вакуум. Прошло несколько минут — или, возможно, часов. В этой комнате время потеряло свою привычную структуру. Оно не текло, оно стояло на месте, как застоявшаяся вода в глубоком колодце. Те три фигуры, что он видел раньше — Дилан, Ричард, Леон — исчезли. Их уход он пропустил, затянутый обратно в воронку сна, и теперь их недавнее присутствие казалось сомнительным. Были ли они здесь на самом деле? Или его разум просто выхватил знакомые образы из архивов памяти, чтобы создать иллюзию безопасности в момент первого пробуждения? Он помнил их лица, их тревогу, их странные реакции, но сейчас, в этой оглушительной пустоте, эти воспоминания казались плоскими, как фотографии, оставленные в заброшенном доме. Лололошка медленно, с опаской, повел глазами в сторону. Никого. Пустые стулья с жесткими спинками, безмолвные мониторы с погасшими, черными экранами, похожими на глаза мертвых насекомых. Тусклый, ровный свет лился из скрытых под потолком ниш, не оставляя теней. Он остался один в этом пространстве, которое должно было дарить покой, но вместо этого вызывало лишь глухое, вибрирующее желание исчезнуть. Здесь не было жизни. Даже воздух казался «отфильтрованным» слишком тщательно — в нем не было ни одной живой молекулы, ни запаха еды, ни пыли, ни дуновения из открытого окна. Он лежал абсолютно неподвижно, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Память о недавней слабости, о той прозрачной стене между волей и мышцами, еще была жива в его клетках. Но сейчас что-то кардинально изменилось. Тяжесть, которая раньше ощущалась как гранитная плита на груди, сменилась странной, почти пугающей легкостью. Как будто его тело лишилось веса, став невесомой оболочкой. Он осторожно пошевелил пальцами правой руки. Они отозвались мгновенно. Не было ни вязкой задержки, ни покалывания, ни боли. Это было странно. После того, что произошло, его тело должно было быть разбитым, истощенным. Но вместо этого он ощущал пугающую исправность. Лололошка попробовал согнуть ногу в колене. Простыня едва слышно зашуршала — этот звук показался ему грохотом обвала в тишине. Никаких бинтов. Никаких гипсов или фиксирующих повязок. Его кожа под больничной робой была чистой и гладкой. Даже следы от датчиков, которые он заметил раньше, практически сошли, оставив лишь едва различимые розоватые пятна. Голова была пугающе ясной. Не было даже легкого головокружения, которое неизбежно наступает после долгого пребывания в горизонтальном положении.Эта внезапная «починка» вызывала у него подозрение. Он не хотел больше ждать. Ожидание в этой тишине превращалось в пытку. Каждый удар сердца казался лишним звуком, нарушающим чистоту эксперимента. Ему нужно было движение. Нужно было понять границы этого пространства и проверить, насколько реальны эти стены. Лололошка приподнялся на локтях. Мир не поплыл перед глазами. Цвета не исказились. Он сел на край цкоснулись прохладного линолеума. Ощущение было настолько отчетливым, что он на мгновение замер, заземляясь в этой реальности. Материал был гладким, чуть скользким и абсолютно бездушным. Он посмотрел на свои ноги — бледные, но крепкие. На них не было ни царапины, хотя во сне он чувствовал, как камни и лед резали его кожу сквозь тонкую ткань. Он перенес вес тела на ноги и встал. Это было легкое, почти инстинктивное движение. Он не качнулся, не схватился за стойку капельницы. Просто выпрямился, и его позвоночник отозвался приятным чувством свободы. Ничего не держало его. Ни физические травмы, ни приборы. Он был абсолютно свободен в этом маленьком белом кубе. И именно эта свобода в замкнутом пространстве казалась самой изощренной формой заключения. Он сделал первый шаг. Бесшумно. Его тело двигалось с грацией, которую он не помнил за собой в последнее время. Он подошел к окну. Жалюзи были плотно закрыты, их тонкие пластины не пропускали ни единого луча света снаружи. Он не стал их открывать. Ему казалось, что если он посмотрит в окно, то увидит там ту самую черную бездну или бесконечный снег, и тогда этот хрупкий мир окончательно рассыплется. Его взгляд упал на дверь. Лололошка не знал, где находится туалет, где находится пост медсестры, где выход из этого крыла. Но он понимал одно: он не может больше здесь оставаться. Стены палаты начали давить на него психологически, превращаясь в белые тиски. Он подошел к двери и взялся за ручку. Металл был холодным. Он нажал на него, ожидая, что дверь заперта, но она поддалась с мягким, едва слышным щелчком. Перед ним открылся коридор. Он был таким же стерильным, как и палата. Длинный, уходящий в обе стороны до предела видимости, залитый ровным светом люминесцентных ламп, которые не мигали и не гудели. Стены были выкрашены в нейтральный серо-голубой цвет. Пол отражал свет ламп, создавая иллюзию, что Лололошка идет по поверхности застывшего озера. Он вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Здесь тишина приобрела новый масштаб. Она была объемной. Он шел вперед, и звук его шагов — мягкое шлепанье босых ног по линолеуму — казался неуместным, почти святотатственным. Он чувствовал себя призраком, случайно забредшим в архив, где хранятся чертежи мироздания. Минуя одну дверь за другой, он заглядывал в небольшие окошки на них, если они были. Внутри была такая же темнота или такой же ровный свет, как в его палате. Никаких звуков дыхания, никаких стонов больных, никакого шепота персонала. Больница казалась эвакуированной за пять минут до его выхода. Или же она была построена специально для него одного. Лололошка остановился на развилке. Его разум пытался анализировать ситуацию, но данных было слишком мало. Инстинктивно он повернул направо, интуитивно ища лестницу или лифт. Его движения становились всё более уверенными. Он поймал себя на мысли, что его тело наслаждается этим движением, этой внезапной функциональностью. Мышцы работали слаженно, дыхание было глубоким и ритмичным. Если бы не гнетущая пустота вокруг, он мог бы назвать это состояние идеальным здоровьем. Он прошел еще около ста метров, когда заметил впереди открытое пространство — широкий холл с высокими потолками. Там было больше теней, и свет падал иначе. Он почти бегом бросился туда, надеясь увидеть хоть кого-то. Холл был пуст. Огромные диваны, обтянутые искусственной кожей, стояли ровными рядами. Стойка регистрации из темного дерева выглядела монументально и заброшенно. На ней лежал забытый кем-то блокнот, но Лололошка даже не взглянул на него. Его внимание было приковано к панорамным окнам, которые выходили во внутренний двор. Он подошел к стеклу. Снаружи была ночь. Но это была не та ночь, к которой он привык. Не было звезд, не было луны, не было огней города вдали. Только густая, черная взвесь, которая медленно перекатывалась за стеклом, словно океан нефти. Отражение в стекле показало ему его самого — бледного парня в белой одежде с растерянным взглядом. Он прижался лбом к стеклу. Оно было ледяным. Холод мгновенно передался коже, напомнив о сне. «Я сплю?» — эта мысль была самой логичной, но он отверг её. Ощущения были слишком острыми. Твердость пола под ногами, холод стекла, запах озона в воздухе — всё это было слишком детальным для галлюцинации. Он отошел от окна и огляделся. В холле было несколько дверей. Одна из них вела к лестнице. Он толкнул её и начал спускаться вниз. Ступени были бетонными, холодными и шершавыми. Каждый пролет был точной копией предыдущего. Первый этаж, второй... или он спускался в подвал? Он потерял счет этажам. В какой-то момент он остановился. Тишина здесь, в бетонном колодце лестницы, стала еще более плотной. Он перестал слышать даже шум крови в ушах. Мир словно схлопнулся до размера его собственного тела. Лололошка сел на ступеньку. Его решимость найти выход начала таять, сменяясь апатией. Если за дверью больницы только черная взвесь, то куда он идет? Каков смысл этого движения в пространстве, которое не имеет координат? Он долго смотрел в темноту между лестничными пролетами. Он не хотел возвращаться в палату, но и идти вниз больше не имело смысла. Он вышел с лестничной клетки на случайном этаже. Коридор здесь был выкрашен в другой цвет — бледно-зеленый. В остальном всё было идентично. Он шел, проводя рукой по стене. Текстура краски была неприятной, мелкозернистой. В какой-то момент его пальцы наткнулись на выключатель. Он нажал на него. Свет в этой секции погас, погрузив коридор в полумрак. Лололошка замер. Тьма не пугала его так, как этот ровный, мертвый свет. В темноте хотя бы была возможность вообразить, что там, за поворотом, кто-то есть. Он двинулся дальше в полумраке. Его глаза быстро адаптировались. Теперь он видел очертания дверей и мусорных баков. Он чувствовал себя охотником в лесу, которого лишили добычи. Внезапно он услышал звук. Это не был голос и не были шаги. Это был звук работающего механизма — где-то глубоко под полом что-то мерно гудело, вибрируя на грани слышимости. Этот звук вернул ему ощущение реальности. Здания не гудят сами по себе. Значит, где-то есть генераторы, есть системы жизнеобеспечения, есть те, кто их обслуживает. Он пошел на звук. Вибрация становилась сильнее. Она отдавалась в подошвах ног, поднималась по голеням к коленям. Это был ритм. Сердцебиение этого странного места. Он нашел дверь, из-за которой доносился гул. Она была тяжелой, металлической, с надписью «Техническая зона. Доступ запрещен». Лололошка не колебался. Он толкнул дверь. За ней оказалась огромная шахта, уходящая вверх и вниз. Множество труб, кабелей и мостиков переплетали это пространство. В центре шахты двигалось что-то массивное — поршень или гигантский лифт. Воздух здесь был теплым и пах маслом. Он ступил на решетчатый мостик. Под ним были сотни метров пустоты, заполненной гулом машин. Он посмотрел вверх — там, далеко вверху, виднелось такое же сплетение конструкций. Это не была больница. Осознание ударило его под дых. Это место было чем-то иным. Лололошка почувствовал, как к нему возвращается страх. Но это был уже не тот парализующий ужас из сна, а острый, мобилизующий страх существа, попавшего в ловушку. Он развернулся и выбежал из технической зоны, захлопнув за собой дверь. Гул мгновенно стих, снова сменившись вакуумной тишиной. Он бежал обратно по коридорам, уже не заботясь о бесшумности. Его ноги ударялись о линолеум, дыхание стало рваным. Он искал свою палату. Она была его единственной точкой привязки в этом месте. Он хотел вернуться в кровать, закрыть глаза и надеяться, что когда он откроет их снова, рядом будет Дилан, а не этот бесконечный бетонный лабиринт. Он узнал свою дверь по небольшому пятну на стене. Он ворвался внутрь и замер. В палате всё было по-прежнему. Та же кровать, тот же потолок. Но на тумбочке теперь стоял стакан воды. Свежий стакан, на стенках которого еще не осели пузырьки воздуха. Кто-то заходил, пока его не было. Лололошка подошел к тумбочке и коснулся стакана. Он был холодным. Он посмотрел на дверь. Он не слышал, чтобы кто-то ходил по коридору. Он не слышал открывающейся двери. Он сел на кровать. Чувство исправности тела теперь казалось ему издевкой. Он не стал пить воду. Просто лег обратно, уставившись в потолок. — Я здесь, — произнес он вслух. Его голос был твердым и лишенным эмоций. — Я всё понял. Тишина в ответ стала почти осязаемой. Он лежал и ждал, вдавленный в матрас тяжестью собственного существования. Тишина палаты больше не была пустой — она стала осязаемой, как толща воды. Он чувствовал, как секунды превращаются в пыль, оседающую на его коже. Стакан воды на тумбочке, идеально чистый потолок, ровный гул ламп — всё это превратилось в бесконечный, зацикленный кадр. Время потеряло линейность; оно превратилось в густую взвесь, в которой он медленно тонул, не в силах даже закрыть глаза, чтобы не видеть эту стерильную пустоту. Наконец, внутренний барьер рухнул. Апатия сменилась резким, почти болезненным импульсом. Он больше не мог позволять этой белизне выжигать себе мозг. Лололошка сел, и движение это было пугающе бесшумным. Он встал, едва чувствуя пол под ногами, подошел к двери и снова нажал на холодную ручку. Ему было всё равно, что там — бесконечный коридор или бездна. Главное — сменить декорации. Дверь поддалась. Но вместо серо-голубого пластика за порогом возникла пустота. Огромный, лишенный всякого освещения зев лифта. Кабина была настолько масштабной, что её углы поглощались мраком. Стены — монолитные плиты темного, матового металла, по которым не бежали блики. Ни кнопок, ни поручней. Только холодное железо. Как только он переступил порог, дверь за спиной исчезла. Не закрылась, а именно растворилась, превратившись в такую же глухую стену. Лололошка не успел даже обернуться, как пол под ногами провалился. Лифт не поехал — он обрушился вниз, увлекая его в недра бетонного чрева. Это было падение, растянутое в пространстве, сопровождаемое лишь свистом воздуха в невидимых щелях. Двери разошлись с тяжелым, маслянистым вздохом. Перед ним открылась лаборатория. Она не была похожа на аккуратные отсеки Института. Это был объемный, подавляющий своими масштабами зал, зажатый между циклопическими бетонными опорами. Без порядок был абсолютным. Под ногами шуршали тысячи листов — ковер из отчетов, графиков и сорванных со стен схем. Стеклянная крошка от разбитых колб поблескивала на столах, смешиваясь с пролитыми реактивами, что застыли радужными пятнами. Лололошка шел вперед, и его спокойствие граничило с безумием. Он не удивлялся. Он просто фиксировал детали. Но самое главное, что попало под его взор, — в самом центре зала, в цилиндре из толстого кварцевого стекла, что-то пульсировало. Небольшой светящийся организм, лишенный четкой формы. Он висел в вакууме, испуская мягкий, но пронзительно-белый свет. Пульсация была ритмичной, похожей на биение сердца, и при каждом расширении тени в углах лаборатории вздрагивали, меняя очертания. Искра была единственным источником чистоты в этом грязном, разгромленном месте. Он поднял взгляд выше. Над рабочими зонами зияли дыры. Вентиляционная шахтп была выдраны с корнем, их решетки висели на искореженных петлях или валялись на полу. На стене, прямо возле одного из таких отверстий, бетон был иссечен чем-то липким. Следы были повсюду. Одни вели от перевернутого стола к стене, другие хаотично разбегались по стенам, теряясь в тени труб. Возле центральной консоли крышка вентиляции медленно покачивалась. Сухой, методичный звук разрезал тишину. На краю шахты виднелись темные, почти черные мазки — липкие следы, похожие на отпечатки ладоней. Они вели внутрь вентиляции. Лололошка подошел к столу под этой шахтой. На нем лежала раскрытая папка. На пожелтевшем листе была изображена схема его собственного тела, а поверх грудной клетки — жирный, красный крест и надпись на полях: «Объект нестабилен. Изъятие Искры невозможно без носителя». Он снова посмотрел на светящийся организм в цилиндре. Искра пульсировала быстрее. Белый свет выхватывал из темноты новые детали: капли застывшей темной субстанции на потолке, прямо над его головой, и легкое, едва уловимое шуршание, доносящееся из открытой шахты. Мир вокруг стал предельно четким. Он слышал, как шелестит бумага под его ногами. Видел, как дрожит свет в цилиндре. Лололошка медленно отвел взгляд от пульсирующего сосуда. Белый свет Искры продолжал выжигать сетчатку, оставляя на периферии зрения плывущие слепые пятна, но интерес к документам на столе перевесил гипнотическое влияние центральной установки. Он склонился над стопкой листов, что хрустели под его ладонями, словно сухая кожа старой рептилии. Бумага была пропитана запахом гари и чего-то сладковатого, тошнотворного, что обычно сопутствует разложению органики. Его пальцы перебирали отчеты, испещренные графиками, где кривые линии обрывались резкими, хаотичными пиками. Он рассматривал фотографии — зернистые, черно-белые снимки каких-то размытых теней внутри стеклянных камер. Его внимание привлек листок, придавленный осколком тяжелой линзы. На нем была запечатлена серия снимков: человеческая рука, сквозь кожу которой пробивался тот самый пронзительный белый свет, медленно превращая плоть в прозрачное кружево. Лололошка замер, не убирая руки с папки. Позвоночник прошила ледяная игла. Мурашки, медленные и колючие, поползли от затылка вниз, заставляя волоски на руках встать дыбом. Воздух вокруг него вдруг стал густым и тяжелым, словно температура в помещении упала на десяток градусов за доли секунды. Он не слышал шагов, не слышал дыхания, но всем своим существом ощутил чужеродное, массивное присутствие прямо за своей спиной. Шуршание бумаг под его ногами прекратилось, однако ощущение присутствия шло не снизу. Оно было здесь, на уровне его плеч. Он медленно, почти механически, начал разворачиваться. Его движения были вязкими, преодолевающими невидимое сопротивление пространства. Страх не сковывал его — он лишь обострял каждое чувство до предела, превращая восприятие в сверхчувствительный радар. Когда он завершил разворот, его глаза расширились, а дыхание невольно перехватило. Прямо перед ним, на расстоянии каких-то десяти сантиметров, в воздухе завис тот самый светящийся организм. Искра. Цилиндр из кварцевого стекла, что всего мгновение назад был в центре зала, теперь стоял абсолютно пустым. Лололошка не слышал звона бьющегося стекла, не слышал звука сработавшей сигнализации. Организм просто оказался здесь. Безмолвная и лишенная четкой формы, Искра пульсировала так близко, что он чувствовал исходящий от неё холод. Это не было тепло огня; это было ледяное горение вакуума. Белый свет больше не рассеивался по комнате — он концентрировался внутри этого сгустка, вычерчивая внутри него сложные, постоянно меняющиеся переплетения тонких нитей, похожих на нервную систему. Организм плавно колыхался, подстраиваясь под ритм дыхания. В этой близости стали видны детали, недоступные издалека: микроскопические частицы света отделялись от основного ядра и растворялись в воздухе, оставляя после себя едва заметные дорожки ионизированного газа. Лололошка смотрел на Искру, не в силах шевельнуться. Белое сияние отражалось в его зрачках, полностью поглощая их естественный цвет. В этом свете не было агрессии, но была абсолютная, неоспоримая мощь существа, которое больше не желало быть объектом наблюдений. Между ними не осталось преград — ни стекла, ни папок с документами, ни чего. И в этот момент, в абсолютной тишине мертвой лаборатории, Лололошка почувствовал, как Искра медленно потянулась к его груди, словно узнавая в нем нечто, принадлежащее ей по праву. Когда Искра коснулась кожи, первого «ожога» не было. Было ощущение чудовищного давления, будто в грудь уперся тупой лом, за которым стоит многотонный пресс. А затем реальность взорвалась. Лололошка почувствовал, как его грудина, прочная кость, начинает размягчаться, превращаясь в вязкий кисель. Искра ввинчивалась медленно, с утробным, влажным хрустом. Это был звук рвущихся связок и отделяющейся от ребер плоти. Внутри грудной клетки стало тесно. Ему казалось, что его легкие бесцеремонно сминают, как пустые жестяные банки, освобождая место для этого пульсирующего гостя. Сердце, зажатое между Искрой и позвоночником, забилось в паническом, рваном ритме, ударяясь о раскаленный сгусток энергии. Каждый удар отдавался в ушах металлическим звоном. Это было жжение, которое невозможно сравнить с огнем. Огонь горит снаружи, а это горело в каждой клетке. Нервные окончания не посылали сигналы боли — они перегорали, как старая проводка. Лололошка чувствовал, как по его рукам и ногам пробегают электрические разряды, заставляя мышцы сокращаться так сильно, что кости едва не лопались от натяжения сухожилий. Кровь закипела. Буквально. Он ощущал, как пузырьки горячего пара бегут по венам, раздувая сосуды. Лицо и шею залил багровый жар, а перед глазами поплыла кровавая пелена. В какой-то момент он перестал понимать, где кончается его тело. Он чувствовал, как его внутренности... перемешиваются. Печень, желудок, диафрагма — всё это скручивалось в один пульсирующий узел вокруг светящегося ядра. В глазах начался ад. Сначала — ослепительная вспышка, такая яркая, что он увидел очертания собственных черепных костей и сосудов на сетчатке. Белизна была физически тяжелой, она давила на яблоки изнутри. Затем — резкий провал в абсолютную черноту. Не просто темноту, а отсутствие зрения как такового. В этой пустоте он слышал только свой хриплый, свистящий вдох. И снова — вспышка. Но теперь свет был другим — зернистым, грязным, с фиолетовыми разводами. Мир то приближался на расстояние миллиметра, так что он видел каждую пору на своей коже, то улетал в бесконечность. Его рот открылся в беззвучном крике. Челюсть свело судорогой, суставы вышли из пазов. Искра сделала последний рывок. Лололошка почувствовал, как нечто ледяное и одновременно раскаленное защелкнулось прямо в центре его существа. Словно замок. В этот миг свет в его глазах перестал пульсировать. Он застыл ровным, мертвенным сиянием, выжигая остатки сознания. Когда агония достигла своего пика, когда сознание окончательно расслоилось под весом внедряющейся Искры, окружающий мир исчез. Больница, лаборатория, звуки рвущейся плоти — всё это захлебнулось в океане ослепительного, абсолютного белого света. В этой белизне не было ни теней, ни направления. Лололошка чувствовал себя атомом, распадающимся в центре сверхновой. Его тело больше не ощущалось как плоть; оно стало сгустком чистого, звенящего напряжения. И именно в этот момент, когда грань между бытием и небытием окончательно стерлась, свет перед ним начал уплотняться. Из нестерпимого сияния соткался силуэт. Это был человек. Высокая фигура в идеально чистом белом халате, который почти сливался с фоном, если бы не резкие, четкие линии плеч. Очертания лица проявились не сразу, но как только это произошло, Лололошку прошило током узнавания. Харрис. Он стоял совсем рядом, в паре шагов, непринужденно засунув руки в карманы халата. Его поза была расслабленной, почти домашней, будто они столкнулись в коридоре института, а не в эпицентре метафизического кошмара. И самое странное — на его лице играла та самая, до боли знакомая усмешка. Уголок губ был слегка приподнят, в глазах плясали искры холодного, острого ума, а во взгляде читалось немое: «Ну что, допрыгался?» Это был взгляд не призрака и не галлюцинации. Харрис смотрел на него пугающе жизненно. В его глазах была осознанность. Он не пытался помочь, не протягивал руки, он просто наблюдал за тем, как Искра переламывает его, и это наблюдение было исполнено высшего одобрения. И Лололошка... он почувствовал не страх. Не ярость. Внутри него, сквозь жгучую боль и выворачивающее наизнанку чувство чужеродности, поднялась ответная волна дикой, безумной радости. Присутствие Харриса здесь, в этом вакууме боли, показалось ему единственной правильной вещью во всей вселенной. Это было похоже на возвращение домой после долгой войны. Видеть эту едкую усмешку сейчас было слаще, чем чувствовать тепло солнца. Ему хотелось потянуться к этому облику, закричать от восторга, что он не один, что он видит его триумф. Присутствие Харриса легитимизировало всё это безумие. Харрис слегка наклонил голову набок, его усмешка стала шире, почти ласковой в своей жестокости. Он выглядел как единственный живой человек в мире мертвых. А затем свет за пульсировал еще сильнее. Облик Харриса начал истончаться, растворяться в белизне, но его взгляд — этот пронзительный, насмешливый взгляд — оставался перед глазами Лололошки дольше всего. — Ты видишь... — прохрипели сожженные связки Лололошки в пустоту. Белый свет снова взорвался, поглощая силуэт ученого, и Тьма вернулась, но теперь она больше не была холодной. Она была наполнена послевкусием этой встречи, заставляя изуродованное тело Лололошки содрогнуться в последнем, почти экстатическом конвульсивном рывке.

***

      Ритмичный, равнодушный электронный звук. Не имел ничего общего с той божественной симфонией боли, которую Лололошка ощущал мгновение назад. Это был звук железа, пытающегося удержать ускользающую жизнь. В палате было полутемно. Единственным ярким пятном был экран монитора, на котором дергалась рваная кривая пульса. Возле кровати, погруженный в глубокие тени, стоял человек в светлом халате — не тот, призрачный и усмехающийся, другой. Уставший, с серым лицом и покрасневшими от недосыпа глазами. Доктор поправил очки и тяжело вздохнул, глядя на неподвижное тело, лежащее под простынями. Лололошка выглядел как восковая кукла. Его лицо, лишенное малейшей мимики, казалось неестественно разглаженным. Кожа приобрела странный, почти фарфоровый оттенок, а под закрытыми веками едва заметно, хаотично двигались зрачки. — Никакой динамики, — негромко произнес врач, обращаясь к медсестре, стоявшей у двери. — Глубокая кома. Мозговая активность зашкаливает, графики выглядят так, будто он переживает ядерный взрыв каждую секунду, но тело... тело не реагирует ни на что. Он подошел ближе и посветил фонариком в зрачок Лололошки. Радужка не сократилась. Она была залита странным, белесым туманом, который не исчезал даже при ярком свете. Доктор нахмурился, чувствуя странный дискомфорт. Ему казалось, что от тела пациента исходит едва уловимый жар, хотя приборы показывали стабильные 36.6. — Он как будто заперт там, — прошептала медсестра, не решаясь подойти к кровати. — Вы видели эти отчеты? Его показатели крови меняются каждые пять минут. Структура белка... она ненормальная. Доктор ничего не ответил. Он положил ладонь на предплечье Лололошки, чтобы проверить рефлексы, и тут же отдернул руку. Ему на мгновение показалось, что под кожей парня что-то шевельнулось — не мышца и не вена, а резкий, жесткий импульс статического электричества, больно ударивший в пальцы. — Мы не можем его разбудить, — сухо отрезал врач, скрывая дрожь в руках. — И, честно говоря, я не уверен, что мы должны это делать. То, что происходит в его голове сейчас... это не сон. Он еще раз взглянул на монитор. Пиканье прибора вдруг ускорилось, сливаясь в одну сплошную ноту, а затем снова замедлилось до мерного, похоронного ритма. Врач не видел, как в этот момент на груди Лололошки, прямо под тонкой тканью больничной робы, на секунду вспыхнул и погас едва заметный белый контур. — Оставьте его, — скомандовал доктор, направляясь к выходу. — Нам остается только наблюдать. Дверь палаты закрылась с мягким щелчком, погружая комнату в полумрак. В тишине осталось только холодный звук монитора, отсчитывающее секунды жизни.