Сделай секретом.

***

      Дилан рассекал пространство с такой неистовой решимостью, словно от скорости его шага зависело, захлопнутся ли за его спиной невидимые капканы преследователей. Тим и Ричард едва поспевали за ним, преодолевая пролет за пролетом, сбивая дыхание, пока лестница, наконец, не вывела их к самому верхнему пределу института — на четвертый этаж. Контраст с нижними уровнями ударил по чувствам мгновенно, оглушая неподготовленное сознание. Если первый этаж встречал сонной, почти музейной тишиной, то здесь воздух вибрировал от переизбытка жизни. Четвертый этаж гудел, как разворошенный гигантский улей: сотни голосов, раскатистый смех, бесконечное хлопанье аудиторных дверей и шарканье сотен подошв сливались в единую, плотную звуковую волну, от которой закладывало уши. Дилан даже не замедлился, чтобы перевести дух. Он врезался в эту людскую массу, лавируя между студентами с грацией хищника, которому жизненно необходимо исчезнуть из поля зрения. Он ни разу не оглянулся, но Тим, неотрывно глядя на его напряженную, окаменевшую спину, чувствовал почти физически: Дилан задыхается в этом человеческом водовороте и мечтает лишь об одном — вырваться на волю. Они проскочили, не сбавляя темпа, центральный холл и нырнули в боковой коридор, уходящий в тень. Здесь архитектура здания менялась: пространство начало стремительно сужаться, свет ламп стал болезненно-тусклым, мигающим, а разноголосый гул толпы сменился монотонным, басовитым рокотом старых вентиляционных шахт. В самом конце этого мрачного туннеля, скрытая за неприметным, словно стыдливым выступом стены, обнаружилась узкая, почти секретная лестница. Она казалась абсолютно чужеродным элементом среди парадного блеска остального института: крутые, стертые временем бетонные ступени вели куда-то резко вверх, к единственной массивной железной двери. Из-под её порога тянуло ледяным сквозняком, смешанным с запахом сырости и ржавчины. — Сюда, — отрывисто, без лишних эмоций бросил Дилан, первым ступая на скрипучий металл технического пролета. Каждый шаг по этим ступеням отзывался гулким, дребезжащим звоном, который, казалось, бил прямо по натянутым нервам. Тим поднимался следом, чувствуя, как с каждым преодоленным метром внутри нарастает липкая, необъяснимая тревога. Когда Дилан навалился всем весом плеча на тяжелую створку, та неохотно, с протяжным, мучительным скрежетом, похожим на стон, поддалась, выпуская их из душного полумрака коридоров в открытый мир. Они шагнули на крышу, и реальность тут же изменилась, расширившись до горизонта. Резкий, хлесткий порыв ветра немедленно ударил в лицо, выбивая из легких остатки спертого воздуха и заставляя инстинктивно сощуриться. Но вместе с пронизывающим холодом пришло пьянящее, почти пугающее чувство абсолютной свободы. Здесь, под гигантским куполом свинцово-серого неба, возвышаясь над лабиринтом городских крыш, прятаться за полуправдой и недомолвками стало невозможно — слишком много пространства было вокруг, слишком прозрачным казался воздух. Дилан прошел почти к самому краю, уперся побелевшими пальцами в шершавый бетон парапета и замер, подставив лицо ветру, словно надеясь, что ледяные потоки выдуют из его головы лишние мысли и страхи. Он молчал долго, мучительно собираясь с духом, и лишь потом медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, развернулся к преследователям. В его взгляде больше не было ни капли привычной иронии, ни тени насмешки — только ледяная, колючая настороженность загнанного зверя, готового защищаться. — Ну? — его голос прозвучал глухо, почти теряясь в завывании ветра, гуляющего в металлических конструкциях антенн. — Что ты так рвался сказать? Тим не отвел взгляда, выдержав эту тяжелую паузу. Он стоял прямо, чувствуя, как морозный воздух пробирается под куртку, кусая кожу, но внутренняя решимость, разгоревшаяся в груди, грела его сейчас куда сильнее любой шерстяной ткани. — Я не верю, — произнес он, чеканя каждое слово, и они упали в пространство тяжело, как камни. — Ни единому вашему слову. Вся эта чушь, которую вы наплели про Уильяма... Что он «просто упал», что у него «внезапно потемнело в глазах». Это звучит настолько фальшиво, Дилан, что мне физически больно это слушать. Слишком гладко. Слишком отрепетировано. И слишком странно для правды. Дилан раздраженно, зло цокнул языком, поморщился, как от внезапной зубной боли, и покачал головой, глядя куда-то в сторону, избегая прямого контакта. — Послушай, Тим... — он сделал значительную паузу, явно подбирая слова потяжелее, чтобы ударить наверняка и закончить этот разговор. — Тебе знать детали вовсе не положено. Да и с какой, собственно, кстати? Ты в нашей компании неделю. Прибился совсем недавно, а уже требуешь отчетов и лезешь в душу, будто мы тебе чем-то обязаны или подписали контракт на откровенность. С чего ты вдруг возомнил себя его главным защитником и великим мучеником? Переживаешь больше тех, кто знает его с пеленок и дружит годами? Это был меткий, жестокий удар. Отчаянная попытка выстроить стену отчуждения, грубо указать Тиму на его место «новичка» и закрыть тему раз и навсегда. Но Тим даже не моргнул, словно ждал именно такой реакции. — Близкими людьми становятся не по утвержденному графику и не за выслугу лет, Дилан, — отрезал он, делая решительный шаг вперед и жестко сокращая ту дистанцию, которую Дилан так старательно пытался сохранить. — Чтобы почувствовать чужую боль или понять, что творится что-то неладное, не обязательно дружить с одной песочницы. И мое желание вытащить его из беды... оно вообще не зависит от того, сколько дней мы знакомы и считаешь ли ты меня «своим» в вашей закрытой элитной тусовке. Есть вещи поважнее ваших глупых секретов и старых тайн. Ричард, стоявший всё это время чуть поодаль, нервно переступил с ноги на ногу, кутаясь в воротник. Он буквально кожей чувствовал, как между двумя парнями натягивается невидимая, звенящая от напряжения электрическая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Слова Тима повисли в холодном воздухе, не растворяясь. Казалось, даже ветер над крышей института на мгновение стих, прислушиваясь к этому простому, но обезоруживающему своей честностью признанию. — Понимаешь, Дилан, — продолжил Тим, и его голос теперь звучал тише, но в нем проявилась какая-то пронзительная, искренняя глубина, — настоящую близость не измеряют вычеркнутыми датами в календаре. Можно десять лет сидеть за одной партой, знать привычки друг друга и остаться абсолютными чужаками. А можно за несколько дней, за пару разговоров почувствовать человека так, будто знал его всю жизнь, будто ваши души говорят на одном языке. Друзьями становятся тогда, когда это нужно сердцу, а не когда истечет какой-то выдуманный тобой «испытательный срок». Дилан открыл было рот, чтобы огрызнуться или вставить едкое замечание, но Тим жестко качнул головой, не давая себя перебить, удерживая инициативу. — И то, что я лезу в это дело, что я хочу помочь Уильяму... это вообще не ради статуса «лучшего друга». Это потому, что я видел его глаза. Я видел, как ему плохо, и вижу, как вы двое теперь бегаете от правды, пряча взгляды. Если человеку, который мне небезразличен, грозит реальная опасность, я не буду стоять в сторонке и ждать официального приглашения, чтобы начать действовать. В этом монологе не было вызова или агрессии — только чистая, кристаллизованная уверенность в своей правоте. Ричард, до этого старавшийся слиться с серым пейзажем крыши, невольно отвел глаза в сторону. Фраза про «прячущиеся глаза» попала точно в цель, разбередив совесть. На крыше воцарилась тяжелая, вязкая пауза, в которой каждый из них заново переосмысливал цену своего молчания. Дилан смотрел на Тима уже без прежней злости; в его прищуре появилось нечто похожее на вынужденное уважение, смешанное с горьким пониманием того, что просто так этот человек уже не отступит, его не запугать и не прогнать. Тишина затянулась настолько, что стала почти осязаемой, давящей на виски свинцовой тяжестью. Дилан продолжал сверлить Тима взглядом, плотно сжав губы в тонкую линию, словно запечатывая внутри себя последние крохи тайны. И тут плотину прорвало. Ричард, что всё это время жался в тени вентиляционной надстройки, вдруг не выдержал. Он резко шагнул вперед, нарушая негласный, но железобетонный уговор хранить молчание. — Да какая уже к черту разница, Дилан! — выкрикнул он с надрывом, почти истерично, полностью игнорируя предупреждающий, яростный взгляд друга, обещающий расправу. — Посмотри на него! Он же всё равно не отвяжется, он же землю рыть будет! Ричард повернулся к Тиму всем корпусом. Его лицо теперь казалось пугающе осунувшимся, маска безразличия слетела, обнажив в глазах неподдельную растерянность и страх, которые он больше не мог скрывать. — Слушай, Тим... Правда в том, что мы и сами ни черта не понимаем, что именно с ним произошло в ту проклятую секунду. Это не было просто падение. Всё выглядело так, будто его... просто выключили. Будто кто-то невидимый дернул рубильник внутри него. Понимаешь? Он на мгновение замялся, нервно облизнув пересохшие на ветру губы, и искоса, испуганно глянул на Дилана. Тот демонстративно отвернулся к городу, ссутулившись, всем своим видом демонстрируя: «Делайте что хотите, я умываю руки». — Но есть причина, по которой мы молчим, — Ричард понизил голос почти до шепота, хотя на этой высоте их никто не мог подслушать. — Мы не можем просто так рассказать, где мы были и что именно искали. Это был... весьма специфический интерес. Но то место... и те вещи, которыми мы интересовались... это, мягко говоря, идет вразрез с законом. Нам светит не просто отчисление из института с волчьим билетом. Если об этом пронюхают нужные люди, будет кое-что похуже. Тим замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Это признание ударило по нему резче, чем холодный ветер. Он ожидал личных драм, стыдных тайн, может быть, глупого спора, зашедшего слишком далеко, но столкнуться с чем-то, что Ричард так прямолинейно и со страхом назвал «нарушением закона»... Это выходило за рамки его самых смелых предположений. Он слегка подался назад, вглядываясь в лицо Ричарда с нарастающим недоумением. В голове начал закручиваться вихрь новых вопросов. Куда могли зайти его друзья в своих поисках? Какую черту они переступили вместе с Уильямом, прежде чем тот рухнул в темноту беспамятства? Недоумение на лице Тима медленно сменялось осознанием масштаба той бездны, в которую они все, кажется, летели на полной скорости. Однако шок не сменился страхом. Напротив, осознание реальной опасности лишь придало его позиции каменно-твердую устойчивость. Тим поглубже вдохнул резкий, холодный воздух крыши, наполняя легкие решимостью. — Вы серьезно думаете, что закон, какие-то правила или угроза отчисления могут меня сейчас остановить? — Тим заговорил тихим, но пугающе спокойным голосом, от которого у Ричарда по спине пробежал холодок. — Мне плевать, насколько это запрещено. Если Уильям там, внизу, расплачивается своим рассудком за ваши игры в секретность, я не отступлю ни на шаг. Ричард нервно дернул плечом, снова бросая затравленный взгляд на спину Дилана. — Тим, ты не понимаешь... — зашептал он, срываясь на откровенную мольбу. — Нельзя. Просто нельзя об этом говорить вслух. Это не те вещи, которыми делятся за чашкой чая на кухне. Если нас услышат, если это выйдет за пределы этой крыши... мы похороним не только свою учебу и карьеру. Мы похороним самих себя. Физически. Дилан, который до этого стоял неподвижно, как гранитное изваяние, вдруг резко, судорожно выдохнул. Он с силой, до красноты провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него следы усталости и гнева, и резко обернулся к ним. В его взгляде больше не было скрытности — только жгучее, ядовитое раздражение человека, которого окончательно загнали в угол. — Да хватит уже этой дешевой драмы. — бросил он, и его голос полоснул по ушам своей резкостью. — Раз он такой правильный и так хочет в пекло — пускай идет. Я устал его защищать от его же глупости. Дилан подошел к Тиму почти вплотную, нарушая личное пространство, так что тот почувствовал исходящий от него холод и запах табака. — Мы ходили на Огненные горы, — выплюнул он эти слова, словно избавляясь от застрявшей в горле острой кости. — Моя это была затея, ясно тебе? Моя личная инициатива. Мне просто до чертиков приспичило проверить, правда ли там всё так, как болтают в этих идиотских городских легендах. Захотелось узнать, есть ли хоть капля смысла во всей этой мистической чепухе, которой пугают первокурсников. И Уильям пошел со мной. Тим замер, нахмурив лоб. Название «Огненные горы» отозвалось в его сознании лишь глухим, далеким эхом — он явно слышал его в обрывках коридорных сплетен, но никогда не придавал этому значения, считая детскими страшилками. Сейчас же, в контексте коматозного состояния Уильяма, это словосочетание приобрело почти осязаемый, зловещий вес. — Огненные горы? — переспросил он, и в его голосе проскользнуло искреннее замешательство. — Я не понимаю. Это же просто старые скалы на окраине. Что в них такого особенного, из-за чего нужно так рисковать жизнью и свободой? И при чем здесь закон? Дилан посмотрел на него сверху вниз, и в этом тяжелом взгляде смешались безмерная усталость и горькая усмешка человека, вынужденного объяснять прописные истины тому, кто безнадежно отстал от реальности. Он сложил руки на груди, закрываясь, и ветер растрепал его волосы, открывая жесткое, напряженное лицо с запавшими глазами. — Ты действительно такой чистый лист или просто притворяешься идиотом? — Дилан прищурился, вглядываясь в зрачки Тима, ища там признаки игры. — Это не «просто скалы». Это место, где, если верить древним хроникам, которые так тщательно прячут в закрытых фондах библиотеки, мироходцы... скажем так, "оставляли" свою жизнь. Они там умирали. Массово. И не просто от голода, холода или ран, а от бессилия, от потери связи с реальностью. — Мироходцы? На этот раз Дилан не стал язвить или бросаться колкостями. Он просто застыл, уставившись на Тима с выражением абсолютного, почти комичного в своей искренности неверия. Его взгляд, до этого метавшийся от гнева к раздражению, стал неподвижным и тяжелым. Он смотрел на него так, будто Тим внезапно заговорил на мертвом языке или признался, что не знает, как дышать воздухом. В этой невозмутимости Дилана читался немой вопрос, который так и не был произнесен вслух, но повис в воздухе: «Ты серьезно? Ты живешь в этом мире, учишься в этом институте и ни разу не слышал о тех, кто держит на своих плечах саму ткань мироздания?» Молчание затянулось, становясь неловким под тяжестью этого застывшего взгляда. Дилан еще несколько долгих секунд сверлил Тима взглядом, словно решая, стоит ли тратить драгоценные слова на того, кто не знает элементарных основ их мира. Наконец, он досадливо махнул рукой, сдаваясь перед напором чужого, вопиющего невежества. — Мироходцы — это те, кто способен пересекать границы миров. Своего рода проводники через изнанку реальности, сталкеры пустоты, — Дилан заговорил быстро, понизив голос и то и дело нервно оглядываясь на дверь, ведущую с крыши. — О них строжайше запрещено упоминать в официальных документах, их имена вымарывают из архивов черной тушью, а любые разговоры о них пресекаются на корню службой безопасности. Почему на это наложено такое жесткое табу — никто толком не знает, версий сотни, но за слишком длинный язык можно исчезнуть быстрее, чем ты успеешь договорить фразу. Тим медленно, понимающе кивнул, переваривая услышанное. Теперь плотная завеса тайны, окутывавшая странное поведение его друзей, начала обретать логические, хоть и пугающие очертания. Животный страх Ричарда, параноидальная скрытность Дилана — всё это было продиктовано не просто школьными правилами, а чем-то гораздо более масштабным, древним и опасным. — Хорошо, я понял, — произнес Тим, прилагая усилие, чтобы сохранить голос ровным. — Но вернемся к главному. Как именно Уильям потерял сознание? Что там, в этих проклятых горах, заставило его просто отключиться? Дилан снова помрачнел, словно на его лицо легла тень тучи. Его взгляд стал отсутствующим, расфокусированным, направленным куда-то внутрь себя, в те страшные мгновения, которые он, очевидно, хотел бы навсегда выжечь из своей памяти. — Там был... своего рода артефакт, — Дилан замялся, с трудом подбирая нужное слово, будто оно могло обжечь язык. — Я не знаю, как это назвать правильно. Камень? Кристалл? Осколок? Нечто, оставленное там теми самыми мироходцами. И Уильям... чёрт, он всегда был слишком любопытным, всегда лез руками куда не просят. Дилан внезапно запнулся на полуслове. Его лицо застыло маской, а в глазах промелькнула тень настоящего, неподдельного, первобытного ужаса. Он словно наяву снова увидел то, что произошло в ту роковую секунду, и слова застряли у него в горле, превратившись в безмолвный, удушливый ком. Ричард, видя, что Дилан окончательно ушел в себя и не в силах продолжать, сделал шаг вперед, чтобы закончить фразу за него. Его голос дрожал от с трудом подавляемого волнения, срываясь на фальцет. — Он просто дотронулся до него. И его... его просто отшибло — это если вкратце. Мы едва дотащили его назад на себе, срывая спины. И с тех пор он лишь один раз пришел в себя.