Сделай секретом.

             Джон сидел в углу дивана, притянув одну ногу к груди и устроив подбородок на остром колене. Его длинные пальцы, обычно занятые чем-то конструктивным, теперь беспокойно перебирали край тяжелого пледа, совершая мелкие, почти лихорадочные движения. Этот суетливый жест выдавал его внутреннюю дезориентацию гораздо красноречивее любых слов. Всю свою жизнь Джон выстраивал вокруг себя крепость из логики и холодного расчета, считая любые тактильные контакты лишь избыточным информационным шумом, который только мешает работе отточенного разума. Однако сейчас, чувствуя, как плечо Лололошки едва уловимо соприкасается с его собственным, он ловил себя на пугающем осознании: вопреки всем своим правилам, он не находит в себе сил отодвинуться. Он не был приучен к физическому взаимодействию, а уж тем более к такому — внезапному, сокрушительному, лишенному всяких барьеров и светских приличий. Сама мысль о том, что кто-то может так бесцеремонно вторгнуться в его личные границы, обычно вызывала у него отторжение. Но та близость, что возникла между ними мгновениями ранее, оставила после себя странное послевкусие. Там, где только что покоилась голова Лололошки — на груди, под тонким слоем рубашки — всё еще сохранялось отчетливое пятно тепла. Это ощущение казалось инородным, почти раздражающим своей реальностью, но в то же время оно заставляло его чувствовать себя странно живым, вырывая из привычного оцепенения. Он дышал неглубоко и осторожно, опасаясь, что слишком резкое движение грудной клетки снова выдаст его внутреннее смятение. Лололошка же сидел, чуть ссутулившись и погрузившись в собственные ощущения. Его ладони неподвижно лежали на коленях, но подушечки пальцев всё еще улавливали едва заметную вибрацию остаточной энергии перехода. В отличие от своего спутника, он не испытывал страха перед этой внезапной теснотой. Напротив, она пробудила в нем некую фундаментальную потребность, которую он раньше не решался признать. Он пристально наблюдал за своими руками, окрашенными в призрачный синий цвет работающего экрана, и осознавал, что его восприятие Джона безвозвратно изменилось. Это больше не был просто загадочный образ из спутанных снов или человек, мелькавший в коридорах лаборатории. Теперь, когда он почувствовал живой ритм сердца под своей щекой, Джон стал для него чем-то пугающе осязаемым и жизненно необходимым. Внутри Лололошки крепло глухое, неосознанное притяжение, которое он пытался списать на последствия долгого одиночества и пустоты последних недель. Джон первым не выдержал этой затянувшейся статики. Его рука резко дернулась, намереваясь поправить челку, но пальцы лишь вскользь задели кончики волос, так и не завершив привычный жест. Это неловкое, порывистое движение было настолько не похоже на его всегда выверенные и грациозные манеры, что Лололошка невольно повернул голову, привлеченный этим нарушением ритма. — Ты... — начал Джон, но его голос неожиданно надломился на низкой ноте. Он коротко кашлянул, пытаясь вернуть себе привычный тон неоспоримого превосходства, однако его взгляд продолжал лихорадочно метаться по предметам в комнате, упорно избегая встречи с глазами Лололошки. — Ты хоть отдаешь себе отчет в том, как всё это выглядело со стороны? Он наконец поправил волосы одним резким, почти агрессивным движением и на краткое мгновение столкнулся взглядом с Лололошкой. В глубине его зрачков плескалось неприкрытое замешательство. Джон совершенно не понимал, как ему следует реагировать на то, что этот человек сидит рядом с ним с таким невозмутимым видом, будто они только что не протаранили саму реальность и не замерли друг на друге в темноте. Часть его существа требовала немедленно восстановить дистанцию, выставить Лололошку за дверь и вернуть себе привычную безопасность одиночества. Но тело продолжало оставаться на месте, остро реагируя на те несколько сантиметров воздуха, что разделяли их плечи. Лололошка продолжал хранить молчание, позволяя тишине заполнять пространство между ними. Он внимательно наблюдал за тем, как Джон пытается собрать воедино осколки своего самообладания. Он заметил, как мелко вздрагивает воротник чужой рубашки от частой пульсации на шее. В этот момент ему нестерпимо захотелось снова коснуться его — не ради того, чтобы вызвать испуг, а чтобы просто убедиться, что это тепло не было иллюзией. Его собственное состояние казалось ему странным: это не походило на привязанность в обычном смысле слова, скорее это было глубинное, клеточное признание родства, которое пронзало всё его существо. Он медленно, стараясь не делать резких движений, протянул руку к пульту, который всё еще лежал на диване между ними. В этом движении его пальцы случайно, едва заметно скользнули по мизинцу Джона. Тот вздрогнул всем телом и резко отдернул руку, словно от прикосновения к раскаленному металлу. Этот жест был слишком красноречивым, чтобы его игнорировать. — Не прикасайся, — бросил Джон, хотя в его интонации слышалась не столько ярость, сколько сработавший оборонительный рефлекс. Он стремительно поднялся с дивана, но сделал это настолько поспешно и неловко, что на мгновение потерял равновесие, зацепившись краем за ворс ковра. Лололошка инстинктивно подался вперед, выбрасывая руку и перехватывая его за локоть, чтобы предотвратить падение. Джон замер, чувствуя крепкую, уверенную хватку на своей руке. Лололошка смотрел на бледную кожу Джона, которую он сжимал своими пальцами. Под его ладонью проступали тонкие вены, а сама рука казалась прохладной и хрупкой. В этом жесте не было ни тени агрессии — только чистая, безотчетная потребность поддержать и не дать оступиться. Джон медленно повернул голову, глядя на пальцы Лололошки на своем локте с таким выражением, будто изучал какой-то сложный и непонятный механизм, логику которого он никак не мог постичь. Его лицо оставалось бледным, а взгляд стал тяжелым и расфокусированным. — Отпусти, — очень тихо произнес Джон. Но при этом он не сделал ни единой попытки вырваться или оттолкнуть руку. Лололошка медленно, палец за пальцем, разжал хватку. Он почти физически ощутил, как уходит чужое тепло, оставляя после себя лишь холодную пустоту. Он снова сел прямо, направив взгляд перед собой, на мерцающий экран. В его груди поднималось странное, противоречивое чувство — горькая радость от присутствия здесь и глубокая тоска от осознания той пропасти, что всё еще пролегала между ними. Джон отошел на несколько шагов, скрываясь в густой тени за пределами светового круга от телевизора. Он прислонился спиной к прохладной стене, пытаясь обрести твердую почву под ногами. Его сердце никак не желало успокаиваться, продолжая выстукивать рваный ритм в ушах. Он прикрыл веки, стараясь переварить этот вихрь ощущений: ослепительная вспышка, тяжесть тела, едва уловимый аромат и это неистовое биение... Всё это совершенно не вписывалось в его упорядоченную картину мира. Он не привык, чтобы кто-то врывался в его жизнь так нагло и при этом так... естественно. — Тебе не следовало этого делать, — проговорил Джон, обращаясь скорее к темноте угла, чем к собеседнику. — Ты не имеешь права просто так возникать на моем диване посреди ночи. Лололошка слегка склонил голову набок, продолжая наблюдать за бегущими по экрану титрами. — Я не выбирал координаты, Джон, — его голос звучал негромко, почти сливаясь с шелестом воздуха в комнате. — Я просто всем существом хотел оказаться рядом с тобой. Эти слова — «рядом с тобой» — повисли в пространстве, мгновенно изменив всю атмосферу в гостиной. Они прозвучали не как оправдание или признание, а как неоспоримый факт, с которым бессмысленно спорить. Джон почувствовал, как по его позвоночнику пробежала холодная волна. Он никогда не стремился быть чьим-то «пунктом назначения». Он всегда дорожил своим одиночеством и независимостью, но сейчас, глядя на фигуру в бесформенной больничной одежде, сидящую на его диване, он понимал, что старый мир рухнул безвозвратно. Лололошка поднял голову и нашел взглядом Джона в тени. Его глаза казались опустошенными, лишенными привычного блеска, но в этой глубине читалось немое ожидание. Он не ждал объяснений или логических выкладок. Он ждал признания того, что этот момент, этот контакт — самое настоящее, что случалось с ними обоими за долгое время. Джон тяжело, со стоном выдохнул и запустил руку в волосы, окончательно лишая свою прическу всякого порядка. Его движения стали рваными и лишенными привычного лоска. Он подошел к массивному столу и тяжело оперся на него руками, продолжая упорно смотреть в сторону. — Тебе необходимо вернуться назад, — произнес он, но в его интонации не было прежней уверенности. Это звучало скорее как попытка убедить самого себя. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я не вернусь, — отозвался Лололошка. Он плавно поднялся с дивана. Его движения были легкими, почти невесомыми, лишенными веса и трения. Он подошел к Джону, останавливаясь на безопасном, но всё же ощутимом расстоянии. Теперь, когда они оба стояли в этом полумраке, напряжение между ними стало почти физически осязаемым. Лололошка видел, как едва заметно подрагивают плечи Джона под тонкой тканью. Он понимал, какую внутреннюю борьбу сейчас ведет этот человек, пытаясь подавить непривычные реакции своего тела на это внезапное столкновение. Наконец Джон развернулся к нему. Он выглядел изнуренным, словно провел несколько суток без сна. В холодном свете его черты лица казались высеченными из серого камня, но в глазах плескалось нечто, что он не мог подавить — острое любопытство, перемешанное с неосознанным трепетом перед тем, что может последовать дальше. — Можно мне остаться здесь? — негромко спросил Лололошка. Этот вопрос не был мольбой о сострадании. Это была констатация единственно возможного пути. Он понимал, что если вернется в те бесцветные стены, к людям в безликих халатах и бесконечным, лишенным смысла процедурам, то окончательно потеряет себя. Там он был лишь интересным объектом для изучения. Здесь же, среди этих разбросанных чертежей, книг и мерцающих теней, он впервые почувствовал, что снова обретает плоть и кровь. Джон, до этого изучавший взглядом какой-то невидимый узор на полу, медленно поднял голову. Его брови сдвинулись к переносице, а губы искривились в сложной гримасе, где едкий сарказм боролся с абсолютным непониманием ситуации. Он медленно окинул Лололошку взглядом — от растрепанных темных волос до края широких больничных штанов, на которых всё еще виднелись заломы после их падения. Пауза затянулась, становясь почти невыносимой, пока Джон взвешивал на невидимых весах все риски, которые влекло за собой это присутствие. Его пальцы продолжали отбивать неровный ритм по бедру. Наконец, так и не проронив ни слова, он резко развернулся и стремительным шагом скрылся в темноте коридора. Лололошка остался в одиночестве. Он провожал взглядом удаляющуюся фигуру, пока звук шагов Джона окончательно не затих где-то в недрах квартиры. Он не знал, пошел ли Джон вызывать охрану или просто решил его проигнорировать, но продолжал стоять неподвижно. В этот момент он осознал, что за время своего отсутствия в реальности, в тех странных и пугающих видениях, он привязался к этому человеку гораздо сильнее, чем диктовал здравый смысл. Вскоре из глубины дома снова послышались шаги. Джон вошел в комнату так же стремительно, как и вышел; его движения были порывистыми и резкими. В руках он сжимал стопку сложенной ткани. Не сбавляя темпа, он приблизился к дивану и одним коротким движением отбросил вещи на свободное место рядом с Лололошкой. Это были простая футболка и шорты из мягкого, темного хлопка. Вещи упали на обивку с негромким шорохом. Джон даже не взглянул на него, его лицо оставалось сосредоточенным и непроницаемым, словно он выполнял какую-то техническую задачу. Ничего не объясняя, Джон снова направился к выходу из гостиной. Дойдя до проема, он коснулся панели на стене, и массивная дверь плавно, с тихим металлическим шелестом выдвинулась из своего паза. Конструкция скользнула в сторону, полностью перекрывая выход и отсекая комнату от остального пространства. Этот жест был красноречивее любых слов: это был приказ избавиться от больничного клейма, но вместе с тем — его молчаливое, выстраданное согласие. Лололошка смотрел на закрывшуюся дверь, ощущая, как в груди разливается странное, щемящее тепло. Он протянул руку и коснулся ткани принесенных вещей. Материал был прохладным, но от него исходил едва уловимый, специфический запах этого жилья — смесь чистого озона, кофе и старой бумаги. Он медленно взял футболку, разворачивая её в руках. Она явно была ему велика, но это не имело ни малейшего значения. Он поднялся, чувствуя под босыми ногами мягкий ворс ковра. Его движения были осторожными, почти благоговейными. Он начал освобождаться от неудобной, жесткой больничной рубашки, которая так предательски скользила по дивану во время его падения. Каждый звук ткани в ночной тишине казался ему оглушительным. Сбросив одежду, которая напоминала ему о плене, он натянул футболку. Она обволокла его тело мягким коконом, надежно скрывая следы недавних злоключений. Переодеваясь, он невольно прислушивался к безмолвию за дверью. Он точно знал, что Джон находится там, за этой тонкой преградой, и точно так же пытается справиться с тем электрическим разрядом, что прошел между ними. Лололошка чувствовал, что этот простой обмен вещами стал чем-то вроде негласного договора, первым шагом к признанию их общей реальности. Закончив, он аккуратно сложил свои прежние вещи и оставил их на краю стола. В этой новой одежде он ощущал себя иначе — более защищенным и в то же время странно уязвимым. Он снова опустился на диван, на то самое место, где всего несколько минут назад произошел их нелепый контакт. Экран телевизора продолжал мерцать, отбрасывая бледные блики на его колени. Лололошка откинулся на спинку, прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Он всё еще отчетливо ощущал присутствие Джона, даже через закрытую дверь. Это была незримая, тонкая связь, которая теперь заполняла всю гостиную, делая тишину живой. Едва слышный шелест раздвижной панели возвестил о возвращении хозяина дома. Лололошка поднял голову. Джон вошел в комнату неторопливо. Его вид изменился: кожа на лице была влажной, а волосы у корней потемнели от воды — очевидно, он пытался смыть с себя остатки оцепенения и шока. Не произнося ни слова, Джон пересек комнату и с глухим звуком опустился на диван. В этом движении не было его обычной грации; он просто позволил своему телу рухнуть под грузом внезапно навалившейся усталости. Откинув голову на спинку, он уставился в пространство перед собой, старательно избегая любого визуального контакта с Лололошкой. Между ними оставалось свободное пространство, но исходящее от Джона напряжение заполняло этот зазор до краев. Прошло несколько долгих минут, прежде чем тишину нарушил его голос — сухой, надтреснутый и совершенно лишенный привычных интонаций. — Где именно ты был? — Он сделал паузу, его пальцы нервно пробежали по обивке дивана. — Если ты, конечно, вообще в состоянии это вспомнить. Лололошка оставался неподвижен. Он сидел, повернувшись всем корпусом к Джону, и пристально изучал его профиль. В его собственном взгляде еще не было полной ясности — он всё еще находился в том пограничном состоянии, когда окружающий мир кажется зыбким и нереальным. Эта неподвижность и этот изучающий, почти физически ощутимый взгляд начали действовать Джону на нервы. Он резко, со вспышкой затаенного раздражения, повернул голову. — Ну же, отвечай, — бросил он, и в его глазах на мгновение сверкнул гнев. Эта резкость, которая раньше могла бы задеть, теперь не вызвала у Лололошки никакой ответной реакции. Он даже не шелохнулся. Его спокойствие казалось почти осязаемым, оно словно окутывало его плотным слоем. Выждав еще мгновение, он наконец произнес: — Вначале меня держали в каком-то закрытом блоке. Потом перевели в обычную палату. Джон шумно, со свистом выдохнул, будто этот короткий ответ подтвердил его самые худшие подозрения. Он снова отвернулся, низко опуская голову и уставившись на свои колени. Его ладони сцепились в замок, а пальцы побелели от силы давления. Это было странное и непривычное зрелище — Джон, всегда такой вальяжный и уверенный в своем превосходстве, сейчас выглядел так, словно из последних сил удерживал самого себя от окончательного распада. — Ясно, — коротко бросил он в пустоту. В гостиной снова воцарилось молчание, прерываемое лишь тихим гулом техники. Джон сидел неподвижно, но по тому, как ходили желваки на его скулах, было понятно, что его разум работает на пределе возможностей. Наконец он задал вопрос, который явно стоил ему огромных внутренних усилий. Голос его прозвучал осторожно, с едва заметным надломом. — Каким образом ты сумел переместиться? Ты... ты знал о том, что ты мироходец? — Он запнулся на этом слове, словно оно вызывало у него физическую боль. — То есть... нет. Ты вообще понимаешь, как обращаться с искрой? При упоминании искры всё поведение Лололошки мгновенно преобразилось. Мягкая отрешенность исчезла, уступив место мрачной, сосредоточенной настороженности. Он чуть прищурился, и в глубине его глаз зажглось подозрение — холодное и острое, как лезвие. — Для чего тебе эта информация? — спросил он, и в этом вопросе было гораздо больше смысла, чем в простом любопытстве. Джон впервые за всё время замялся. Тот, у кого всегда был наготове десяток язвительных ответов и безупречных логических цепочек, теперь не мог подобрать слов. Его лицо дернулось, он приоткрыл рот, но тут же снова сжал губы, не в силах выдать ничего достойного. В конце концов его голова просто бессильно упала на спинку дивана, и он плотно закрыл глаза, демонстрируя предельную степень эмоционального истощения. Лололошка неотрывно следил за каждым его мимическим движением. Он видел эту несвойственную Джону слабость, эту растерянность, которая совершенно не вязалась с тем образом Джона Дейви Харриса, что запечатлелся в его памяти. Человек, сидящий сейчас перед ним, вел себя так, как «настоящий» Джон не повел бы себя ни при каких обстоятельствах. В голове Лололошки на мгновение промелькнула дикая, почти абсурдная мысль: а Джон ли это на самом деле? Вдруг это лишь очередная иллюзия, порожденная его израненным сознанием? Он уже приоткрыл рот, собираясь озвучить свое сомнение, но Джон внезапно заговорил, по-прежнему не открывая глаз. — Я тоже такой же. Мироходец. Узнал об этом совсем недавно, — он буквально выплюнул эти слова, словно признавался в чем-то унизительном или признавал свое окончательное поражение. Лололошка застыл на месте. Но, несмотря на возникший шок, его потребность убедиться в реальности происходящего никуда не исчезла. — Ты действительно Джон Дейви Харрис? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное сомнение. На этот раз Джон всё же разомкнул веки. Он повернул голову к Лололошке, и на его лице отразилось такое знакомое, такое характерное и глубокое разочарование в когнитивных способностях собеседника, что все подозрения разом развеялись. Он демонстративно закатил глаза к потолку, издав тихий, почти страдальческий звук. — О Боже, — выдохнул он, и эта интонация была настолько узнаваемой, что в комнате сразу стало ощутимо легче дышать. — Опять начинается. Кто еще, по-твоему, в здравом уме может сидеть в этой гостиной и выслушивать весь этот бред? Лололошка невольно почувствовал, как уголки его губ тронула слабая, едва заметная улыбка. Это был он. Сомнений не осталось. Тишина, которая еще мгновение назад казалась свинцовой и давящей, вдруг начала менять свою структуру. Это привычное, ядовитое поведение Джона подействовало на Лололошку как своего рода катализатор — это было понятно, это было знакомо, и это странным образом возвращало миру его устойчивость. Лололошка чуть расслабил плечи и, не отрывая взгляда от Джона, который всё еще пребывал в образе оскорбленного гения, тихо произнес: — Ну, знаешь ли. Мало ли в этом огромном мире людей с таким невыносимым характером и непреодолимой тягой к театральному закатыванию глаз. Я просто обязан был проверить, не подменили ли тебя на кого-то более... сносного и вежливого, пока я прохлаждался в палате. Джон на миг замер, его рука, уже потянувшаяся к переносице, застыла на полпути. Он медленно перевел взгляд на Лололошку, и в его глазах на краткое мгновение вспыхнуло нечто, отдаленно напоминающее азарт. — Более вежливого? — Джон фыркнул, и в этом звуке послышался привычный скепсис. — Ты находишь в себе силы для острот? Когда ты пять минут назад лежал на мне пластом, ты выглядел куда менее разговорчивым. Похоже, моя одежда придает тебе ненужную уверенность. Хотя, стоит заметить, она тебе катастрофически велика. Ты выглядишь так, будто стянул вещи у старшего брата, который превосходит тебя интеллектом как минимум втрое. Лололошка не собирался отступать. Он опустил взгляд на свои колени, скрытые под широкой тканью темных шорт, а затем снова посмотрел на Джона. — Зато от них пахнет домом, а не лекарствами и хлоркой. А что касается размера — я просто оставляю твоему непомерному эго немного свободного места, чтобы оно могло поместиться в этой комнате вместе с нами. Джон издал короткий, сухой смешок, который тут же постарался подавить. Лололошка подметил, как за этой привычной словесной перепалкой Джон пытается спрятать глубокую усталость. Его пальцы всё еще нервно поглаживали край дивана, а взгляд периодически соскальзывал на голые стены, словно он отчаянно искал в них какую-то опору. Напряжение в комнате немного спало, атмосфера стала более живой и настоящей. Однако Лололошка не забыл о причине своего появления здесь. Его лицо мгновенно стало серьезным, и он подался вперед, сокращая то расстояние, которое Джон так тщательно оберегал. — Джон, — его голос стал тише, но приобрел стальную твердость, — как именно ты об этом узнал? Джон непроизвольно вздрогнул. Резкая смена тона со стороны Лололошки застала его врасплох. Он был готов продолжать их привычную дуэль, но этот прямой вопрос вернул его к той реальности, от которой он так отчаянно пытался отмыться совсем недавно. Джон снова откинул голову назад, и свет экрана подчеркнул его напряженное горло и плотно сжатые, обескровленные губы. Он закрыл глаза, словно пытаясь вызвать в сознании образы, которые предпочел бы стереть навсегда. Его лицо снова приобрело тот серый, изможденный оттенок, который Лололошка видел в своих смутных видениях через искру. — Это очень долгая история, — выдохнул Джон, не открывая глаз. Его голос звучал так, будто каждое произнесенное слово стоило ему неимоверных физических усилий. — И, поверь мне на слово, в ней крайне мало приятных подробностей. Он замолк, и Лололошка почувствовал, как между ними снова начинает вибрировать то самое тяжелое напряжение. Было очевидно, что Джон не намерен углубляться в детали прямо сейчас. Он выглядел как человек, который только что уцелел в катастрофе и еще не нашел в себе сил оценить масштаб разрушений. Лололошка молча наблюдал за ним, замечая, как сильно сжаты его челюсти. — У нас впереди достаточно времени, — негромко проговорил Лололошка, не отрывая взгляда от его лица. — Ты сам позволил мне остаться. Джон приоткрыл один глаз и посмотрел на него со странной смесью глухого раздражения и какой-то потаенной, глубокой тоски. — Не беги вперед, — бросил он, отворачиваясь к стене. — Я еще сам до конца не осознал, что из этого является реальностью, а что — лишь плодом чьего-то больного воображения.