Сделай секретом.

             Джон по-прежнему занимал угол дивана, небрежно откинув голову на мягкую спинку. Его прикрытые веки едва заметно реагировали на смену кадров: холодные синие и серые блики от работающего телевизора скользили по его лицу, подчеркивая резкие тени под глазами и заострившиеся от утомления черты. В комнате висела та особенная, густая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда даже шум огромного города за окном превращается в далекий, неразборчивый гул, не способный нарушить покой внутри квартиры. Лололошка, пытаясь сбросить с плеч оцепенение и тяжесть слишком серьезных мыслей, опустил взгляд на себя. Футболка, которую ему выделил Харрис, вела себя совершенно нелогично и чужеродно. Темная ткань собиралась в странные, асимметричные складки на боках, а плечевые швы сползали куда-то к середине предплечья, заставляя его чувствовать себя подростком, надевшим костюм старшего брата. Визуально их комплекция с Джоном казалась почти идентичной, но реальность упрямо спорила с глазомером. — Слушай, — Лололошка потянул ворот плотного хлопка, проверяя его эластичность, — мы ведь с тобой вроде одного роста. И плечи... ну, почти одинаковые. Почему тогда твои вещи на мне висят так, будто я их у великана одолжил? Джон медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление сна, приоткрыл один глаз. На его губах на долю секунды мелькнула тень привычной, снисходительной улыбки, но она тут же растворилась, уступая место ленивому, изучающему созерцанию. Он чуть повернул голову, скользя взглядом по фигуре Лололошки, утопающей в черном материале. — О, это всё великая и беспощадная физика быта, мой дорогой друг, — протянул он. В его голосе вновь зазвучали те самые бархатистые нотки, пропитанные легкой насмешкой, хотя сейчас они звучали тише и глуше обычного. — Я предпочитаю весьма специфический уход за вещами. Особые режимы стирки, определенная температура воды, которая не позволяет волокнам сжиматься и терять форму. А возможно, дело вовсе не в ткани. Вероятно, это твое подсознание просто пытается сжаться до размеров среднестатистического обывателя, в то время как моя одежда привыкла облегать гениальность. Он издал тихий, короткий смешок и наконец полностью открыл глаза. Взгляд прояснился, фокусируясь на собеседнике, хотя на дне зрачков всё ещё плескалась тяжелая, свинцовая усталость. Джон поерзал, устраиваясь удобнее, меняя положение затекших ног, и его колено случайно, по касательной, задело бедро Лололошки. В этот раз он не отпрянул, как делал это раньше. Его мышцы лишь на мгновение напряглись, фиксируя контакт, но тут же расслабились, принимая это новое, непривычное ощущение физической близости другого человека в своем личном, неприкосновенном пространстве. — Кстати, о твоем драматичном и весьма несвоевременном исчезновении, — Джон сплел пальцы в замок на груди, и его тон приобрел светский оттенок, за которым, впрочем, скрывался острый, почти научный интерес к произошедшему. — Ты хоть отдаешь себе отчет, какой масштабный балаган ты спровоцировал своим отсутствием? Пока ты наслаждался вынужденным покоем в той изолированной палате, снаружи жизнь не просто шла своим чередом — она кипела и выплескивалась через край. И под «кипела» я подразумеваю прямые удары по репутации местного руководства. Он снова усмехнулся, но теперь в его глазах блеснуло что-то сложное — смесь иронии и, возможно, невольного, скрытого уважения к размаху событий. — Твои маленькие друзья… или как правильнее назвать эту стихийную группировку, что стоит за тебя горой? Они там не просто переживали. В воздухе витали вполне конкретные, детально проработанные планы по организации локального переворота. Ради вызволения одного-единственного мироходца из лап системы. — Джон покачал головой, и его пальцы начали выстукивать сложный, сбивчивый ритм по собственному локтю. — Глядя на это, я всерьез задумался об инвестициях в производство спецсредств и слезоточивого газа. Такой фанатичный энтузиазм — крайне редкое явление в наших широтах. Лололошка слушал его внимательно, и внутри поднималось странное, теплое чувство. Слышать подобное от Джона — человека, который всегда подчеркнуто дистанцировался от любых коллективных эмоций и презирал «стадное чувство», — было удивительно. Но еще удивительнее было то, как он об этом говорил. В его интонациях не было привычного яда или презрения к «толпе», скорее — спокойная констатация факта, что у Лололошки есть надежный тыл, готовый ради него на безумства. — Ты серьезно? Прямо-таки настоящая революция? — тихо переспросил Лололошка, всматриваясь в расслабленный профиль Джона. — Почти, — Джон пожал плечами, и выражение его лица на мгновение стало серьезным. — Ты превратился в символ. А символы, как известно, имеют опасное свойство вдохновлять людей на самые иррациональные и необдуманные поступки. Но сейчас, глядя на то, как ты нелепо тонешь в моей футболке, мне сложно соотнести этот домашний образ с предводителем восстания. Хотя… — он сделал паузу, намеренно смягчая тон, — в том беспорядке, который ты приносишь с собой, есть определенная, пусть и разрушительная, эстетика. — Значит, восстание отменяется? — с легкой, едва заметной улыбкой уточнил Лололошка. — Ну, пока ты сидишь на моем диване и не пытаешься демонтировать мою кухню или устроить митинг в гостиной — пожалуй, да, — Джон демонстративно отвернулся обратно к экрану, но контакт их плеч не прервался, оставаясь той тонкой нитью, что связывала их в полумраке. — Однако не расслабляйся. Мое настроение крайне переменчиво, и я не гарантирую, что завтра утром не решу вернуть тебя обратно ради сохранения благословенной тишины в этом городе. — Слушай, — Лололошка заговорил тише, почти шепотом, словно боялся громким звуком разрушить эту хрупкую атмосферу доверия. — А как тебе вообще было… все эти дни? Ну, пока меня не было рядом. Джон замер. Даже его длинные ресницы перестали дрожать. Он выдержал долгую, тягучую паузу, словно взвешивая каждое слово на внутренних весах, прежде чем ответить. Его голос прозвучал неожиданно прямо, лишенный обычной театральности и наигранности. — Никак, — бросил он, и это короткое слово упало в тишину тяжелым камнем. Джон наконец повернул голову, и Лололошка увидел в его глазах целую бездну изможденности, которую тот обычно так тщательно скрывал. — Если ты надеешься услышать душещипательный рассказ о том, как я тосковал, глядя на дождь за окном, я тебя разочарую. Мне было не до сентиментальности. Эти четверо суток… они превратились в сплошной, вязкий кисель. Меня дергали, требовали немедленных решений, события наслаивались одно на другое, не давая даже возможности перевести дух. Мой график превратился в руины, так что твое отсутствие стало лишь еще одной неизвестной переменной в уравнении, которое никак не сходилось. Он на мгновение умолк, и Лололошка заметил, как побелели костяшки пальцев Джона, с такой силой сжавших край пледа, будто это был единственный якорь в реальности. Было очевидно: Харрис не лжет, но и не договаривает всей правды. Его мир штормило не меньше, чем мир самого Лололошки. Эта скрытая за сухими формулировками уязвимость и общность пережитого стресса заставила Лололошку почувствовать острый укол привязанности. — А тот бунт, о котором ты говорил… — Лололошка чуть подался вперед, пытаясь поймать блуждающий взгляд собеседника. — Ты сам-то в нем участвовал? Или только наблюдал? Джон издал сухой, отрывистый смешок, и на его губах снова заиграла знакомая ухмылка — смесь азарта игрока и превосходства стратега. — Косвенно, — ответил он, приподнимая одну бровь. — А почему бы и нет? В конце концов, наблюдать за этим было довольно увлекательно. Твой приятель Тим… о, этот парень первым решил, что дипломатия исчерпала себя и пора действовать грубой силой. Он начал эту активность с таким напором и воодушевлением, что мне стало даже любопытно, к чему это приведет. Иногда полезно немного расшатать устоявшуюся систему, особенно когда она и так трещит по швам. Я просто… находился очень близко. И, возможно, слегка корректировал векторы этого хаоса в нужную сторону. Лололошка издал неопределенный горловой звук — что-то среднее между удивленным выдохом и задумчивым хмыканьем. Он смотрел на Джона, пытаясь совместить в голове образ холодного, расчетливого эгоиста с человеком, который, пусть и «косвенно», но способствовал его спасению через уличные беспорядки. — Неожиданно, — наконец произнес Лололошка, медленно покачивая головой. Джон задержал на нем взгляд чуть дольше положенного, и в глубине его зрачков мелькнуло нечто теплое, почти человечное, что он тут же поспешил скрыть за напускным безразличием. — Согласен, — коротко отозвался он. — Сам не ожидал от Тима такой прыти. Они сидели рядом, и молчание теперь казалось не пустым, а плотным, наполненным общими, невысказанными тайнами. Лололошка чувствовал, как внутри крепнет уверенность: несмотря на все шипы, язвительность и сложный характер, Джон Харрис стал для него тем, к кому стоило возвращаться сквозь любые пространства и миры. — Я имел в виду тебя, — четко, с нажимом произнес Лололошка. Джон резко сменил позу, разворачиваясь к Лололошке всем корпусом. Он подтянул ноги на диван, скрестив их по-турецки, создавая иллюзию закрытой, неприступной крепости. Его брови взлетели вверх, а во взгляде вспыхнул холодный, анализирующий блеск, которым он обычно пресекал любые попытки нарушить его логику. — Тебя во время перемещения нигде головой не задело? — голос Джона стал подчеркнуто сухим и строгим, как на лекции для нерадивых студентов. — Или это отсроченный побочный эффект от препаратов, которыми тебя накачивали? Лололошка не спешил с ответом. Он медленно повернул голову, бесцеремонно изучая лицо Джона: как подрагивают крылья носа при вдохе, как бьется напряженная жилка на шее. Он подался чуть ближе, сокращая дистанцию настолько, что теперь мог уловить тонкий, едва различимый запах шампуня и чего-то еще, присущего только Джону — запаха старой бумаги и озона. — Ты говоришь, что тебя разрывало на части эти дни, — голос Лололошки стал тише, глубже, приобретая какую-то вязкую, обволакивающую силу. — Что события давили и наслаивались. Но я чувствовал… совершенно другое. Когда я был там, в пустоте, за гранью реальности, единственное, что имело реальный вес — это точка притяжения. Знаешь, как бывает в сложных системах: все силовые линии сходятся в одном узле, чтобы конструкция устояла и не рухнула. Он сделал паузу, и его взгляд скользнул к рукам Джона, которые тот крепко, до белизны, сцепил в замок, словно удерживая самого себя. — Я искал не просто выход. Я искал резонанс. И каждый раз, когда меня отбрасывало назад в темноту, этот сигнал становился отчетливее именно здесь, рядом с тобой. Мне не нужно было понимать «как» или «почему», Джон. Мне нужно было, чтобы ты перестал быть просто переменной. Ты ведь сам чувствуешь, как воздух между нами сейчас вибрирует и уплотняется, разве нет? Лололошка плавно протянул руку, но не коснулся. Его пальцы зависли в паре миллиметров от предплечья Джона, ощущая исходящее от него живое тепло, словно проверяя плотность наэлектризованного воздуха между ними. Джон замер. Его дыхание сбилось, стало рваным и поверхностным. Он почувствовал, как вслед за движением руки Лололошки по коже пробежали мурашки, не имеющие никакого отношения к холоду или сквозняку. Его острый, аналитический ум, всегда готовый выдать едкую отповедь, сейчас буксовал и давал сбои. Он смотрел на Лололошку, и привычные логические схемы рассыпались одна за другой. Этот тон, эта пугающая, спокойная уверенность собеседника выбивали почву из-под ног, заставляя чувствовать себя объектом непонятного эксперимента. — Ты… — Джон запнулся, и его голос потерял всю свою властность. Он сглотнул, чувствуя неприятную сухость в горле. — Ты сейчас оперируешь абсолютно иррациональными понятиями. «Резонанс», «узлы»… Это звучит как бред воспаленного сознания или человека с поврежденной искрой. Ты просто дезориентирован. Он попытался изобразить усмешку, но губы лишь нервно дернулись, не в силах сложиться в привычный оскал. Взгляд, обычно такой пронзительный и жесткий, стал растерянным, почти беззащитным перед этим мягким, но неоспоримым напором. — Твои слова не имеют под собой никакой доказательной базы, — выговорил он, и его пальцы сжались еще сильнее, до боли. — Это всего лишь субъективное восприятие посттравматического стресса. Тебе нужно выспаться. Завтра твои «вибрации» рассеются при дневном свете, как обычный туман. Лололошка едва заметно склонил голову набок. Синий свет телевизора отражался в его глазах, делая их глубокими, темными и непроницаемыми. — Ты так отчаянно цепляешься за логику и доказательства, — прошелестел его голос, мягкий, но неотвратимый. — Но посмотри на свои руки, Джон. Ты дрожишь. И это не от холода и не от усталости. Твое тело реагирует на этот резонанс быстрее, чем твой мозг успевает придумать опровержение. Ты можешь называть это как угодно, придумывать любые термины, но мы оба сейчас находимся в этой точке. И ты не отодвигаешься. Джон хотел возразить, открыть рот и выдать блестящую, уничижительную тираду о глупости подобных суждений, но слова застряли где-то в груди. Он действительно не отодвигался. Напротив, он с ужасом поймал себя на том, что неосознанно тянется навстречу этому голосу, этому присутствию, которое пугало своей неизбежностью. — Это… просто побочный эффект перемещения, — выдавил он наконец, поспешно отводя взгляд в сторону. Голос звучал неубедительно, ломко даже для него самого. — Биологический отклик на близкое, схожее энергетическое поле. Ничего более. Чистая физиология. Он замолчал, чувствуя, как лицо заливает предательским жаром, который невозможно было объяснить температурой в комнате. Джон Харрис, великий скептик и циник, сейчас чувствовал себя как неподготовленный школьник на самом важном экзамене. И самое страшное было в том, что экзаменатор, кажется, знал все его ответы наперед. Джон резко, почти судорожно выдохнул. Этот звук в тишине комнаты прозвучал слишком громко, как лопнувшая струна. Его самообладание, которое он так тщательно восстанавливал, трещало по швам под этим немигающим, понимающим взглядом. Он больше не мог выносить этой близости, этого странного, тягучего давления, которое Лололошка оказывал на него самим фактом своего существования здесь и сейчас. — Довольно, — Джон буквально вытолкнул это слово из себя. — Довольно этой псевдонаучной лирики. У меня нет ни малейшего желания участвовать в твоем бреду. Он рывком расцепил пальцы, которые до этого комкали плед, и начал подниматься. Его движения были резкими, порывистыми, угловатыми — он пытался как можно быстрее разорвать ту невидимую нить, что натянулась между ними. Он уже видел себя уходящим в другую комнату, за закрытую дверь, где он сможет наконец выдохнуть полной грудью и убедить себя, что всё это — лишь игра воображения и переутомление. Но он не успел сделать и шага. Лололошка действовал плавно, без резких рывков. Его рука поднялась почти лениво, и он накрыл своей теплой ладонью запястье Джона именно в тот момент, когда тот уже собирался окончательно встать. Это не было захватом или попыткой применить силу. Прикосновение было легким, невесомым, как падение листа, но оно подействовало на Джона эффективнее любых тяжелых оков. Джон застыл в нелепой, полусогнутой позе. Его тело мгновенно окаменело, каждая мышца напряглась, а взгляд приковался к тонким пальцам Лололошки, обхватившим его руку. Под этой чужой ладонью кожа Джона горела, и он отчетливо, с пугающей ясностью чувствовал, как пульсация его собственной крови бьется о подушечки пальцев Лололошки, становясь общим ритмом. — Куда ты бежишь, Джон? — голос Лололошки был едва слышен, но он заполнил собой всё сознание Харриса. В нем не было ни капли издевки — только бесконечное, обезоруживающее спокойствие. — Ты можешь уйти в другую комнату, запереться на все замки, но ты не сбежишь от того факта, что чувствуешь то же самое. Эта пустота внутри тебя, которую ты так старательно забиваешь формулами и едкими комментариями… она ведь сейчас затихла, правда? Джон медленно, словно во сне, повернул голову к нему. Его лицо было бледным, почти прозрачным в сиянии экрана, а в глазах бушевала настоящая буря из паники и странного, болезненного притяжения. Он попытался дернуть рукой, но его движение вышло слабым, вялым, лишенным реального намерения освободиться. Он был похож на человека, который стоит на самом краю обрыва и, вопреки здравому смыслу, хочет сделать шаг вперед, чтобы почувствовать полет. — Ты… ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — прошипел Джон, и его голос сорвался на высокой ноте. — Ты просто случайный фактор. Аномалия в системе. Отпусти мою руку. Лололошка не разжал пальцев. Напротив, он едва заметно усилил давление, и его большой палец медленно, почти интимно провел по нежной коже на внутренней стороне запястья Джона, там, где вена билась особенно сильно и тревожно. — Я — не ошибка, Джон. И ты это знаешь лучше меня. Мы оба — части одного целого. Ты боишься не меня. Ты боишься того, что я делаю тебя настоящим. Посмотри на меня. Не на телевизор, не в угол комнаты. Посмотри на меня. Джон сглотнул. Медленно, преодолевая колоссальное внутреннее сопротивление, он поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза Лололошки. — Ты невыносим, — прошептал Джон. В его словах уже не было прежней колкости, только какая-то безмерная усталость и скрытая капитуляция. Он перестал сопротивляться. Его плечи опустились, и он медленно, словно подчиняясь неизбежности, снова опустился на диван. Его рука так и осталась в плену ладони Лололошки, и теперь он сам, не отдавая себе отчета, подался чуть ближе, словно ища опору и защиту в том самом источнике своего беспокойства. — Я знаю, — так же тихо ответил Лололошка, и в его взгляде на мгновение промелькнуло нечто, очень похожее на глубокую, искреннюю нежность. Джон сидел неподвижно, глядя на их соединенные руки. Его дыхание постепенно выравнивалось, становясь тяжелым и размеренным, но это было лишь внешнее затишье перед очередной попыткой вернуть себе контроль. Он чувствовал, как чужое тепло проникает под кожу, как оно бесцеремонно нарушает его личную автономию, и это ощущение вызывало в нем почти физический протест, смешанный со страхом потери себя. — Это лишнее, — наконец произнес Джон. Его голос обрел прежнюю жесткость, но теперь в нем слышалась не ярость, а какая-то холодная, выверенная решимость. — Всё это… эти твои прикосновения, взгляды, разговоры о «резонансах». Это пустые переменные, Уильям. Они не несут в себе никакой полезной нагрузки. Он медленно, но настойчиво потянул руку на себя. На этот раз Лололошка не стал его удерживать, позволяя пальцам мягко соскользнуть с запястья. Джон тут же спрятал руку в складках пледа, словно пытаясь защитить это место от остаточного ощущения чужого присутствия, стереть память кожи. Он выпрямился, и его силуэт в полумраке снова стал острым, отстраненным и недоступным. — Я всегда функционировал автономно, — Джон произнес это так, словно зачитывал фундаментальный закон мироздания. — Мой разум работает эффективно только в условиях полной изоляции от подобного… эмоционального шума. Связи — это уязвимости. Это обязательства, которые мне не нужны. Он резко отвернулся к окну, за которым расстилался темный, безмолвный город, и его профиль казался высеченным из холодного обсидиана. В этом жесте было столько привычного, въевшегося в кости одиночества, что оно почти физически заполнило пространство между ними, вытесняя недавнее тепло. — Ты пришел сюда, потому что тебе нужно было место, где тебя не найдут, — продолжал Джон, и его слова падали, как тяжелые камни в глубокий колодец. — И я предоставил тебе это убежище. Но не путай укрытие с чем-то большим. Я не ищу соратников, я не ищу тех, кто будет «чувствовать мой ритм». Мне комфортно в моей собственной пустоте. В ней нет места для вторых ролей или общих пульсов. Я — замкнутая система, единственная константа в своих координатах, и я не намерен менять её структуру ради мимолетного ощущения общности. Лололошка слушал его, не перебивая. Он видел, как Джон выстраивает вокруг себя дистанцию, кирпич за кирпичом, используя слова как строительный раствор. Но он также видел, как мелко подрагивают пальцы Харриса, скрытые тканью, и как напряжена его спина. Это было не просто заявление о независимости — это был манифест страха перед тем, что эта независимость может оказаться не такой уж ценной. — Ты говоришь об этом так, будто у тебя есть выбор, — негромко заметил Лололошка. — Будто ты можешь просто взять и вычеркнуть все то, что уже произошло. Ты можешь называть это шумом, но этот шум — единственное, что сейчас не дает тебе окончательно превратиться в одну из твоих бездушных формул. Джон на мгновение замер, и его челюсть плотно сжалась. Он не ожидал такого прямого отпора. Ему хотелось выдать очередную колкость, обесценить слова собеседника, но внутри него что-то сопротивлялось. — Мои принципы делают меня тем, кто я есть, — через силу, глухо ответил Джон, не оборачиваясь. — А такие связи, о которых ты грезишь… они делают людей слабыми. Я не хочу быть слабым. Я не хочу зависеть от чьего-то присутствия на моем диване, чтобы чувствовать себя «живым». Это дешевый суррогат настоящей силы. Он встал, на этот раз уверенно и твердо, и отошел к самому окну, увеличивая дистанцию до максимума. Его фигура на фоне ночного неба выглядела бесконечно одинокой, но в этом одиночестве была его привычная, злая гордость. — Оставайся здесь, если тебе это так необходимо, — бросил он через плечо, не глядя на Лололошку. — Пользуйся одеждой, едой, этим диваном. Но не пытайся найти во мне то, чего там нет. Я не откроюсь. Лололошка остался сидеть в тени, наблюдая за его неподвижной спиной. Он понимал, что Джон сейчас искренне верит в свои слова, даже если тело говорит об обратном. — Хорошо, Джон, — тихо произнес Лололошка, и в его голосе прозвучала странная, почти печальная покорность. — Пусть будет так. Джон ничего не ответил, но его плечи едва заметно вздрогнули, словно от внезапного сквозняка, прошедшего сквозь всю комнату.