Сделай секретом.

***

      Ночь, опустившаяся на квартиру Джона, не принесла с собой ожидаемого успокоения. Напротив, она лишь сгустила тени по углам, сделав их плотными, почти осязаемыми, словно сама темнота обрела вес. После того как тяжелая дверь, отделяющая гостиную от остальной части квартиры, бесшумно скользнула в пазы, окончательно отсекая пространство, воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным, монотонным гулом климатической системы. Лололошка остался в гостиной. Он не стал искать более удобного места, не стал разбирать постель, а просто вытянулся на том самом диване, который всё еще хранил остаточное, едва уловимое тепло двух тел. Он лежал неподвижно, глядя в высокий потолок, по которому лениво плясали размытые отсветы ночного города, проникающие сквозь незашторенные окна. Его дыхание быстро стало ровным, глубоким, почти медитативным. Несмотря на всё пережитое напряжение, несмотря на колючие, отстраненные слова Джона, сон накрыл Лололошку мгновенно. Его сознание, измотанное бесконечными прыжками через реальность и эмоциональным штормом последних дней, просто выключилось, погружая его в глубокое, лишенное сновидений забытье, где не было ни вопросов, ни тревог. В это же время, всего за несколько метров от него, за прочной перегородкой из звуконепроницаемого композита, находился Джон. В его спальне царил идеальный, почти пугающий порядок. Здесь не было ни одной лишней вещи, ни одной детали, за которую мог бы зацепиться взгляд — всё было подчинено строгому функционалу, лишенному всякого намека на привычный человеческий уют. Джон не стал включать свет. Он сидел на самом краю своей широкой кровати, низко опустив голову на руки, и слушал тишину, которая теперь казалась ему не союзником, а враждебным наблюдателем. Весь его хваленый самоконтроль, вся его выверенная годами система внутренней изоляции сейчас рассыпалась, как карточный домик на ветру. Присутствие другого человека в его квартире — человека, который посмел коснуться его запястья и заговорить о непостижимом «резонансе», — действовало на него разрушительно, словно едкая кислота, разъедающая саму суть его привычного существования. Он пытался заставить себя думать о работе. Пытался анализировать сухие данные о недавнем перемещении, выстраивать графики и вероятности, но мысли раз за разом предательски соскальзывали в одну и ту же темную воронку. В памяти, вопреки его воле, всплывало ощущение тепла чужой ладони на его коже. Джон с силой потер лицо, словно пытаясь физически стереть этот фантомный след, избавиться от памяти тела, которая оказалась сильнее доводов рассудка. «Я всегда существовал автономно», — повторил он про себя, как мантру, как единственное доступное заклинание. Но здесь, в густой темноте комнаты, эти слова звучали жалко и неубедительно. Потому что любая ложь, даже самая красивая, всегда звучит жалко, когда ты остаешься наедине с собственными призраками. Джон резко встал и подошел к окну. Огни города внизу расстилались бесконечным ковром, напоминая сложную, холодную микросхему, лишенную души. Именно таким он всегда видел мир — упорядоченным, логичным и отстраненным. Именно таким он хотел его видеть. Потому что любой другой вариант восприятия подразумевал наличие боли, которую он не был готов принять. Его мысли, помимо его воли, начали возвращаться в прошлое. В ту часть его жизни, которую он тщательно замуровал под многолетними слоями цинизма, высокомерия и ледяной отчужденности. Перед глазами, яркий и живой, возник образ Саши. Его сестры. Единственного человека во всей мультивселенной, который когда-либо имел для него истинное значение. Саша была его личным солнцем, его единственной прочной связью с человечностью. Она понимала его без слов, принимала его странности как данность и видела за его пугающим интеллектом не вычислительную машину, а живое, чувствующее существо. Когда её не стало, мир для Джона не просто опустел — он схлопнулся до размеров точки. Смерть сестры стала тем самым рубежом невозврата, после которого он дал себе клятву больше никогда не позволять никому приближаться на расстояние, с которого можно нанести удар. Он решил, что незаменимых людей не существует, но где-то в глубине души он знал горькую правду: Саша была незаменима. И любая попытка найти кого-то вместо неё была бы предательством её памяти и признанием собственной непростительной слабости. Он годами культивировал в себе эту эмоциональную пустоту, доводя её до совершенства. Он убедил себя, что тотальное одиночество — это привилегия сильных умов. И до сегодняшнего дня эта концепция работала безупречно. Но Лололошка… Джон сжал кулаки так сильно, что ногти болезненно впились в ладони. Лололошка был аномалией не только в физическом смысле, как мироходец. Он обладал той же необъяснимой мягкостью, тем же тихим, обволакивающим светом, который когда-то исходил от Саши. В его прямом взгляде, в его плавных движениях, даже в том, как он нелепо и трогательно тонул в чужой футболке, проскальзывало нечто пугающе, до дрожи знакомое. Это сходство не было внешним — оно было фундаментальным, каким-то энергетическим, словно они были настроены на одну частоту. И именно это открытие приводило Джона в настоящий ужас. Он начал испытывать к Лололошке глухое раздражение именно за это сходство. Недолюбливал за то, что тот одним своим присутствием заставил его вспомнить полузабытый запах её волос и звук её заливистого смеха. Но еще больше он презирал сейчас самого себя за то, что в какой-то момент, там, на диване, он почти поддался этому импульсу. Почти позволил себе поверить в безумную идею, что эта звенящая пустота внутри может быть хоть кем-то заполнена. «Он — не она», — жестко, бескомпромиссно оборвал свои мысли Джон. — «Он просто случайный фактор. Мироходец с поврежденной памятью. Временный объект исследования, и ничего более». Не находя себе места, он начал мерить комнату быстрыми шагами, пытаясь вернуть себе холодную ясность мышления. Но темнота продолжала шептать. Она настойчиво напоминала ему о том, как Лололошка смотрел на него — не как на непризнанного гения или потенциальную угрозу, а как на кого-то бесконечно важного, необходимого. Саша смотрела на него почти так же. Джон резко остановился посреди комнаты. Его сердце снова начало ускоряться, но на этот раз причиной была не паника, а глухая, беспросветная тоска, затапливающая сознание. Он опять вспомнил лицо Саши в последние дни. Помнил, как она просила его не закрываться от мира, не уходить в себя. Он тогда ничего не ответил, лишь крепче сжал её слабеющую руку. И после её ухода он сделал ровно обратное: он возвел вокруг себя самую совершенную крепость отчуждения в истории человеческой психики. И вот теперь какой-то парень с амнезией сидит в его гостиной и с пугающей уверенностью утверждает, что они — часть одного целого. Джон почувствовал, как к горлу подкатывает тяжелый комок. Это было давно забытое, постыдное чувство уязвимости. Ему нестерпимо хотелось выйти сейчас в гостиную, вытряхнуть Лололошку из этого безмятежного сна и заставить его уйти. Выставить за дверь, в ночь, чтобы вернуть всё как было. Вернуть свое чистое, холодное, безупречное одиночество, где нет места призракам прошлого и пугающим обещаниям будущего. Но он остался на месте, не сделав и шага к двери. Он с пугающей ясностью понимал, что даже если Лололошка исчезнет прямо сейчас, растворится в воздухе, мир уже не станет прежним. Тень Саши, вызванная этим нежданным гостем, теперь будет преследовать его в каждом темном углу этой квартиры. Он осознал, что всё это время он не «жил автономно», а просто медленно умирал в своей изоляции, консервируя себя заживо. И Лололошка стал тем безжалостным зеркалом, в котором он увидел собственную пустоту. «Ты не она», — прошептал Джон в пустоту, и его голос сорвался от отчаяния. — «И ты никогда ею не станешь. Я не позволю тебе занять это место». Он замер у окна, прижавшись разгоряченным лбом к холодному стеклу. В слабом отражении он видел лишь смутный, искаженный силуэт человека, что еще вчера был уверен, что полностью контролирует свою жизнь. Теперь этот силуэт казался ему чужим, незнакомым. Мысли, словно заезженная пластинка, возвращались к одному и тому же вопросу, который он не решался произнести вслух: «С каких пор?» С каких пор этот мироходец, чье имя он едва удосужился запомнить пару месяцев назад, стал занимать столько места в его сознании? Джон прокручивал в голове их короткую, сбивчивую историю знакомства, и она казалась ему серой, почти незначимой. Лололошка был для него не более чем движущимся фоном в институтских коридорах, персонажем с ярким характером, за которым было любопытно наблюдать со стороны, как за редким явлением, но не более. Он не выделял его из толпы, не искал с ним встреч, не считал его достойным своего драгоценного времени. И всё же сейчас, спустя всего один вечер, всё это прошлое обесценилось. Джон до боли сжал пальцами край подоконника. Это раздражало его своей абсолютной алогичностью. Как могла какая-то нелепая случайность — сбой в пространстве, неудачное приземление на диван, общее тепло под одной футболкой — так стремительно и бесповоротно сократить дистанцию? За один вечер Лололошка умудрился прорасти в его реальность глубже, чем те, кто окружал его годами. От одной случайной искры, от одного неловкого, осторожного прикосновения к запястью всё его ледяное спокойствие обратилось в пар. Джон злился на себя за эту непростительную податливость. Он ведь даже не успел заметить тот переломный момент, когда Лололошка перестал быть «объектом» и стал кем-то, чье ровное дыхание за закрытой дверью заставляет сердце биться в каком-то чужеродном, неправильном ритме. Это было похоже на необратимую химическую реакцию: два элемента, доселе инертных друг к другу, внезапно вступили в бурную связь, меняя саму свою структуру. И Джон, как ни старался, не мог найти в своих расчетах ошибку, которая позволила этому случиться. Он просто стоял в темноте, с ужасом осознавая, что этот вечер перечеркнул два месяца холодного безразличия, заменив их чем-то пугающе близким и абсолютно неконтролируемым. Джон отошел от окна и снова бессильно опустился на край кровати, чувствуя, как темнота комнаты сгущается вокруг него, словно пытаясь вытянуть последние крупицы рациональности. Если его собственная внезапная реакция была пугающим сбоем в системе, то поведение Уильяма казалось и вовсе необъяснимым парадоксом, не поддающимся логике. С каких пор? С каких пор этот парень начал так откровенно, почти отчаянно тянуться к нему? Джон прикрыл глаза, воскрешая в памяти их редкие, короткие стычки в коридорах. Он никогда не щадил Лололошку. Каждое слово Харриса было отточено как лезвие, каждая фраза была пропитана ядом и неприкрытым высокомерием. Он относился так почти ко всем, не делая исключений. И по всем законам человеческой психологии Лололошка должен был испытывать к нему лишь глухую неприязнь, ну или, по крайней мере, держаться на максимально возможном расстоянии, чтобы не подставляться под очередную порцию уничижительных колкостей. Но, похоже, всё работало иначе. В жестах и взглядах Лололошки не было ни тени обиды, ни капли неприязни. Когда он коснулся руки Джона, когда заговорил об этом проклятом «резонансе», в его голосе не было и намека на то раздражение, которое обычно вызывает заносчивый всезнайка. Напротив, в нем чувствовалась какая-то фундаментальная, почти магнетическая тяга. Он не просто искал убежища от внешнего мира — он искал именно Джона. «И зачем?» Джон стиснул зубы так, что скулы свело судорогой. Его до бешенства раздражало это непонимание. Разве Лололошку не задевали его едкие замечания? Разве он не видел в Харрисе ту ледяную преграду из самолюбия, о которую разбивались любые попытки нормального общения? Любой другой человек на его месте уже давно бы отвернулся, проклиная тот час, когда решил переместиться именно в эту квартиру. Но Лололошка продолжал смотреть на него так, словно видел сквозь всю эту напускную шелуху из сарказма что-то такое, чего сам Джон в себе давно не признавал и прятал даже от самого себя. — Почему именно я? — прошептал Джон в пустоту, и этот вопрос эхом отозвался в его голове, не находя ответа. Ему было физически невыносимо осознавать, что Лололошка вдруг нашел в нем свою «точку пересечения». Это не имело никакого смысла. Джон не был тем человеком, к которому тянутся за теплом или поддержкой. Он был тем, от кого уходят, чтобы сохранить остатки здравого смысла и душевного равновесия. Но Лололошка проигнорировал все предупреждающие знаки, просто шагнув навстречу этой опасной близости. Эта иррациональная тяга со стороны Лололошки напрягала Джона даже больше, чем его собственные чувства. Потому что против чужой искренности у него не было оружия. Против чужого нежелания обижаться у него не было защиты. Он привык, что люди реагируют на его колкости агрессией или бегством — это было понятно, предсказуемо, безопасно. Но это тихое, настойчивое признание родства выбивало почву у него из-под ног, обезоруживало его. Джон бессильно повалился назад, на смятые прохладные простыни, и уставился невидящим взглядом в темный потолок, чувствуя, как остается без ответа.