Сделай секретом.

***

      Воздух этим октябрьским днем ощущался удивительно сухим и прозрачным, словно выстоявшееся вино, в котором растворились запахи сухой коры и остывающей земли. Солнце, уже лишенное летнего зноя, мягко касалось плеч, окрашивая мостовую в теплые медовые оттенки. Джон шел неспешно, чуть глубже пряча руки в карманы своего длинного пальто цвета графита. Полы плотной ткани мерно покачивались в такт шагам, задевая края брюк, а высокий воротник слегка касался подбородка, создавая приятное чувство защищенности от легкого сквозняка. Рядом, едва задевая его плечом, двигался Уильям. На нем была легкая куртка песочного оттенка, расстегнутая настежь, из-под которой виднелась белая теплая толстовка. Уильям постоянно вертел головой, рассматривая витрины небольших кофеен и вывески книжных лавок, мимо которых они проходили. Его движения казались более порывистыми, живыми, наполненными той естественной энергией, которая всегда заставляла Джона невольно замедлять бег собственных мыслей и просто наблюдать за моментом. Под подошвами их ботинок хрустели опавшие листья — кленовые ладони, успевшие высохнуть до состояния тонкого пергамента. Этот звук заполнял паузы в их разговоре, становясь естественным фоном для тишины. Никакой спешки, никакого гула большого города — только тихий переулок, где тени от старых каштанов ложились на асфальт причудливыми узорами. Уильям на мгновение замер, пропуская вперед молодую пару с собакой, и тут же вновь поравнялся с Джоном, подстраиваясь под его размеренный, почти медитативный шаг. Он поправил капюшон своей толстовки, который то и дело сползал набок от активных движений, и искоса взглянул на невозмутимый профиль спутника. Солнечные блики прыгали по стеклам витрин, отражаясь в глазах Уильяма любопытными искрами. — Слушай, — нарушил он уютное шуршание листвы под ногами, слегка толкнув Джона локтем в плотный рукав графитового пальто. — Я всё ждал, когда ты достанешь телефон или начнешь оглядываться в поисках свободной машины. Почему мы не взяли такси? Путь не самый близкий, а на заднем сиденье сейчас было бы куда теплее, чем ловить этот бодрящий сквозняк носом. Джон даже не повернул головы, лишь уголки его губ едва заметно дрогнули в намеке на спокойную улыбку. Он продолжал смотреть вперед, туда, где улица постепенно теряла свою строгую геометрию, уступая место более свободным, природным линиям. — Потому что нам сегодня совсем не в институт, Уилльям, — отозвался он низким, ровным голосом. Эти слова заставили Уильяма ощутимо встрепеннуться. Он резко остановился, из-за чего Джону пришлось тоже замедлить ход и обернуться. Лицо юноши выражало крайнюю степень недоумения, смешанного с легким замешательством. Он быстро перевел взгляд с невозмутимого лица друга на свои кроссовки, а затем — на пустеющую перспективу улицы. — В смысле — не в институт? — переспросил Уильям, забавно вскинув брови. — Я был абсолютно уверен, что Сан-Фран и Ашра там. Джон ничего не ответил, лишь слегка наклонил голову, приглашая продолжать движение. Он возобновил путь, и Уильяму ничего не оставалось, кроме как поспешить следом, на ходу пряча телефон в карман куртки. Его недоумение росло с каждым шагом, а привычная энергия теперь искала выход в активной жестикуляции. — Ты же знаешь, какого это быть в не ведении, — продолжал ворчать Уильям, хотя в его голосе уже проскальзывало предвкушение чего-то необычного. — В чем проблема сказать? Он осекся на полуслове. Улица, по которой они шли, незаметно закончилась, упираясь в невысокую кованую ограду, за которой начиналось совершенно иное пространство. Городские звуки — отдаленный гул моторов и случайные выкрики — внезапно стали приглушенными, словно кто-то накрыл их полотном. Перед ними расстилалась густота старого леса. Огромные стволы дубов и вязов, окутанные легкой дымкой, уходили высоко вверх, сплетаясь кронами в сложный золотисто-коричневый узор. Воздух пах более терпко, с отчетливой нотой влажного мха и прелой хвои. Дорожка под ногами сменилась мягкой тропинкой, усыпанной хвоей и мелкими веточками, что уже не хрустели, а лишь глухо пружинили под подошвами. Уильям замолчал, во все глаза глядя на открывшуюся картину. Его порывистость сменилась тихим изумлением.       Лес обступал их плотно, погружая в бесконечную череду высоких стволов и переплетенных теней. Джон двигался впереди, его походка оставалась неизменной: размеренный, твердый шаг, спина идеально прямая под плотной тканью графитового пальто. Он шел так, словно под его ногами лежала не мягкая лесная подстилка, а прямая линия, начерченная кем-то задолго до их появления здесь. Высокий воротник защищал его от прохлады, что в лесной чаще ощущалась острее, чем на открытых улицах города. Уильям следовал за ним, стараясь не отставать, хотя его движения постепенно теряли былую легкость. Он то и дело поправлял куртку, цеплялся плечом за низко свисающие ветви и всматривался в однообразный пейзаж, пытаясь угадать цель этого затянувшегося похода. Прошел час, а может и больше; время в лесу тянулось иначе, скрадываясь мерным шорохом хвои и глухими звуками их присутствия в этой тишине. Гул города окончательно растворился, уступив место монотонному скрипу деревьев. Постепенно стена леса начала редеть. Просветы между стволами становились шире, пропуская больше серого, холодного света, пока наконец деревья не расступились совсем, открывая вид на просторное, заросшее пожухлой травой поле. Вдалеке, разрезая этот пустынный ландшафт, тянулась насыпь железной дороги. Рельсы тускло поблескивали под октябрьским небом, уходя за горизонт, а воздух здесь казался более резким и свободным. Уильям замер на самой границе леса и поля. Знакомое чувство, колючее и отчетливое, прошило его сознание. Он обвел взглядом окрестности, задерживаясь на линии горизонта, и непроизвольно выдохнул, чувствуя, как воспоминания всплывают на поверхность. — Я тут был, — голос Уильяма прозвучал негромко, но отчетливо в наступившей тишине. — Как раз с Диланом и Ричардом. Именно здесь. Джон остановился не сразу. Он прошел еще пару шагов по инерции, затем медленно обернулся, слегка повернув корпус. Одна его бровь медленно поползла вверх, а во взгляде промелькнуло нечто среднее между аналитическим интересом и едва уловимым скепсисом. — До комы? — Джон задал этот вопрос сухим, почти бесцветным тоном, что, однако, требовал предельной точности в ответе. — Ты, кстати, до сих пор не раскрыл подробности того, чем вы тогда занимались. Вы ходили к тем горам? Он кивнул в сторону едва заметных возвышенностей, маячивших в туманной дали. Его интерес не выглядел праздным; Джон словно собирал детали сложной мозаики, что видел лишь он один. — Да, верно, — кивнул Уильям, делая шаг вперед и выходя на открытое пространство поля. Трава цеплялась за его кроссовки, мешая идти, но он этого почти не замечал. — Там был камень. Совершенно странный. Я пытался сравнить его в мыслях с теми вещами, что встречал раньше в других местах, но ничего подобного не припомнил. Никаких похожих эффектов после того, как к нему прикасаешься. Джон чуть сузил глаза, и в этом жесте проскользнуло нетерпение исследователя, столкнувшегося с необъяснимым феноменом. Он слегка подался вперед, сокращая дистанцию между ними. — И какой именно был эффект? — в его интонации теперь слышалась настойчивость. — Опиши точнее, что ты почувствовал в тот момент. — Он вернул мне искру, — Уильям замолчал на секунду, подбирая слова, чтобы не звучать слишком путано. — Точнее, думаю, всё сработало как-то наоборот. Складывалось ощущение, что этот камень понимал — я мироходец. И он будто активно не хотел, чтобы я к нему прикасался. В тот миг меня словно парализовало. Всё тело застыло, мысли остановились, и осталось только это давящее чувство чужеродности. — Ого, неожиданно, — Джон выдавил из себя некое подобие удивление, но получилась криво, лишенной малейшего намека на радость или облегчение. — Что ж, весьма занятно. Может, я сам схожу туда и проверю, что это за артефакт такой капризный. Эти слова прозвучали как финал какой-то главы, и Уильям резко остановился. Ветер с поля растрепал его волосы, но он даже не попытался их поправить. В груди возникло странное, тягучее чувство тревоги, которое всегда предвещало скорое расставание. — А что... — голос Уильяма слегка дрогнул, в нем прорезалась тихая, почти детская надежда, которую он не смог скрыть за привычной активностью. — Мы больше не встретимся? Джон посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом. В его глазах отражалось серое небо и далекие очертания железной дороги. Он не спешил с ответом, словно взвешивал вероятности, которые были известны только ему одному. — Думаю, нет, — произнес он наконец, и в этом «нет» послышалась окончательность приговора. Но затем он добавил, чуть смягчив тон, хотя взгляд остался холодным: — А может, и да. Кто знает, как пересекутся пути в следующий раз. Он снова развернулся к железной дороге, и его силуэт в длинном пальто на фоне пустого поля выглядел как некое инородное тело, готовое в любой момент раствориться в осеннем мареве. Внутри у Уильяма всё болезненно сжалось, словно невидимая рука резко скрутила тугую спираль где-то под рёбрами. Воздух в одно мгновение стал тяжёлым, его стало трудно вдыхать. Он смотрел в спину Джона, на этот безупречный силуэт, что сейчас казался воплощением отчуждённости. Каждый шаг, отдалявший их друг от друга, отзывался в Уильяме дрожью. — А что насчёт тебя? — выкрикнул он, не выдержав этого нарастающего расстояния. Голос прозвучал чуть более надрывно, чем ему хотелось бы. — Ты ведь мироходец. Точно такой же, как я. Джон приостановился. Его движения на этот раз лишились привычной плавности; он развернулся медленно, с некоторым недоумением во взгляде, словно услышал нелепицу, не поддающуюся логическому анализу. Ветер с поля затрепетал полами его пальто. — В каком это смысле — постоянно «как я»? — переспросил Джон, слегка прищурившись. — Решил всё-таки использовать те слова, что я бросил в начале наших колкостей? Помнится, тебе очень не нравилось это сравнение. Уильям не стал стоять на месте. Он сделал несколько быстрых шагов, преодолевая разделявшее их пространство, пока не оказался почти вплотную к Джону. Теперь он мог видеть каждую мелкую деталь: текстуру ткани воротника, холодный блеск в глазах собеседника. — А разве не понятно? — тихо, но твёрдо произнёс Уильям. — Мы — один человек. И это знание сидит внутри, сколько бы ты ни пытался выстроить между нами стены. Так почему ты меня отвергаешь? Джон замер. Его привычная самоуверенность, казавшаяся незыблемой броней, на мгновение дрогнула. Он не отвел взгляда, но в глубине его зрачков отразилось нечто похожее на мимолётное замешательство. — Просто мы жили в разных условиях, — продолжал Уильям, стараясь подобрать слова, которые не звучали бы слишком сухо. — Разные ситуации, разные выборы, разный опыт. Но корень-то один. — Что? — Джон выдохнул это слово почти беззвучно, стоя совершенноошеломлённыйм. Он и раньше замечал эти странные сходства, эти пугающие совпадения в реакциях и мыслях, но всегда старался отодвинуть их на периферию сознания, списать на случайность или игру воображения. Слышать это вслух, облечённым в такую прямую и обезоруживающую форму, было выше его ожиданий. Тишина поля вокруг них стала почти осязаемой. Наконец, Джон сделал глубокий вдох и заметно взял себя в руки. Его лицо вновь приобрело то самое выражение холодной отстранённости, хотя в глазах ещё метались остатки недавнего потрясения. Он медленно отступил назад, увеличивая дистанцию, словно само присутствие Уильяма рядом сейчас причиняло ему дискомфорт. — И что с того? — его голос вернул свою обычную жёсткость, хотя в нём проскользнула едва заметная хрипотца. — Я ничего не обязан тебе только на основании какого-то гипотетического сходства. Наличие общих корней не означает автоматической привязанности. Он резко развернулся к железной дороге, устремляя взгляд на уходящие вдаль рельсы. — Мы вообще не должны были оказаться вместе в одной точке пространства. Это как минимум странно, если не сказать — противоестественно. Джон зашагал вперёд, к насыпи, ещё стремительнее, чем раньше. Его шаги стали короче и резче. Уильям ничего не ответил. Он лишь постоял секунду, глядя на колышущуюся траву у своих ног, а затем молча пошёл следом. Разговор не был окончен, но слова больше не требовались — тишина между ними теперь была наполнена осознанием истины, которую Джон так отчаянно пытался отрицать. Джон чувствовал спиной каждое движение Уильяма, словно между ними натянулась невидимая, до предела напряженная нить. Он ожидал чего угодно: новой вспышки возмущения, горьких упреков или того, что юноша просто останется там, посреди поля, раздавленный тяжестью брошенных слов. Это было бы логично. Это вписалось бы в его представления о том, как люди реагируют на холодное отчуждение. Но шорох травы позади не прекращался. Уильям не просто следовал за ним — он делал это с каким-то тихим, почти упрямым спокойствием. Джон не выдержал и на полпути к насыпи резко затормозил. Он развернулся всем корпусом, и полы его темного пальто хлестнули по коленям. В его взгляде больше не было аналитической сухости — там плескалось искреннее, жгучее недоумение. Он посмотрел на Уильяма сверху вниз, и его брови сошлись у переносицы. — Почему ты спокоен? — вопрос сорвался с губ Джона прежде, чем он успел его обдумать. — После того, как я прямым текстом сказал, что наше существование рядом — ошибка? Он ожидал увидеть на лице своего отражения обиду, но Уильям лишь встретил его взгляд. В его глазах светилось странное, глубокое понимание, которое раздражало Джона сильнее любой открытой агрессии. — Я не могу просто развернуться и уйти, раз уж мы здесь, — голос Уильяма звучал удивительно ровно, лишенный всякой драматичности. — Ты можешь сколько угодно называть это странным или противоестественным, но это не отменяет того, что мы стоим на одном поле. Джон почувствовал, как внутри него закипает глухое раздражение, смешанное с чем-то, что он по привычке старался не называть страхом. Его поразило то, как легко Уильям принял факт их идентичности, в то время как сам Джон ощущал, как его всего разрывает. Он не привык быть частью чего-то целого — он всегда был сам по себе, единственным и неповторимым в своей сложности. А теперь перед ним стоял живой пример того, что все его особенности могут быть лишь вариацией чужой судьбы. — Твое упрямство... — Джон осекся, не желая продолжать сравнение. — Оно нерационально. Ты тратишь время на того, кто не собирается предлагать тебе ни дружбы, ни ответов. Он снова попытался придать лицу выражение ледяного безразличия, но рука, спрятанная в кармане пальто, непроизвольно сжалась в кулак, сминая плотную подкладку. Он видел, как Уильям слегка склонил голову набок, изучая его. — Рациональность — это твое поле, Джон, — Уильям сделал еще шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — А я просто иду за человеком, который знает дорогу к железной дороге. Разве это не самый логичный поступок в лесу? Джон издал короткий, резкий звук, похожий на сорвавшийся смешок, в котором не было ни капли веселья. Он понял, что его попытка оттолкнуть Лололошку словами потерпела крах. Он словно видел его на сквозь, игнорируя колкости и проникая в самую суть их странной связи. — Идем, — бросил Джон, резко разворачиваясь обратно к насыпи. Его шаг стал еще быстрее, почти на грани бега, но теперь он уже не оглядывался. Он знал, что Уильям не отстанет.

***

      Оставив позади открытое пространство поля, они вновь углубились в ту часть лесного массива, где деревья росли реже, но выглядели древнее и массивнее. Джон продолжал лидировать, выбирая тропы, которые едва угадывались среди корней и папоротника. Его движения стали более плавными, почти бесшумными; казалось, он чувствует ритм этого места, не позволяя ни одной ветке хлестнуть по дорогой ткани своего пальто. Уильям шел следом, и хотя его порывистость поутихла после тяжелого разговора, он всё так же внимательно следил за окружением. Лес менялся. Воздух становился суше, а в запахе хвои начали проступать металлические нотки, едва уловимые, но характерные для высокогорья. Под ногами всё чаще попадались обломки серого камня, перемешанные с сухими иглами сосен. Они шли долго, и тишина между ними теперь не казалась давящей. Она стала скорее общей зоной наблюдения, где каждый был занят своими мыслями, но при этом отчетливо ощущал присутствие другого. Джон изредка замедлял шаг, проверяя, не отстал ли его спутник, но делал это так незаметно, что Уильям мог лишь догадываться о его скрытом внимании. Постепенно ландшафт начал круто забирать вверх. Тропа петляла между огромными валунами, поросшими лишайником, и наконец лес расступился, обнажая величественную панораму. Прямо перед ними, за широким скалистым плато, возвышались горы. Они не были похожи на обычные горные хребты с их вечными снегами. Эти вершины имели странный, почти неестественный облик. На самых их кончиках, там, где камень должен был сливаться с небом, пульсировал мягкий, багровый отлив. Это не было отражением заходящего солнца — свет шел изнутри самой породы, окрашивая острые пики в глубокие винные и медные тона. Уильям невольно притормозил, чувствуя, как знакомый трепет вновь пробегает по коже. Те самые вершины, о которых он говорил. — Вот они, — негромко произнес он, указывая рукой на светящиеся пики. Джон остановился на самом краю выступа, засунув руки глубоко в карманы. Его фигура на фоне пылающих вершин выглядела удивительно гармонично. Он долго молчал, вглядываясь в пульсацию красного цвета на кончиках гор. — Красный отлив, — признал Джон, и в его голосе послышалось нечто похожее на предвкушение. — Тот камень, о котором ты рассказывал... он должен быть где-то там, я прав? Он сделал шаг вперед, к самому спуску в лощину, отделявшую их от гор. Камни под его ботинками осыпались с тихим шорохом, улетая в пустоту. — Ты чувствуешь это? — спросил Джон, не оборачиваясь. — Воздух здесь вибрирует. Твоя искра, которую ты упомянул... она как-то реагирует на близость этих пиков? Уильям прислушался к себе. Внутри действительно что-то оживало — легкое покалывание в кончиках пальцев, едва заметный гул в сознании. Джон обернулся к нему, и на его лице, освещенном багровым отблеском гор, застыло выражение, что Уильям еще не видел: смесь азарта и странного, почти дружелюбного призыва следовать за ним. Уильям замер, прислушиваясь к тому, что происходило внутри него. Это не было похоже на обычное волнение или прилив адреналина. Где-то в самой глубине его существа, там, где обычно теплилось едва уловимое ощущение собственного «я», сейчас разгорался настоящий пожар. Искра, долгое время дремавшая или дававшая о себе знать лишь короткими вспышками, теперь тянулась к красным вершинам, словно натянутая струна. Каждое мгновение, проведенное в тени этих пульсирующих гор, отзывалось в теле мелкой, зудящей дрожью. — Она словно рвется наружу, — прошептал Уильям, прижимая ладонь к груди, будто пытаясь удержать это рвущееся давление. — Такое чувство, что я становлюсь... ярче. Не в физическом смысле, а просто... пространство вокруг начинает меня замечать. Джон, ты ведь тоже это чувствуешь? Твоя природа должна откликаться на такой мощный фон. Мы ведь оба... Джон резко дернул плечом, и этот жест был настолько порывистым, что на мгновение разрушил его образ невозмутимого наблюдателя. Его лицо исказилось, будто от внезапной зубной боли. Он ненавидел эти разговоры. Он уже успел возненавидеть само упоминание их общей «особенности», словно это было клеймо или постыдный изъян, который он изо всех сил старался скрыть под слоями логики и дорогих тканей. — Хватит, — отрезал Джон, и его голос ударил по тишине плато, словно сухой щелчок хлыста. — Прекрати это вечное самокопание и поиски общности там, где её быть не должно. Он развернулся к Уильяму, и багровый отсвет гор на его лице сделал взгляд осязаемым. В глазах Джона читалось отчетливое отвращение к самой теме обсуждения. Для него быть мироходцем не означало принадлежать к какому-то элитному клубу или иметь «искру»; это была лишь техническая деталь, досадная переменная в его жизни, о которой он предпочитал не распространяться. — Моя природа — моё личное дело, — продолжал он, чеканя каждое слово. — Я не собираюсь обсуждать свои ощущения или то, как на меня влияет этот свет. Это вульгарно. Мы здесь не ради изучения аномалии и не для того, чтобы делиться тем, как у нас «зудит» внутри от близости к источнику. Он глубоко засунул руки в карманы пальто, словно пытаясь физически отгородиться от влияния гор и от слов Уильяма. Было заметно, как сильно его раздражает сама необходимость признавать существование этой связи. — Больше не поднимай эту тему, — добавил он тише, но с такой угрозой в голосе, что Уильям невольно отступил на шаг. — Называй это как хочешь: дефектом, талантом или проклятием, но не смей ставить нас в один ряд перед этим... алтарем. Джон снова повернулся к горам, но теперь его спина выглядела еще более напряженной, чем прежде. Он стоял, глядя на красный отлив вершин, и Уильям видел, как судорожно сжались его челюсти. Несмотря на все отрицания, Джон явно боролся с тем же гулом в голове и тем же давлением в груди, но его гордость и ненависть к собственной «инаковости» возводили между ними стену выше и прочнее этих скал.       Час пути по каменистому подножию вымотал бы любого другого, но Джон двигался с каким-то лихорадочным упорством, игнорируя усталость. Огненные горы теперь возвышались над ними монолитной стеной, заслоняя собой большую часть небосвода. Красное свечение здесь, вблизи, оказалось не просто визуальным эффектом — оно ощущалось кожей как сухое, едва уловимое тепло. Камень под ногами приобрел странную текстуру, местами становясь гладким, словно оплавленным. Пока Уильям, завороженный масштабом и цветом вершин, замер, задрав голову к пульсирующим пикам, Джон начал действовать. Он не смотрел вверх. Его внимание было сосредоточено на сером массиве скалы, который на первый взгляд казался абсолютно цельным. Его пальцы, освобожденные от перчаток, медленно скользили по неровностям камня. Он не просто искал щель — он вслушивался в пустоты, простукивая породу костяшками пальцев, и его лицо в этот момент приобрело выражение предельной концентрации, лишенное всяких эмоций. — Где-то здесь, — пробормотал он, скорее для самого себя, чем для спутника. — Припоминается. Он продвигался вдоль выступа, то пригибаясь к самой земле, то потягиваясь вверх, пока его ладонь не замерла на неприметном вертикальном стыке, скрытом за тенью нависшего валуна. Джон замер, прикрыв глаза. Он начал методично нажимать на определенные участки камня, пробуя его на прочность и податливость. В этом не было никакой спешки — только поиск любого скрытого механизма, что должен был открыть доступ внутрь. Уильям в это время пребывал в ином мире. Огненные горы над ним словно дышали. Багровые всполохи на их кончиках то затихали, становясь темно-бордовыми, то вспыхивали ярким алым цветом, окрашивая всё вокруг в тревожные тона. Он не понимал, что ищет Джон, и зачем им понадобилось подходить к этим исполинам так близко, но зрелище поглотило его целиком. — Нашел, — сухой голос Джона выдернул его из оцепенения. Джон стоял у глубокой ниши, что раньше казалась просто естественным углублением. Теперь же там виднелась узкая панель, едва отличимая по цвету от окружающей породы. Он нажал на скрытый рычаг, скрытый за слоем пыли и крошки, и где-то в недрах горы раздался глухой, утробный скрежет металла о камень. Массивная плита, часть скалы, начала медленно уходить в сторону, открывая глубокий зев прохода. Изнутри пахнуло застоявшимся холодным воздухом, машинным маслом и старой электроникой. Это был запасной вход и выход в бункер, скрытый настолько искусно, что не зная точных координат, найти его было невозможно. Джон выпрямился, поправляя воротник пальто, и его взгляд, обращенный в темноту открывшегося коридора, стал острым и хищным. — Пришли, — произнес он, делая шаг к порогу и оборачиваясь к Уильяму, что всё еще стоял с недоумением. Уильям перевел взгляд с полыхающих вершин на темный проход. Он нерешительно замер у самого порога, глядя в непроглядную темноту, что буквально засасывала в себя свет багровых гор. Холодный сквозняк, вырвавшийся из недр бункера, заставил его зябко передернуть плечами. Порыв ветра снаружи бросил ему в спину горсть песка, словно подталкивая прочь от этого неуютного места, но Джон уже стоял внутри, его темный силуэт почти растворился в тени прохода. — Слушай, — голос Уильяма прозвучал приглушенно, отражаясь от бетонных сводов. — А это вообще нормально? Ну, вот так просто врываться? Не думаю, что владельцы будут в восторге от незваных гостей, которые нашли их секретный лаз в скале. Он замялся, поправляя куртку и стараясь не смотреть вглубь коридора, где мигали тусклые аварийные огни, едва живые от времени. Ему казалось, что они нарушают чей-то покой, вторгаясь в пространство, которое десятилетиями хранило свои секреты за тоннами горной породы. Джон, что в этот момент изучал панель управления на стене, замер. Он медленно обернулся, и в полумраке Уильям увидел его усмешку — не ту привычную, холодную, а какую-то предвкушающую, острую, как лезвие бритвы. Глаза Джона блеснули в свете индикаторов, когда он слегка наклонил голову. — О, поверь мне, Уилл, — Джон издал негромкий смешок, который эхом раскатился по металлическому коридору. — Им мы уж точно будем рады. Если они вообще еще способны испытывать радость в привычном тебе понимании. Он нажал на одну из кнопок, и где-то впереди с гулом зажглись ряды ламп, вырывая из темноты бесконечную перспективу серых стен и герметичных дверей. Джон уверенно зашагал вперед, даже не оглядываясь, зная, что его слова оставили Уильяма в полном замешательстве. — Этот бункер строился для таких, как ты, — бросил он через плечо, и его голос теперь звучал ровно и деловито. — Так что считай это возвращением к истокам. Или... визитом вежливости к старым знакомым, которые заждались своего часа. Уильям сделал первый шаг внутрь, и тяжелая плита за его спиной начала медленно, со стоном, закрываться, отсекая их от горящих вершин и свежего осеннего воздуха.