Сделай секретом.

***

      Спуск начался с глухого, раскатистого эха, пробуждавшегося под подошвами тяжелых ботинок при каждом соприкосновении с истертым, холодным камнем. Ступени устремлялись вглубь, формируя причудливую изогнутую линию, уходящую в самую толщу основания здания. Джон и Уильям двигались плечом к плечу, сохраняя сосредоточенное равновесие в этой зыбкой, обволакивающей полутьме, где границы пространства казались размытыми. Тишина, воцарившаяся между ними, не ощущалась тягостной — она воспринималась естественным продолжением этого забытого места, где звуки человеческих голосов давно перестали наполнять воздух, уступив место безмолвию веков. Шероховатая поверхность лестницы красноречиво свидетельствовала о долгих десятилетиях полного забвения. Сквозь мелкие, едва заметные трещины пробивался серый налет пыли, местами превратившийся в плотный, почти бархатистый слой, эффективно гасящий звуки шагов и делающий походку мягче. Уильям шел чуть впереди, удерживая внимание на неровностях под ногами. Каждый выступ, скол или выбоина могли стать причиной досадного падения, и эта необходимость предельной концентрации заставляла его выверять каждое движение. Здесь не чувствовалось присутствия людей в течение многих лет, и эта покинутость ощущалась кожей, проявляясь легким, едва уловимым покалыванием прохладного воздуха, застоявшегося внизу. Джон ловил себя на мысли, что его восприятие значительные менялись. Прошлый визит сохранился в памяти лишь смутными, нечеткими очертаниями, напоминая смазанный кадр старой пленки, где детали сливаются в однообразное пятно. Тогда он находился в подавленном, неважном состоянии, мешавшем замечать очевидное. Сейчас же каждый нюанс обретал особый вес и значимость. Он внимательно наблюдал, как скудный свет, проникающий откуда-то с верхних ярусов, едва дотягивается до середины лестничного пролета, нехотя отступая и оставляя углы в полной власти густого мрака. Его искренне удивляло, насколько иным теперь казался наклон ступеней и как причудливо ложились тени от выступов на стенах, создавая странную иллюзию движения там, где на самом деле царил абсолютный, неподвижный покой. Окружающая атмосфера менялась с пугающей, почти необъяснимой частотой, заставляя чувства обостряться. Стоило им преодолеть всего несколько маршей, как окружающий воздух внезапно становился сухим и колючим. Это вызывало неприятное першение в горле, заставляя мужчин чаще сглатывать, пытаясь избавиться от навязчивого ощущения дискомфорта. Джон чувствовал, как стремительно пересыхают губы, а легкие словно наполняются мелкой, невидимой взвесью, оставшейся от разрушающегося временем камня. Но стоило спуститься лишь на десяток ступеней ниже, и ситуация преображалась до полной неузнаваемости, словно они пересекли невидимую границу между двумя мирами. На смену иссушающей сухости приходила тяжелая, липкая влага, пропитывающая всё вокруг. Она оседала на плотной ткани одежды невидимой росой, постепенно делая пальто и куртки ощутимо тяжелее. Влага проникала вглубь, затрудняя каждый вдох и заставляя прилагать усилия для наполнения груди воздухом. Атмосфера в такие моменты казалась настолько густой и плотной, что возникало иррациональное желание раздвигать её руками, пытаясь освободить хотя бы немного пространства для нормального дыхания. Эти перепады температуры и влажности создавали ощущение погружения в некую иную среду, живущую по своим собственным, непонятным законам. Уильям осторожно переставил ногу, аккуратно обходя опасный участок, где массивная каменная плита накренилась под неестественным углом. Он не оборачивался, сохраняя направление движения, но Джон отчетливо чувствовал его предельную сосредоточенность по ровному, контролируемому ритму дыхания. Путь вниз продолжался, уводя их всё глубже в темные недра этого грандиозного сооружения, скрытого от глаз внешнего мира. Под подошвами изредка похрустывал мелкий сор — крошечные остатки обвалившейся со стен штукатурки или принесенный случайным сквозняком песок. Эти редкие, сухие звуки оставались единственными ориентирами в пространстве, полностью лишенном привычных жизненных шумов и суеты города. Джон продолжал анализировать собственные ощущения, не переставая удивляться прежней невнимательности к деталям. Ему казалось странным и даже необъяснимым, что раньше он не замечал этих причудливых, ветвистых узоров на стенах, оставленных десятилетиями стекающей воды. Он во все глаза смотрел на то, как плавно и постепенно меняется цвет отделочного камня — от бледно-серого, почти пепельного у входа, до глубокого, насыщенного угольного оттенка внизу. Время здесь словно застыло навсегда, надежно законсервировав тишину и пронизывающий холод. Спуск объективно не занимал слишком много времени, но из-за невероятной плотности новых впечатлений и постоянной необходимости контролировать каждый шаг, он растягивался в сознании, превращаясь в бесконечный, медитативный процесс погружения в первозданную тишину. Голос Уильяма раздался неожиданно мягко, аккуратно нарушая монотонный шелест шагов, но при этом совершенно не разрушая установившуюся между ними доверительную тишину. Он слегка повернул голову в сторону спутника, стараясь не отрывать при этом взгляда от следующей ступени, и поинтересовался, словно развивая какую-то свою давнюю внутреннюю мысль: — Я так полагаю, ты тут был? Джон на мгновение замедлил движение, словно сверяя реальность с теми обрывочными образами, которые всплывали в его сознании. Его губы дрогнули, и улыбка, едва коснувшаяся лица, тут же исказилась, приобретая горький, почти болезненный оттенок. В этом выражении читалось не столько веселье, сколько признание былых ошибок или тяжести обстоятельств. — Верно, но не самым лучшим способом, — отозвался он. Голос прозвучал глухо, отразившись от низкого свода и быстро затухнув в сыром воздухе. Уильям принял этот ответ коротким кивком, однако любопытство, подгоняемое странностью этого места, не давало ему остановиться. Он продолжал переставлять ноги с размеренностью маятника, сохраняя прежний ритм спуска. — И как давно вы знакомы? С Ашрой и Сан Франом? — вопрос прозвучал буднично, хотя в контексте окружающего запустения эти имена казались чем-то инородным. Джон нахмурился, подбирая слова, которые могли бы точно описать те хаотичные события. Он вспомнил лица, обрывки фраз и ту неопределенность, которая всегда сопровождала их пересечения. — Я бы не назвал это знакомством, — наконец произнес он, стараясь придать тону максимальную честность. — Просто странные встречи. Уильям ничего не ответил. Он лишь прибавил шаг, демонстрируя, что полученная информация принята к сведению, но не требует немедленного обсуждения. Тишина снова сомкнулась над ними, прерываемая лишь шорохом подошв по пыльному камню. Спуск становился всё более крутым, а влажность — всё более ощутимой, пока в какой-то момент пространство впереди не начало расширяться. Преодолев последний марш, они замерли. Лестница обрывалась внезапно, упираясь в ровную площадку, которая разительно отличалась от всего, что они видели до этого. Прямо перед ними, вмонтированный в древнюю, покрытую трещинами стену, возвышался лифт. Его вид вызывал когнитивный диссонанс: на фоне осыпающегося камня и векового слоя пыли полированные металлические панели казались чем-то пришедшим из иного времени или другого мира. Поверхность дверей тускло отсвечивала, отражая их нечеткие силуэты. Никакой ржавчины, никаких следов износа или забвения — этот механизм выглядел так, словно его установили лишь несколько часов назад. Идеально подогнанные стыки и едва заметное мерцание индикатора на панели управления создавали резкий контраст с окружающей разрухой, делая присутствие этого устройства здесь почти неуместным и вызывающим странное чувство тревоги. — Дальше легче, — произнес Джон, и в его голосе проскользнула странная уверенность, словно само присутствие этого технологического новшества среди руин служило для него негласным обещанием безопасности. Он подошел к лифту, чьи панели отливали холодным зеркальным блеском, и приложил ладонь к сенсорному датчику. В отличие от тех натруженных механизмов, что им встречались ранее, этот отозвался едва слышным, благородным гулом. Двери скользнули в стороны с безупречной плавностью, открывая просторную кабину, залитую мягким светом. Внутри царило безмолвие, пропитанное едва уловимым ароматом свежести, что так резко контрастировал с тяжелым, влажным воздухом лестничных пролетов. Джон зашел первым и, прислонившись спиной к прохладной стене, на мгновение прикрыл глаза. Уильям вошел следом, его шаги по ровному полу кабины звучали иначе — четче, без того хруста мусора, который преследовал их на ступенях. Он внимательно наблюдал за тем, как Джон нажимает на подсвеченную кнопку. — Спускаемся на нижние горизонты, — негромко прокомментировал Джон, и кабина тронулась. Движение было почти неощутимым. Лифт не дергался и не лязгал, он словно плыл сквозь толщу скал, и только легкое давление в стопах выдавало скорость их погружения. В этом плавном скольжении Джон снова погрузился в воспоминания о своем первом пребывании здесь. В тот раз всё было окутано пеленой боли и дезориентации. Он помнил, как свет ламп выжигал сетчатку, как каждый вдох давался с трудом, а сознание балансировало на грани обморока. Тогда его вела чужая воля, а энергия, циркулирующая в жилах, казалась раскаленным металлом, перекраивающим его естество. Сейчас же этот внутренний гул утих, сменившись ровным, почти медитативным спокойствием. Он вспомнил свои очки в оранжевой оправе — ту маленькую деталь прежней жизни, которая превратилась в оплавленный кусок пластика под воздействием колоссального выброса силы. Раньше эта потеря казалась ему катастрофичной, лишающей его привычного способа фильтровать реальность. Но теперь, глядя на свое отражение в полированной стали дверей, он понимал, что видит мир гораздо отчетливее и без всяких линз. Лифт замедлил ход так же деликатно, как и стартовал. Когда двери разошлись, перед ними предстал не сырой тоннель и не заброшенный склад. Пространство впереди было залито ровным, глубоким светом, который исходил от скрытых в потолке панелей. Это был не солнечный закат, окрашивающий горы в багрянец, а торжество рукотворного порядка. — Нам туда, — Джон указал в глубь коридора, где воздух был наполнен ароматом хвои и чего-то чистого, словно их ждал выход в настоящий зимний лес, надежно укрытый под землей. Они вышли из кабины, и тяжелый щелчок закрывающихся за их спинами дверей поставил окончательную точку в их долгом спуске. Впереди простирался путь, который Джон теперь узнавал безошибочно.       Они двинулись вперед, и гулкое безмолвие коридора постепенно наполнялось новыми ритмами. Коридор, казавшийся бесконечной прямой линией, внезапно оборвался, открывая перед ними развилку. Джон замер, всматриваясь в два одинаково пустых направления. В памяти всплывали очертания пройденного когда-то пути. В этот момент тишину прорезал звук, заставивший обоих мгновенно напрячься. Справа, из глубины бокового тоннеля, донеслось отчетливое, торопливое эхо. Это были шаги — частые, тяжелые, сопровождаемые легким шорохом ткани и приглушенным звоном чего-то металлического. Кто-то явно спешил, не заботясь о том, насколько громко звучит его присутствие в этих бетонных недрах. Звук удалялся, уходя вглубь правого крыла, маня за собой этой странной, лихорадочной динамикой. — Сюда, — коротко бросил Джон, сворачивая на шум. Они ускорили шаг, переходя на быстрый, почти бесшумный марш. Коридоры начали сплетаться в замысловатый узел. Прямые линии сменялись резкими поворотами, за которыми открывались новые пролеты, освещенные всё тем же ровным, холодным светом. Воздух здесь был неподвижен, и только их собственное движение создавало легкие завихрения. Джон шел впереди, его взгляд метался по стыкам плит и указателям без надписей, пытаясь зацепиться за знакомый выступ или оттенок стены. Однако каждый новый поворот лишь больше запутывал восприятие: казалось, они кружат на одном месте, хотя пол под ногами неуклонно вел их в сторону от намеченного маршрута. Плавность их движения постепенно сменилась рваным ритмом. Джон то резко останавливался, вслушиваясь в пустоту, то снова устремлялся вперед, ведомый интуицией, которая в этих стерильных условиях начинала давать сбои. Уильям следовал за ним тенью, но его сосредоточенное спокойствие сменилось явным недоверием. Он замечал, как Джон всё чаще оборачивается, как в его движениях проскальзывает несвойственная суетливость, а пальцы непроизвольно касаются крахмальной ткани рукава, словно ища опору. Они миновали очередную герметичную дверь, за которой оказался еще один идентичный переход. Уильям замедлил ход, сокращая дистанцию, и его взгляд, острый и проницательный, впился в профиль Джона. В этом взгляде не было злобы — лишь холодное, расчетливое подозрение человека, который привык доверять фактам, а не смутным воспоминаниям. Наконец, когда они вышли в просторный холл, от которого веером расходились сразу несколько путей, Уильям остановился. Его голос прозвучал негромко, но в нем отчетливо слышалась сталь, пресекающая всякую попытку дальнейшего бессмысленного метания. — Ты заблудился? — спросил он, прямо глядя на Джона. Харрис остановился посреди зала. Он посмотрел на свои руки, затем на уходящие вдаль одинаковые коридоры, которые теперь казались ему насмешкой над его собственной памятью. Ирония ситуации была в том, что та самая ясность взгляда, которой он так гордился в лифте, ничуть не помогала в этом лабиринте. — Да, — честно ответил Джон, и в этом признании не было ни оправданий, ни досады — только сухая констатация факта, повисшая в неподвижном воздухе между ними. — Но это не значит, что нужно просто стоять, — произнес Джон, нарушая возникшую паузу. Он обвел рукой периметр холла, указывая на едва заметные темные полусферы, вмонтированные в стыки между стенами и потолком. — Думаю, нас сами найдут. Здесь повсюду камеры. Эти слова подействовали на Уильяма успокаивающе. Напряжение в его плечах заметно спало, уступив место сдержанному ожиданию. Если за ними наблюдали, значит, их блуждание по лабиринту было лишь вопросом времени, и вскоре инициатива перейдет в руки хозяев этого места. Они возобновили движение, но теперь в их шагах было меньше суеты и больше расчетливого любопытства. Вскоре архитектура коридоров изменилась. Стены стали ближе, а пространство наполнилось рядами одинаковых дверей, плотно пригнанных к проемам. Джон чувствовал, как внутри просыпается странное узнавание. Он припоминал подобные комнаты — именно в таких кабинетах или жилых блоках могли находиться те, кто руководил этим местом, люди вроде Ашры или Сан-Франа. Рука Джона на мгновение зависла в воздухе возле одной из дверей, но он так и не решился постучаться. Риск столкнуться с кем-то нежелательным в этой стерильной тишине перевешивал любопытство, и он, покачав головой, двинулся дальше. Мало ли какие тайны скрывались за этим безмолвным камнем. Пройдя еще несколько десятков метров, они заметили впереди движение. Свет ламп отразился от белизны ткани — по коридору, негромко переговариваясь, шли двое парней в длинных лабораторных халатах. Их вид был будничным, почти домашним, что в условиях подземного комплекса казалось странностью. Увидев незваных гостей, незнакомцы остановились, и в их позах читалось скорее удивление, чем прямая угроза. Джон сделал шаг вперед, стараясь выглядеть максимально уверенно. Его голос, окрепший и спокойный, заполнил пространство коридора: — Нам нужно увидеть Ашру. Или Сан-Франа. Это срочно. Один из парней, поправляя воротник халата, внимательно оглядел их с ног до головы. Его взгляд задержался на одежде Джона, а затем переключился на Уильяма, стоявшего чуть поодаль. — И кто же вы такие, что требуете встречи с ними? — спросил он, прищурившись. Джон не медлил с ответом. Он произнес имена четко, придавая каждому слову особый вес, который эхом отозвался в пустом переходе: — Джон Дейви Харрис и Лололошка. Уильям вздрогнул. Это имя, произнесенное вслух в этом холодном месте, прозвучало для него как тихий свист. За всё время их совместного пути Джон ни разу не обращался к нему по его настоящему имени, предпочитая более отстраненные формы или просто кивки. Услышав его сейчас, Уильям почувствовал, как глубоко в груди разливается неожиданное тепло. Это было странное, почти забытое ощущение — смесь признания и близости. Словно Джон этим простым жестом принимал его, признавая чем просто игнорировать. Джон помедлил, переводя дух. В памяти всплывали новые фрагменты. Он вспомнил еще одно имя, чье присутствие в этом месте было столь же весомым, хоть и окрашенным в иные тона. — Еще я помню о Хулио, — добавил он, внимательно наблюдая за реакцией сотрудников. — Есть ли кто-то поблизости, кто мог бы уделить нам время и поговорить? Парни в халатах обменялись короткими, многозначительными взглядами. Один из них, тот, что стоял чуть ближе, скрестил руки на груди, и в его осанке появилось нечто вроде сочувствия. — Что ж, в таком случае вам действительно лучше пройти к Хулио, — произнес он, слегка качнув головой в сторону соседнего блока. — Ашры и Сан-Франа сейчас здесь нет. Они в последнее время вообще редко балуют нас своим присутствием. Джон издал тяжелый, надрывный вздох, который, казалось, вытолкнул из его легких остатки напускной бодрости. Плечи его на мгновение поникли. Он совсем забыл о том, что их графики теперь подчинены строгому ритму Института. Эта деталь, столь очевидная, выпала из его сознания, погребенная под слоями недавнего хаоса и физического восстановления. Мысль о том, что те, кого он надеялся увидеть в первую очередь, сейчас заняты делами в совершенно ином месте, отозвалась внутри глухой досадой. Уильям заметил эту перемену в состоянии спутника. Он видел, как пальцы Джона нервно перебирают край плотной манжеты новой рубашки, и как в глазах того на мгновение отразилась усталость от бесконечного ожидания. Однако Харрис быстро взял себя в руки. Он понимал, что Хулио — это лучший вариант из возможных в данной ситуации. — Хорошо, — произнес Джон, стараясь вернуть голосу прежнюю твердость. — Ведите к Хулио. Мы согласны на встречу. Сотрудники кивнули и жестом пригласили их следовать за собой. Путь теперь лежал через череду переходов, где освещение было более приглушенным, а воздух — более сухим, лишенным той липкой влаги, что мучила их на лестнице. Уильям шел рядом с Джоном, всё еще ощущая то странное послевкусие от произнесенного вслух своего имени. Путь возобновился с новой силой, превращаясь в монотонный ритм шагов по бесконечным переходам. Казалось, это сооружение не имело конца, оно слой за слоем раскрывало свои недра, заставляя пространство вокруг сжиматься и расширяться в странном, едва уловимом танце. Коридоры плавно перетекали один в другой, меняя освещение с холодного неонового на приглушенный янтарный свет, пока впереди снова не возник зев лестничного пролета. На этот раз спуск не сопровождался тем чувством заброшенности, которое они испытали в самом начале. Ступени здесь были чистыми, а перила — гладкими и надежными, сохранившими тепло чьих-то недавних прикосновений. Джон и Лололошка двигались вниз, чувствуя, как с каждым преодоленным пролетом атмосфера вокруг меняется. Воздух наполнялся новыми звуками: далеким гулом механизмов, обрывками неразборчивых фраз и ритмичным пульсом жизни, скрытой глубоко под землей. Когда они наконец достигли нижней площадки и вышли в следующий сектор, тишина окончательно отступила. Перед ними раскинулась сеть оживленных коридоров, где движение не прекращалось ни на секунду. Люди, встречавшиеся им на пути, выглядели на удивление пестро. Здесь не было единообразия: мимо проходили сотрудники в строгих форменных комбинезонах, техники с инструментами, чьи лица были сосредоточены на внутренних задачах, и те, чья одежда казалась слишком вольной для такого закрытого объекта. Джон старался не привлекать лишнего внимания, ловко лавируя в этом потоке. Он замечал, как некоторые провожали их любопытными взглядами, но никто не решался остановить их или задать вопрос — уверенность их провожатых служила лучшим пропуском. Лололошка шел чуть позади, внимательно фиксируя каждую деталь этого подземного муравейника. Его удивляло, насколько органично здесь уживались высокие технологии и повседневная суета. Они миновали несколько широких залов, где за прозрачными перегородками виднелись лаборатории и зоны отдыха, и наконец вышли к центральному транспортному узлу. Здесь, в окружении массивных бетонных колонн, находился очередной лифт. Он отличался от предыдущего — более масштабный, с широкой платформой и прозрачной задней стенкой, открывающей вид на глубокую шахту, пронизанную световодами. Сопровождающий нажал кнопку вызова, и кабина прибыла мгновенно, словно поджидая именно их. Когда двери сомкнулись, Джон почувствовал знакомое давление в груди — лифт начал стремительное погружение. Пять этажей промелькнули за стеклом как вспышки света, уводя их в самые защищенные и тихие глубины комплекса. Скорость была настолько плавной, что о движении можно было догадаться лишь по быстро меняющимся цифрам на табло над входом. На пятом уровне кабина замерла с едва слышным шипением гидравлики. Когда двери разошлись, перед ними открылся совершенно другой вид. — Мы почти на месте, — негромко произнес один из парней в халатах, указывая на массивную дверь в конце короткого холла. — Думаю, он у себя. Сопровождающие кивнули на прощание и, дождавшись, пока гости выйдут на платформу, скрылись за закрывающимися створками лифта. Тихий шелест уходящей кабины оставил Джона и Лололошку в абсолютном одиночестве в этом глубоком, залитом мягким светом холле. Джон, не теряя ни секунды, целеустремленно зашагал к массивной двери, его ботинки уверенно печатали шаг по ровному покрытию пола. Он уже потянулся к ручке, когда внезапно осознал, что за спиной не слышно привычного эха чужих шагов. Он резко обернулся. Лололошка замер на середине пути. — Ты что, передумал? — голос Джона прозвучал с оттенком недоумения, отразившись от гладких панелей. — Честно... не знаю. Я бы не хотел оставаться здесь надолго, — произнес Лололошка. Его голос оставался ровным и лишенным явных всплесков, но в этой интонации чувствовалась накопленная тяжесть, которая не поддавалась простому описанию. — У тебя в квартире я хотя бы мог находиться из-за тебя. Я бы, наверное, со временем привык к мысли, что мои путешествия закончились. Но здесь... не думаю, что смогу повторить это снова. Он стоял, опустив руки, и эта неподвижность была красноречивее любых слов. Воздух казался ему застойным, несмотря на идеальную работу вентиляции. Джон раздраженно выдохнул через нос, и этот звук выдал его внутреннее нетерпение. Он не стал пускаться в долгие объяснения или пытаться переубедить словами. Вместо этого он быстро преодолел разделяющее их расстояние. Джон подошел вплотную и взял Лололошку за руку. Его ладонь была теплой, а хватка — уверенной, но достаточно мягкой, чтобы не причинить боли. — Пойдем, — не терпящим возражений тоном произнес он. Не выпуская ладони Лололошки, Джон потянул его за собой к двери. В этом жесте было столько решимости и молчаливого обещания не оставлять его одного, что сопротивляться было невозможно. Он буквально тащил его за собой, заставляя выйти из состояния оцепенения. Они вместе приблизились к входу в кабинет Хулио. Джон на мгновение замер перед самой дверью, чувствуя, как бьется пульс спутника в его руке, а затем, решительно толкнул створку, увлекая Лололошку внутрь. Дверь распахнулась, впуская их внутрь просторного помещения, где воздух был пропитан запахом старой бумаги и едва уловимым ароматом воска. Джон не сразу выпустил руки Лололошки, словно боялся, что тот растворится в полумраке, едва почувствовав свободу. В центре комнаты, за массивным столом, заваленным чертежами и какими-то антикварными приборами, сидел парень с цепким, проницательным взглядом. Однако он был не один. Рядом с ним, заложив руки за спину, стояла женщина. Ее облик излучал странную смесь строгости и материнского тепла: безупречно белые, тронутые сединой волосы были собраны в аккуратный пучок на затылке, а взгляд казался способным видеть человека насквозь. Когда они обернулись на шум открывшейся двери, на их лицах на мгновение отразилось одинаковое недоумение. Но стоило женщине сфокусировать взгляд на Джоне, как напряжение в ее осанке мгновенно исчезло, сменившись глубоким, искренним облегчением. Она выдохнула так, будто с ее плеч свалился невидимый груз, который она несла долгое время. — Какой визит, — Хулио первым нарушил тишину, и в его голосе проскользнула характерная ухмылка. Он откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы на груди. Джон сделал шаг вперед, всё еще ощущая ладонью тепло кожи Лололошки. Его взгляд метался между мужчиной и женщиной, пытаясь сопоставить образы из памяти с реальностью. — Я так понимаю, ты Хулио? — произнес он, стараясь придать голосу твердость. Но Хулио не спешил с ответом. Его внимание переключилось на парня, стоявшего рядом с Джоном. Он заметил и это странное, застывшее выражение лица Лололошки, который во все глаза смотрел на седоволосую женщину, и то, как их руки до сих пор переплетены в этом нуждающемся, почти отчаянном жесте. — А это кто? — с нескрываемым любопытством поинтересовался Хулио, кивнув в сторону спутника Харриса. — Уильям... — Голос женщины дрогнул от нежности. Она встрепенулась, и на ее лице расцвела улыбка, настолько светлая и живая, что Лололошка непроизвольно отшатнулся на полшага, погружаясь в еще большее смятение. Джон прищурился, внимательно вглядываясь в черты лица женщины. Озарение пришло внезапно, смывая остатки недоверия. Он узнал этот профиль, эту манеру держаться и ту мягкую силу, что исходила от нее даже в моменты покоя. — Миссис Фарагонда? — Джон не смог сдержать усмешки. — И вправду, это вы. Сарказм в его голосе смешался с искренним удивлением. Ситуация принимала неожиданный оборот. Он чувствовал, как Лололошка рядом с ним буквально задеревенел от избытка чувств, и крепче сжал его пальцы, давая понять, что он всё еще здесь. Джон почувствовал, как пальцы Лололошки сжались на его ладони с такой силой, что костяшки побелели. Эта хватка была почти болезненной, выдающей ту бурю, что бушевала сейчас внутри мироходца, но Харрис лишь едва заметно повел бровью. Уголки его губ дрогнули в мимолетной гримасе, однако он не сделал ни единого движения, чтобы освободиться. Напротив, эта внезапная, судорожная потребность в опоре заставила его стоять еще тверже. ​— Неожиданно, — протянул Джон, переводя взгляд с одного присутствующего на другого. В его голосе зазвучал живой интерес, вытесняя прежнюю настороженность. — Теперь даже любопытно... Сколько вас там, в этом вашем Институте? ​Фарагонда ответила не сразу. Она приглушенно усмехнулась, и этот звук, такой знакомый и одновременно неуместный в стерильной тишине нижних уровней, заставил Лололошку вздрогнуть. ​— Совсем немного, — мягко произнесла она, поправляя выбившуюся прядь седых волос. — И пяти процентов не наберется. Хулио, до этого момента хранивший молчание, продолжал изучать вошедших. Его взгляд перемещался с лица Фарагонды на сцепленные руки парней, задерживаясь на каждой детали их облика. Было видно, как в его голове крутятся шестеренки, анализируя ситуацию и взвешивая ценность новоприбывших. — Так кого ты привел, Джон? Он тоже мироходец? — наконец задал прямой вопрос Хулио. — Да, верно, — Джон чуть потянул Уильяма за руку, увлекая его вглубь комнаты, подальше от порога, чтобы закрыть за ними тяжелую дверь. Этот жест, такой собственнический и одновременно защитный, заставил Фарагонду на мгновение приподнять брови в легком удивлении. Она привыкла видеть Харриса иным — более отстраненным, ироничным, а сейчас перед ней стоял человек, который явно дорожил тем, кого привел за собой. — Он бы хотел остаться с вами, — продолжил Джон, и в его голосе прозвучала нотка, похожая на скрытую просьбу. — Вы ведь принимаете всех, кому некуда идти? Хулио задумчиво прищурился, словно взвешивая все «за» и «против». Он медленно провел ладонью по подбородку, погружаясь в раздумья, которые длились всего несколько секунд, но показались Лололошке вечностью. — Вообще — да, — медленно произнес Хулио, перекладывая ответственность на коллегу. — Но окончательное решение всегда за Фарагондой. Она здесь отвечает за все. Он кивнул в сторону женщины. Фарагонда больше не улыбалась той открытой, лучезарной улыбкой, что прежде. Ее лицо приобрело серьезное, почти торжественное выражение, хотя тепло в глазах никуда не исчезло. Она продолжала удерживать зрительный контакт с Уильямом, пытаясь прочесть в его взгляде то, о чем он молчал. Заметив его растерянность и ту тяжесть, о которой он говорил еще в коридоре, она сделала шаг навстречу. — Ты точно этого хочешь? — спросила она мягко, но в ее голосе не было давления. — Если ты не уверен, Уильям, если это решение дается тебе с таким трудом... мы могли бы не торопиться. Никто не заставит тебя остаться здесь против воли.