Сделай секретом.

Джон замер, ощущая на себе тяжесть этого затянувшегося молчания. Он всё так же выжидающе смотрел на Лололошку, пытаясь уловить в его чертах хотя бы тень окончательного решения, но лицо того оставалось непроницаемым, застывшим в тихом оцепенении. Поняв, что этот внутренний диалог может длиться вечно, Джон с характерной для него решительностью оборвал затянувшуюся паузу. Он невозмутимо повернулся к Фарагонде и Хулио, и его голос прозвучал удивительно сухо и деловито: — Думаю, было бы неплохо вам поговорить, — произнес он, бросив короткий взгляд на заваленный бумагами стол. С легким усилием он разжал пальцы Уильяма, высвобождая свою ладонь. Лололошка не шарахнулся и не попытался снова ухватиться за него — он просто остался стоять на месте, словно лишившись единственной опоры, но при этом обретя странную, пугающую устойчивость. Его руки бессильно повисли вдоль тела, а взгляд всё так же был прикован к женщине. — Я думаю, вам нужно сделать это наедине, — добавил Джон, уже делая шаг назад, к дверному проему. — Я вернусь завтра. Посмотрим, что из этого выйдет. Он уже почти развернулся, намереваясь скрыться в глубине коридора, как вдруг спокойный, но властный голос Фарагонды заставил его остановиться. — Подожди, — произнесла она, подавшись вперед. В ее глазах промелькнуло нечто, похожее на искреннюю тревогу. — А ты? Ты не хочешь к нам? Неужели ты снова предпочтешь остаться в стороне, когда здесь строится нечто... общее? Джон замер на пороге. Он медленно обернулся, и на его лице проступила смесь раздражения и горькой иронии. Взгляд его стал скучным, почти колючим. — Мне не нужен лишний груз, — отрезал он, и каждое слово упало в тишину кабинета тяжелым камнем. — Я сам по себе. Всегда был и планирую оставаться впредь. Сообщества, правила, общие цели — это не для меня. Он не стал дожидаться ответа или видеть разочарование в глазах Фарагонды. Резко развернувшись, Харрис вышел из кабинета, и звук закрывшейся за ним двери прозвучал как окончательный приговор. Его шаги по коридору были быстрыми и размеренными; он не оглядывался, стремясь как можно скорее достичь лифта.

***

      Хулио еще несколько секунд не сводил глаз с закрывшейся двери, словно ожидая, что Джон может ворваться обратно с очередной саркастичной колкостью. Но в коридоре воцарилась окончательная тишина. Парень медленно перевел взгляд на Лололошку, что всё так же неподвижно стоял посреди комнаты. — И как ты умудрился с ним вообще связаться? — произнес Хулио, и этот вопрос прозвучал скорее как размышление вслух, адресованное самому пространству, чем прямое требование ответа. Он покачал головой, и на его лице отразилось некое подобие сочувствия. — Связаться с Харрисом — это всё равно что попытаться приручить шаровую молнию. Рано или поздно либо обожжешься, либо останешься в полной темноте. Фарагонда мягко положила ладонь на край стола, призывая коллегу к тишине. — Уильям, послушай меня, — ее голос обволакивал, возвращая чувство реальности. — Постарайся взглянуть на это рационально. Это место — не клетка, где тебя запрут под замок. Это просто точка опоры. Место, где тебе будут искренне рады не за твои способности, а просто потому, что ты здесь. Хулио кивнул, подтверждая ее слова, и его тон стал более приземленным и деловым: — У тебя есть целый день. Никто не требует от тебя клятв верности прямо сейчас. Можешь осмотреться, подышать этим воздухом, если привыкнешь к его сухости, и просто понять — готов ли ты хотя бы на время перестать бежать. Фарагонда смотрела на него с той же теплотой, что и при первой встрече, но теперь в ее взгляде читалась готовность ждать столько, сколько потребуется. Она понимала, что для мироходца, привыкшего к смене декораций и вечному движению, сама мысль о постоянстве может быть пугающей.

***

      Прошло некоторое время, прежде чем они покинули кабинет и направились в самую глубь комплекса. Архитектура здесь разительно отличалась от верхних, функциональных уровней. Чем ниже они спускались, тем мягче становился свет и тем более ухоженными выглядели коридоры. Стены были отделаны панелями теплых оттенков, а пол заглушал шаги мягким, плотным покрытием. Исчезла та гнетущая сырость, которая преследовала их на лестнице, уступив место комфортному теплу и свежести. Хулио шел чуть впереди, засунув руки в карманы и время от времени указывая на двери с аккуратными табличками. — Здесь у нас основной жилой сектор, — пояснил он, оглядываясь на Лололошку. — Самые нижние этажи — самые тихие. Мы стараемся сделать так, чтобы все чувствовали себя здесь как дома. Фарагонда шла рядом с Уильямом, внимательно наблюдая за его состоянием. Она видела, что бледность постепенно сходит с его лица, но в глазах всё еще плеталась тень пережитого напряжения. — Как ты себя чувствуешь, Уильям? — негромко спросила она. — После всего этого пути... Джон сказал, что вы добирались пешком. — Четыре часа примерно, — ответил Лололошка, и сам удивился тому, насколько буднично это прозвучало. — Неплохо, — Хулио присвистнул, притормаживая у очередного поворота. — Неудивительно, что ты выглядишь так, будто тебя пропустили через центрифугу. Тебе нужно как следует отдохнуть. Еда, горячая вода и нормальная кровать — лучшие лекарства от хандры и усталости. Они остановились перед дверью, что ничем не отличалась от остальных. Хулио приложил карту к замку, и тот отозвался коротким, мелодичным сигналом. — Скорее всего, ты будешь здесь не один, — добавил он, придерживая дверь. — У нас сейчас плотное заселение, так что придется делить пространство с кем-то еще. Но не переживай, мы подбираем соседей так, чтобы никто не мешал друг другу. Думаю, тебе даже полезно будет пообщаться с кем-то, кто уже прошел через адаптацию. Фарагонда ободряюще коснулась плеча Уильяма, прежде чем он переступил порог. — Посмотри на это как на возможность просто выдохнуть, — прошептала она. — Здесь тебя никто не заставит никуда бежать. Завтра, когда вернется Джон, мы продолжим разговор, а пока — просто будь. Лололошка кивнул, чувствуя, как с каждым словом тяжесть в душе становится чуть менее ощутимой. Он вошел в комнату, и за его спиной мягко закрылась дверь, отсекая звуки большого коридора. Жилой блок встретил тишиной и уютным полумраком, который не имел ничего общего с безжизненной темнотой верхних тоннелей. Это пространство меньше всего напоминало камеру или казарму; оно больше походило на просторную, современную квартиру, рассчитанную на четырех человек. Общая гостиная с невысоким диваном и широким столом в центре плавно переходила в небольшую кухонную зону, где на полках ровными рядами стояли кружки. Всё здесь выглядело опрятным и обжитым: на подставке лежала чья-то раскрытая книга, а на спинке кресла висел забытый кем-то шарф. Уильям медленно прошел в центр комнаты, ощущая под ногами приятную ворсистую текстуру ковра. Личных вещей у него не было — весь его багаж ограничивался той одеждой, что была на нем, и грузом воспоминаний, который весил куда больше любых сумок. Стянув тяжелую куртку, он аккуратно перекинул ее через край стола. Оставшись в одном белом худи, он вдруг почувствовал себя странно уязвимым в этой домашней обстановке. Ткань кофты, сохранившая тепло его тела, казалась сейчас единственной связью с тем миром, из которого он пришел. Он присел на корточки, чтобы распутать шнурки на ботинках. Тяжелая обувь, в которой он преодолел километры горных троп и бесконечные марши лестниц, с глухим звуком упала на пол. Без них шаги стали почти невесомыми. Уильям выпрямился и, стараясь не шуметь, двинулся вглубь блока. Из общей зоны вели две двери в спальные модули. Он подошел к первой и осторожно толкнул ее. Внутри стояли две двухъярусные кровати, застеленные плотными покрывалами. На одной из них виднелся небрежно брошенный планшет, а под столом стояла пара чужих кроссовок. Здесь явно кто-то жил, но сейчас комната пустовала. Воздух был неподвижен, лишь едва уловимо пахло чем-то сладковатым, похожим на сушеные травы или чай. Уильям вернулся в гостиную и направился ко второй двери. Его не покидало чувство, что он здесь чужой, случайный гость, ворвавшийся в чужой налаженный быт. Он заглянул во вторую спальню, надеясь увидеть хоть кого-то, кто мог бы развеять это гнетущее чувство неопределенности. В комнате царил такой же идеальный порядок, нарушаемый лишь личными мелочами на тумбочках: фотографией в простой рамке, какими-то записными книжками и стопкой аккуратно сложенной одежды. Никого. Весь блок принадлежал сейчас только ему и тишине. Лололошка подошел к окну, которое на самом деле было мастерски сделанным экраном, транслирующим вид на спокойный лес в предрассветных сумерках. Имитация была настолько качественной, что на мгновение ему показалось, будто он снова на поверхности. Он прислонился лбом к прохладной поверхности экрана, чувствуя, как усталость четырехчасового перехода наконец настигает его, тяжелыми волнами разливаясь по мышцам. Почувствовав, как силы окончательно покидают его, едва только напряжение последних часов начало спадать. Он не стал искать свою кровать или пытаться разобраться в расположении комнат; вместо этого он просто опустился на широкий диван в гостиной. Мягкая обивка податливо приняла его вес, и он вытянулся во весь рост, уставившись в потолок, где матовые панели разливали ровный, успокаивающий свет. Делать было совершенно нечего, и эта непривычная пустота в планах заставляла мысли течь лениво, постепенно утягивая его в состояние дремоты. Тем временем в коридоре, ведущем прочь от жилых секторов, Фарагонда и Хулио продолжали идти. Их шаги звучали синхронно, отражаясь от безупречно чистых стен. Хулио долго хранил молчание, переваривая увиденное, но любопытство в итоге взяло верх над профессиональной сдержанностью. Он чуть замедлил шаг, поравнявшись с женщиной. — Слушайте, — начал он, и в его голосе проскользнули нотки искреннего недоумения. — Что за Уильям? Или Лололошка? Фарагонда остановилась и перевела на него внимательный, глубокий взгляд. В ее глазах всё еще читались отголоски той радости, которую она испытала при виде Уильяма. — Не знаю, почему Джон решил использовать такое странное прозвище, — мягко ответила она, продолжая движение. — Но по всем документам и данным, что были у меня, его зовут Уильям. Он был одним из лучших учеников в Институте. Тихий, прилежный, удивительно приятный парень с очень ясным умом. Она на мгновение замолчала, словно восстанавливая в памяти образ того юноши, который когда-то сидел за учебниками. — Признаться, я была поражена, увидев его здесь, — добавила она, и в ее тоне прозвучала легкая грусть. — Я и подумать не могла, что он мироходец. Он казался... обычным. В лучшем смысле этого слова. Хулио лишь неопределенно промычал в ответ, погружаясь в собственные раздумья. Этот звук выражал не столько сомнение, сколько осознание того, насколько мало они на самом деле знают о людях, которые проходят через их руки. — Значит, хороший ученик, — вполголоса повторил Хулио, словно пробуя это определение на вкус. — Ну, посмотрим, как этот «хороший ученик» приживется в нашем подземелье. Харрис просто так никого за руку таскать не станет, это уж точно. Они дошли до развилки, где их пути расходились. Фарагонда кивнула на прощание, ее лицо снова стало серьезным и сосредоточенным, каким оно и должно было быть у человека, на чьих плечах лежала ответственность за судьбы многих здесь живущих.

***

      Лес в сумерках превратился в лабиринт из вытянутых, угольных теней, которые подрагивали при каждом порыве теплого вечернего ветра. Солнце уже почти скрылось за зубчатым горизонтом, оставляя после себя лишь узкую полоску багряного зарева, которое окрашивало стволы деревьев в цвет запекшейся крови. Джон двигался быстро, почти на пределе своих физических возможностей. Ритм его шагов был рваным, агрессивным; он буквально проламывался сквозь невысокий подлесок, не заботясь о сохранности дорогой ткани своих брюк. В какой-то момент плотный, почти осязаемый жар стал невыносимым. Тяжелое пальто, которое еще утром казалось надежной защитой, теперь ощущалось как душный кокон, сковывающий движения и перекрывающий доступ к воздуху. Джон остановился на небольшой поляне, тяжело дыша. С резким, неосознанным раздражением он сорвал с себя верхнюю одежду, скомкав ее и перекинув через плечо. Оставшись в одной рубашке, он почувствовал мимолетное облегчение, но внутренний огонь не утихал. Пальцы, всё еще подрагивающие от напряжения, впились в верхнюю пуговицу воротника; он рванул ее, освобождая горло и жадно вдыхая колючий лесной воздух. Его злило всё: мягкий свет ламп в бункере, успокаивающий тон Фарагонды, даже та покорность, с которой Лололошка остался в своем новом жилом блоке. Но больше всего его выводило из себя это навязчивое, липкое стремление окружающих приписать его к какой-то группе, сделать частью очередной системы. «А ты? Ты не хочешь к нам?» — эти слова Фарагонды пульсировали в висках, как навязчивый мотив. Ему казалось, что каждый встречный пытается набросить на него аркан, определить его место в своей иерархии и заставить играть по общим правилам. Он не хотел быть «частью пяти процентов», не хотел быть «своим» или «принятым». Эта жажда принадлежности, которую он видел в глазах других, казалась ему слабостью, тянущим на дно. Выбравшись на обочину старого шоссе, Джон не стал дожидаться попутки или идти пешком до самого города. Его терпение было на исходе. Достав телефон, он несколькими резкими движениями вызвал такси, указав координаты ближайшей точки подбора. Ожидание длилось недолго, но за эти несколько минут он успел измерить шагами добрый десяток метров асфальта, то и дело поправляя скатывающееся с плеча пальто. Машина прибыла быстро, разрезая сгущающуюся темноту ярким светом фар. Джон сел на заднее сиденье, бросив скомканную одежду рядом с собой. Водитель что-то спросил, но Харрис лишь коротко отрезал адрес, давая понять, что не настроен на светские беседы. Пока автомобиль плавно скользил по ночной трассе, Джон смотрел в окно на мелькающие огни. Гнев постепенно сменялся глухим, выматывающим опустошением. Он вернулся домой гораздо быстрее, чем рассчитывал, но это не принесло ему покоя.