Сделай секретом.

***

      В кабинете застоялся плотный, тяжелый запах старой, пересушенной бумаги и перегретого пластика от постоянно работающей оргтехники. Воздух имел четкий привкус пыли и высушенных печатных чернил. Серые, глухие тени от прямых оконных рам неподвижно лежали на истертом полу. Они расчерчивали замкнутое пространство на правильные, скучные прямоугольники, поглощая скудные остатки дневного света. Амелия вошла абсолютно бесшумно. Шаги ее грубых ботинок тонули в густом ворсе старого коврового покрытия. Ткань давно утратила первоначальный цвет, покрывшись плотными пятнами въевшейся уличной грязи. В руках она удерживала толстостенную керамическую кружку. Темная, густая жидкость с запахом жженых зерен мелко подрагивала в такт шагам. Поверхность напитка отражала тусклое, мерцающее свечение плоских потолочных панелей. Мужчина сидел за массивным, громоздким столом. Столешница была полностью завалена пухлыми картонными папками и стопками свежих распечаток. Плечи сидящего казались чрезмерно широкими для этого тесного, заставленного мебелью пространства. Длинные пальцы с выступающими суставами ритмично отбивали глухой такт по деревянной поверхности. Фаланги покрывала жесткая, сухая кожа. Край толстой керамики с коротким стуком коснулся дерева столешницы. Мужчина медленно, с заметным напряжением в мышцах шеи, поднял массивную голову. Взгляд прямых, невыразительных глаз зацепился за густой пар, поднимающийся над горячим напитком. — Вот ваш кофе, — произнесла Амелия. Фраза прозвучала ровным, глухим тоном. Звук полностью лишался привычных речевых интонаций, ударяясь о нагромождения папок. Она не стала отходить. Тело застыло в одной позе рядом с краем стола. Пальцы с въевшимися под самые ногти темными пятнами чернил безвольно опустились вдоль туловища, задев плотную ткань юбки. Зрачки смотрели прямо, фокусируясь в районе жесткого воротника собеседника. Из-под темной, плотной ткани пальто виднелась полоска светлой, накрахмаленной рубашки. Мужчина сдвинул брови. На переносице и широком лбу прорезались глубокие, резкие складки. Он протянул тяжелую кисть к кружке, не спеша делать первый глоток. Интенсивный жар от нагретой керамики передавался прямо в широкую ладонь. Пальцы намеренно сжались крепче, вдавливаясь в горячую поверхность. Кожа перенимала эту резкую, болезненную температуру, сосуды наполнялись кровью от локального перегрева. — К чему такая милосердность? — он произнес это с едва заметным скрипом в голосе. — Я ведь не просил. Более того, я не давал повода думать, что нуждаюсь в твоем внимании. Амелия не сомкнула век. Воздух вокруг застыл, лишившись движения. — Захотелось, — ответила она. Слово прозвучало прямо. Звук не содержал тепла или желания угодить. Простая констатация факта, сухая, неоспоримая формальность, вписанная в строгий регламент помещения. Мужчина растянул губы. Движение лицевых мышц на секунду изменило жесткий рельеф лица, обозначив глубокие тени в уголках рта. Спина откинулась на высокую спинку кресла. Основание сиденья отозвалось противным, протяжным скрипом трущегося металла. — Захотелось, значит... — он пригубил кофе. Напиток обжег язык своей горечью. Темная жидкость не содержала сахара или сливок. Крепкий настой предназначался для полного устранения утренней мути, засевшей глубоко в голове. — Благодарю, — Он перевел тяжелый взгляд на широкое окно. Небо за толстым стеклом продолжало наливаться густой, темной синевой. — Если это все, то ты свободна. Амелия не стала дожидаться ответного взгляда. Корпус плавно развернулся в сторону выхода. Движение протекало в медленном, заданном темпе, исключая малейшую поспешность. Полы длинной юбки качнулись в сторону, плотная ткань задела острый угол стола, издав короткий шорох. Шаги направились к выходу, оставляя позади горький, густой аромат горячего кофе. Запах медленно заполнял замкнутое, душное пространство кабинета, впитываясь в стопки бумаг. Дверь закрылась за спиной с глухим, коротким, окончательным щелчком замка. Щелчок отсек фигуру сидящего за столом, погружая женщину в вытянутую пустоту третьего этажа. Освещение коридора оставалось тусклым, недостаточным для нормальной видимости. Лампы в глубоких потолочных нишах издавали постоянный, монотонный гул на низкой частоте. Вибрация звука передавалась напрямую в кости черепа. Амелия шла вперед. Звук плотных подошв по жесткому, потертому линолеуму создавал ритмичный стук, отражающийся от перекрытий. Стены, выкрашенные в безжизненный, блеклый серый цвет, нависали с обеих сторон. Они сужали пространство до размеров узкой, длинной тропы, давя на плечи своим массивным присутствием. Она знала каждый поворот, каждую глубокую выбоину на ровных поверхностях стен. В этих местах давно содрали верхний слой краски при неаккуратной переноске громоздких предметов, обнажив шероховатую цементную основу. Воздушные массы коридора остужали кожу. Холод забирался под тонкую ткань блузки, заставляя мышцы спины непроизвольно сокращаться от перепада температур. Мысли протекали ровно, лишенные выводов, надежд или эмоциональных всплесков. Шаги продолжали заданную траекторию дня. Движение происходило исключительно по прямой линии, метр за метром. Коридор начал плавно заворачивать в сторону темных технических помещений. Из-за угла вышел высокий мужчина. Направление его движения вело прямо навстречу. Тело облегал строгий, плотно подогнанный по фигуре костюм из темной, тяжелой ткани. Материал не собирался в складки при широких шагах. Светлая ткань сорочки резко выделялась в полумраке помещения. Темный галстук, туго затянутый под самым горлом, плотно прилегал к коже шеи. Голова держалась прямо. Амелия не стала менять темп ходьбы. Линия ее движения оставалась прежней. Взгляд смотрел прямо перед собой, не фиксируясь на приближающейся фигуре. Мужчина тоже не сворачивал в сторону. Дистанция сократилась до пары метров. В воздухе возник тяжелый запах дорогого парфюма с выраженными древесными нотами. Аромат полностью перебил стойкий запах электрического озона, витающий под потолком. Лицо встречного оставалось сосредоточенным, жестким. Глаза смотрели сквозь идущую навстречу женщину, не задерживая внимания на ее присутствии. Они поравнялись на узком участке пола. Плечи разделяли считанные сантиметры. Пространство сжалось до минимальных значений. Сквозь слои плотной шерсти и тонкого хлопка ощущался выраженный жар чужого тела. В секунду максимального сближения произошел резкий, целенаправленный толчок. Жесткий, сильный палец мужчины коротким, быстрым движением вонзился в бедро Амелии. Действие не содержало случайности или неосторожности. Короткий, концентрированный удар прошил плотную ткань юбки, впиваясь глубоко в мышцу. Нервные окончания отреагировали острой, мгновенной вспышкой боли. Звуков не последовало. Шаг не сбился с установленного ритма. Внутри тела до предела напряглись сухожилия. В месте физического контакта под кожей начала часто пульсировать кровь. Волна неприятного, липкого жара прокатилась по кровеносной системе, повышая общую температуру тела на доли градуса. Мужчина прошел мимо, не поворачивая головы. Акт прямого физического вторжения остался позади. Шаги встречного продолжали мерно вбиваться в жесткий линолеум, удаляясь в сторону дальних кабинетов. Амелия продолжала идти вглубь вытянутого коридора. Ладонь самопроизвольно дрогнула по направлению к ушибленному бедру, но движение резко остановилось на полпути. Пальцы сжались в тугой кулак. Короткие ногти глубоко вдавились в кожу ладони, оставляя красные следы в форме полумесяцев. Пройденный путь закончился у тупика. Ладонь с усилием надавила на металлическую ручку тяжелой створки двери, ведущей в следующий пролет.

***

      Бетон под ними был грубым и ледяным. Шершавая, испещренная тысячами микротрещин и въевшейся за долгие годы технической грязью поверхность впивалась в ладони даже сквозь плотную, грубую ткань осеней куртки. Острые крошки раскрошившегося цемента, ржавая пыль и мельчайшие осколки битого стекла царапали бледную кожу при каждом, даже самом незначительном изменении позы. Ашра сидела, плотно подтянув колени вплотную к подбородку, с силой сжимая жесткую, промерзшую материю темных штанов до полного побеления суставов на пальцах. Ветер методично, удар за ударом срывал остатки накопленного тепла с её лица, высушивая тонкую кожу губ до образования глубоких, кровоточащих трещин. Воздушные массы на уровне двадцать пятого этажа двигались плотными, тяжелыми пластами. Они не приносили ожидаемой свежести утреннего часа, а лишь агрессивно вымораживали ценную влагу из уставших легких. Рядом, плотно прижавшись плечом к плечу, неподвижно застыл Сан-Фран. Его физическое присутствие ощущалось единственным действительно плотным, осязаемым и излучающим тепло объектом в этом разреженном, колючем утреннем воздухе, насквозь пропахшем городской сыростью и тяжелыми выхлопными газами. Город внизу, раскинувшийся на десятки километров до самого горизонта, представлял собой обширное, угнетающее скопление бетона, ржавой стали и растрескавшегося асфальта, медленно выходящее из короткого ночного оцепенения. Массивы однотипных зданий нагромождались друг на друга в строгой геометрической последовательности, образуя тесную застройку, изрезанную глубокими, темными траншеями улиц. Далеко внизу, на уровне первых этажей, начинали поочередно загораться тусклые, мерцающие огни неоновых рекламных вывесок, освещая серые, густо покрытые промышленной копотью фасады неестественными, кислотными оттенками. Гул многолитровых двигателей сотен грузовых и легковых автомобилей постепенно нарастал, сливаясь в единый сплошной, непрерывно давящий на барабанные перепонки низкочастотный фон. Ветер на такой значительной высоте не просто дул — он бил наотмашь, не зная преград. Резкие, абсолютно непредсказуемые порывы хлестали по открытым участкам лица, забивались под поднятые воротники, проникая под все слои надетой одежды, доставая ледяными потоками до самого тела. Кожа немедленно отзывалась на этот пронизывающий холод жесткой коркой защитного оцепенения, мышцы шеи и спины болезненно сводило от длительного статического напряжения и физической невозможности расслабиться на твердой поверхности. Ашра отчетливо чувствовала частые, непроизвольные содрогания собственных плечевых суставов. Мелкая, противная, неконтролируемая дрожь, зарождающаяся где-то в районе основания промерзшего позвоночника, ритмично передавалась Франу через единственную точку плотного соприкосновения их тел. Воздух вокруг имел ярко выраженный плотный, пыльный вкус, оседающий на языке крупицами песка. В ноздрях стоял стойкий, концентрированный запах сухого строительного цемента и перегретого технического масла, поднимающийся непрерывной тягой с широких вентиляционных шахт промышленных кухонь нижних этажей. Эта тяжелая, удушливая газовая смесь дополнялась резким, едким привкусом озона, обильно остающимся после ночных электрических разрядов на высоковольтных линиях электропередач, опоясывающих периметр крыши. — Ты вообще понимаешь, во что мы влезли? — Ашра не повернула головы, продолжая неотрывно смотреть прямо перед собой на острые, геометрически правильные углы соседних высоток, пронзающих небо. Её голос был сухим, надтреснутым, полностью лишенным привычных разговорных обертонов. Звук проходил сквозь горло с трудом, голосовые связки пересохли от непрерывного воздействия ледяного сквозняка. — Каждая наша мысль о побеге была записана в их гребаные таблицы ещё до того, как мы успели её осознать. Фран тяжело выдохнул воздух из сдавленных легких. Звук его прерывистого дыхания четко выделялся на фоне постоянного, монотонного гула ветра, он был долгим, выматывающим, полным накопленной за последние сутки физической усталости. Парень поднял руку и поправил постоянно сползающий капюшон своей поношенной куртки. Его длинные пальцы, покрасневшие от агрессивного воздействия низких температур, с обветренной, сильно шелушащейся кожей на выступающих костяшках, на короткое мгновение замерли на уровне глаз. Жесткая ткань с громким шуршанием потерлась о край поднятого воротника, фиксируя положение. — Это всё кажется каким-то тупым спектаклем, — ответил Фран. Его тон был полностью лишен привычной мягкости и уступчивости, слова звучали глухо, отрывисто, с силой ударяясь о встречные потоки ледяного ветра. — Тот тип под лестницей... он говорил так, будто мы уже проиграли. Будто Продер — это какая-то милостыня, которую нам бросают с барского стола, чтобы мы не сдохли слишком быстро. Ашра наконец повернула напряженную шею, затекшие шейные позвонки издали тихий, отчетливый хруст. — А мы не сдохнем? — она посмотрела прямо на него, фокусируя зрение на переносице собеседника. Её глаза, покрытые густой красной сеткой лопнувших капилляров от хронического недосыпа и воздействия мелкой городской пыли, тускло блестели в рассеянном предрассветном полумраке. Взгляд оставался прямым, тяжелым, не содержащим просьб об утешении. — Фран, если мы согласимся, мы просто сменим одну цепь на другую. Но если останемся... Институт нас пережует. У них уже есть все данные. Внутри неё непрерывно формировался тугой, исключительно плотный сгусток физического напряжения, давящий на ребра изнутри. Никакого парализующего страха перед надвигающимся будущим, лишь чистая, концентрированная ненависть к текущему положению, к серым бетонным стенам, к бесконечным рядам цифр в базах данных, к выстроенной системе тотального контроля. Каждое отдельно взятое слово неизвестного мужчины из темной, тесной подсобки намертво засело в долговременной памяти. Звук его низкого голоса, ровные, выверенные интонации, скупые, четко рассчитанные жесты рук — всё это всплывало перед глазами, оставляя глубокие, нестираемые следы в возбужденном сознании. Разговор звучал мерзко, предельно расчетливо, без единой лишней вибрации или эмоции, сухо фиксируя их полную, безоговорочную безысходность перед изложенными фактами. — Нужно ли нам это всё? — Фран произнес это тихо, опустив уставший взгляд на стертые носки своих грубых ботинок, но на этой открытой, продуваемой всеми ветрами плоской крыше звук дошел до слуха Ашры без малейших искажений частот. Она на долгую секунду полностью замерла, принудительно прекратив движение грудной клетки. — Нужно, — отрезала она. Жесткость в её голосе приобрела осязаемую физическую плотность, обрубая любые возможности для дальнейших сомнений. — Нужно, Фран. Потому что альтернатива — это стать такими же, как те тени в вестибюле. Ходить по расписанию, есть по расписанию и думать по протоколу. Я лучше сгорю в этих Мертвых землях, чем позволю Директору решить, когда мне закрыть глаза. Фран медленно, с заметным сопротивлением мышц шеи кивнул. Это движение далось ему с видимым усилием, свинцовая тяжесть непрекращающейся усталости давила на позвонки, заставляя голову неумолимо клониться вниз, поближе к груди. — Согласен. Но нам нужно поговорить с остальными. — Райя сейчас как в коме, — Ашра зло, с силой сплюнула в сторону низкого парапета, жидкость мгновенно исчезла, подхваченная и унесенная прочь резким, восходящим потоком холодного воздуха. — Она молчит, работает как заведенная и смотрит сквозь людей. А Фарагонда... вообще сидит в своем аквариуме и делает вид, что мир не рушится. Нам нужно их всех вытащить. Собрать в одной комнате и заставить говорить. Плечо Франа под слоями плотной куртки ощутимо, резко напряглось. Ткань натянулась на его предплечье, четко обозначая рельеф сократившихся мышц. Они сидели вплотную друг к другу, тесно соприкасаясь боками от бедра до плеча, инстинктивно пытаясь удержать стремительно тающие остатки генерируемого организмом тепла посреди огромной площади промерзшего железобетона. Температура окружающего воздуха продолжала падать, ветер методично, без перерывов выдувал нагретый воздух из складок верхней одежды, заменяя его уличным, пронизывающим холодом. Этого скудного физического тепла категорически не хватало для преодоления глубокого внутреннего озноба. Открывшаяся им суровая правда оказалась ледяной, жесткой, полностью, до основания лишенной любых спасительных иллюзий или надежд на легкий исход. — Мы должны им рассказать про то, что нас «видят», — продолжил Фран, его голос заметно окреп, приобретя низкие, более уверенные ноты, способные перекрывать нарастающий шум улицы. — Про то, что глушилки не сработали. Что Институт знает про нашу природу с первого дня. Это меняет всё. Потоки воздуха на открытом пространстве крыши набрали полную силу. Порывистый ветер непрерывно гудел, с размаху ударяясь о металлические решетчатые конструкции телевизионных антенн и ржавые, покрытые коррозией короба вытяжных труб, заставляя их издавать низкочастотный, вибрирующий гул. Ашра сильнее вжала голову в поднятые плечи, теснее, почти вдавливаясь, прижимаясь к боку друга. Линии горизонта на востоке постепенно, неотвратимо светлели. Над плотной городской застройкой медленно, дюйм за дюймом поднималось серое, тусклое утреннее солнце. Его слабый свет не пробивался сквозь густую, многослойную пелену промышленного смога, зависшего над мегаполисом, не приносил ожидаемого повышения температуры на стылой поверхности крыши. Возникающее освещение лишь сильнее подчеркивало уродливую, угловатую геометрию бетонных блоков, делая утренние тени более резкими, вытянутыми по диагонали, детально очерчивая каждый выступ, балкон и карниз на фасадах соседних многоэтажек. — Мы соберем их, — Ашра сжала ладони в тугие кулаки. Кожа на выступающих костяшках натянулась до предела упругости, приобретая мертвенно-белый, обескровленный оттенок. — Как только вернемся в бункер. Неважно где. Нам придется поговорить. Фран опустил взгляд на свои полураскрытые ладони, лежащие на коленях. На фалангах толстым слоем запеклась старая, уличная грязь, глубоко въевшаяся в расширенные поры, плотно смешанная со строительной пылью и засохшим потом. Мелкие, многочисленные царапины на поверхности кожи покрылись темными, жесткими струпьями, стягивающими края ран. — Понятно, — подытожил он. Ашра сомкнула тяжелые веки, с силой втягивая ледяной, загрязненный микрочастицами воздух через расширенные ноздри. Ткани легких мгновенно обожгло колющим холодом. Внутри, глубоко под слоями застывших от статического напряжения мышц и тотальной, изматывающей усталости, окончательно формировалось твердое, абсолютно непреклонное намерение действовать дальше. — Идем вниз, — сказала она, упираясь онемевшими, потерявшими чувствительность ладонями в бетонный парапет и выталкивая вес тела вверх, поднимаясь на непослушные, задеревеневшие ноги. Коленные суставы издали сухой, громкий хруст. Бетонное покрытие под плотными резиновыми подошвами изношенных кед издало короткий, скрежещущий звук трения. — Чем быстрее тем лучше. Фран оторвался от шероховатой поверхности следом, медленно перенося вес тела на затекшие нижние конечности. Ступни мгновенно пронзило резкой, колющей болью восстанавливающегося кровообращения. Он выпрямился во весь рост, едва заметно пошатываясь от резкого перепада артериального давления в сосудах, и опустил тяжелый, немигающий взгляд вниз. Улицы окончательно наполнились утренним транспортом. Потоки машин двигались непрерывными, плотными линиями по строго заданным асфальтированным траекториям.

***

      Джон толкнул массивную, обитую потемневшими от времени и коррозии железными листами створку. Металл поддался не сразу, оказывая значительное сопротивление; петли, лишенные смазки, ответили на приложенное усилие глубоким, утробным скрипом. Этот звук, обладающий низкой частотой, вибрировал в костях и, казалось, уходил по несущим конструкциям прямиком в бетонный фундамент строения. Внутри его встретил плотный, неподвижный полумрак. Воздушная масса в вестибюле ощущалась густой и застоявшейся, лишенной малейшей циркуляции. Запах был тяжелым и многослойным: концентрированный аромат старой, осыпающейся штукатурки смешивался с вонью прогорклого технического масла и едким, раздражающим слизистую привкусом жженой резины, характерным для перегоревшей проводки. Джон не стал замедлять движение на пороге. Зрачки расширялись в процессе ходьбы, адаптируясь к дефициту света. Шаги по выщербленному, покрытому выбоинами камню пола звучали сухо и предельно четко. Каждый удар жесткой подошвы о поверхность выбивал короткое, хлесткое эхо, которое моментально поглощалось высокими, облупившимися сводами потолка. Харрис двигался по прямой траектории, не совершая лишних движений головой. Обширное здание представляло собой лишь пустую бетонную оболочку, жесткий кокон, внутри которого протекали процессы совершенно иного порядка, скрытые за слоями пыли и ржавчины. Коридоры тянулись на сотни метров, изгибаясь под неестественными, ломаными углами, не предусмотренными стандартной архитектурой. Стены, покрытые сетью глубоких трещин и обширными пятнами влажной плесени, физически ограничивали пространство, превращая путь в узкий технический желоб. Освещение было сегментарным и крайне ненадежным: редкие лампы накаливания в забитых грязью плафонах пульсировали с неровным, дерганым ритмом. Они выхватывали из темноты отдельные фрагменты обшарпанной реальности — куски отслоившейся краски, торчащие из стен обрывки кабелей — и тут же возвращали их в густую, непроницаемую тень. Холод подвальных уровней, насыщенный сыростью, просачивался сквозь плотную ткань пальто. Низкая температура впивалась в кожу мелкими, жесткими иглами, вызывая спазм периферических сосудов, но внутренние ресурсы организма, восстановленные до необходимых параметров, блокировали дискомфорт, создавая подобие температурного барьера. Он преодолел первый лестничный пролет, затем второй. Ступени, выполненные из дешевого крошащегося камня, были стерты по центру до глубоких вогнутых линз. Материал стонал под весом его тела, издавая сухой, абразивный скрежет при каждом переносе центра тяжести. На уровне третьего этажа планировочная структура стала еще более сложной и хаотичной. Однотипные двери без цифровых обозначений, наглухо заколоченные досками проемы и пустые темные ниши формировали структуру замкнутого лабиринта. В этом секторе время словно застыло в точке абсолютного функционального ожидания. Харрис продолжал движение. Его дыхательный цикл оставался ровным и глубоким, а фиксация взгляда не менялась, удерживаясь на сером пятне бетонного покрытия в двух метрах впереди. Длинная галерея с высокими окнами, закрашенными несколькими слоями плотной серой краски для исключения обзора снаружи, осталась позади. Впереди возник световой просвет. Акустика пространства резко изменилась: гул шагов приобрел объемную, гулкую тональность, характерную для помещений с большой кубатурой. Джон вышел в просторный зал, который в прошлом, судя по остаткам вмонтированных в пол креплений и остаткам стеллажей, выполнял функции архива или узла связи. Пол был усеян мелкой крошкой штукатурки и обрывками ненужной документации, застывшими в безветренном пространстве.