Вернуть вырванное сердце

Друзья Минхо не питали особой симпатии к его парню, однако, видя счастье своего друга, каждый раз молчали. Особенно Сынмин не нравился Чану. Он был каким-то… Странным. Темной лошадкой, что ли. Чан пытался как-то объяснить свои ощущения Чанбину, но тот его не понял. Сошлись на том, что им двоим он не нравится. Они видели, как меняется Минхо, замечали какую-то ненормальную радость Сынмина от этих изменений, но так и не смогли понять, что не так. Да, Минхо стал чаще проводить время с парнем. Но что в этом такого? Минхо стал чаще отказываться от айс-американо, делая выбор в пользу кофе с сиропами. Вкусы же меняются, ничего необычного. Но что-то точно было не так. С пустыми обвинениями к человеку не подойдёшь, да и в чем обвинять? В том, что Минхо счастлив? Что стал более открытым и улыбается так, что хочется улыбаться самому? И разве ж это плохо? Нет. Одним тёплым вечером Чан возвращался домой со студии. Настроение приподнятое, в наушниках играет трек, который они с Чанбином и Джисоном наконец закончили сегодня. Обычно, после написания нового трека, он показывал его Минхо. Иногда прямо на студии, но чаще приходил в гости с угощениями. Доставал ноутбук и рассказывал другу всё. От идеи до реализации. Включал сам трек, предыдущие наработки, версии, которые так и не стали финальными. Где-то останавливал, посвящая в детали, на что-то указывал. Минхо слушал всегда с интересом. Хвалил Чана, шутил о долгом написании и о слабеющей хватке. Сейчас Чан не мог этого сделать, да и Минхо перестал засиживаться на студии. Он был весь в отношениях. Чан бы сказал, что от Минхо осталась лишь его тень, что он стал отражением Сынмина. Чан больше не узнает друга. Он отчаянно пытается отмахнуться от навязчивых мыслей. «Просто кажется» твердит себе Чан. Верится с трудом. Пройдя несколько метров, парень резко останавливается. Сынмин. Стоит, обнимая и целуя парня. И это не Минхо. Сердце Чана сжимается так, будто предали его. Хочется подойти и спросить кто это, будто изменили ему. Устроить скандал, накричать. Ударить пару раз. Но Чан не делает ничего. Он отворачивается, намереваясь идти домой. Дурак. Как же он был слеп. Съедаемый отчаянием, Чан не сразу замечает зазвонивший телефон. — Да? — Чан, ты забыл ноут в студии, тебе занести? Я скоро буду выезжать, — на фоне слышатся копошения, из-за чего собеседника слышно плохо. Чан это игнорирует. — Бин… Сынмин изменяет Минхо, — Чан тяжело вздыхает, массируя переносицу. — Чего блять? Ты уверен? — Я видел собственными глазами. Погоди немного, — Чан убирает телефон от уха и открывает камеру. При приближении видно не четко из-за сумерек, однако свет от вывески магазина подсвечивает лица стоящих там парней достаточно хорошо, чтоб их можно было рассмотреть. — Я тебе прислал фотку, глянь. — Ахуеть… — тихо произносит Чанбин после минутного молчания. Слов нет ни у одного, ни у другого. Чан всё ещё стоит недалеко от магазина, не понимая, что ему делать с происходящим. Рассказать Минхо? Это убьёт его. Чан практически уверен, что тот сейчас готовит ужин дома для двоих. Ждёт человека, которого любит. Который не любит его. Чан тяжело вздыхает, сбрасывая вызов. В последний раз смотрит в сторону Сынмина и тот резко оборачивается прямо на Чана. Будто знал, в какую сторону смотреть. Чана парализует. Сынмин смотрит надменно, улыбаясь. Указательный палец тянется к губам, призывая молчать. В груди вспыхивает огонь от злости и такого поведения. Он отрицательно качает головой, на что Сынмин лишь пожимает плечами и смеётся. Его пассия видно поинтересовалась, в чём дело. Сынмин нежно целует парня, как бы успокаивая, смотря прямо на Чана. Качая головой, парень уходит. Ему не хочется продолжать этот немой диалог. По невероятному стечению обстоятельств, Бан Чан всё чаще стал натыкаться на Сынмина в компании разных парней. Каждый раз новый. Может, они и повторялись, Чан не знал. Но было в них кое-что одинаковое. Полный обожания взгляд, направленный на Сынмина. Такой же, каким смотрит на него Минхо. Когда Ким не замечал, Чан делал фото. В его галерее собралось с десяток снимков. Ни один из них так и не попал к Минхо. Чан не знал, почему скрывает от друга что-то настолько важное. Чувство, будто он водит его за нос, всё чаще овладевало парнем. Но он просто не мог рассказать. Он либо надеялся на благоразумие Сынмина, что тот сам расскажет всё Минхо, либо не хотел быть тем, кто сломает Ли. Он не желал собственноручно казнить друга. Тем не менее Чан осознавал, что уже втянут в это дерьмо по уши. В студии всегда было прохладно. Джисон однажды сказал, что низкая температура способствует мозговой активности и бодрости тела, ведь тепло вынуждает расслабиться. Сегодня здесь было холоднее, чем обычно. Не из-за выстроенного кондиционера. Бан Чан, сидя по обыкновению в своем кресле, прокучивал в руках телефон с открытой фотографией Сынмина, целующего незнакомца. Эта был первый сделанный им снимок. Чан почувствовал, как у него свело желудок. Он пролистал еще пару снимков, и каждая новая фотография отзывалась тупой болью в висках. Джисон и Чанбин расположились на диванчике напротив продюсерского кресла. Здесь же расположился и Феликс, сжавшийся от тоски в крохотный комок. Холодные слезы беззвучно скатывались по его щекам. Облокотившись на сложенные в замок руки, Джисон напряженно думал о Минхо. Они не были знакомы. Так, виделись мельком, но никогда не разговаривали и уж тем более не были представлены друг другу. Хану было по-человечески жаль этого парня. Выслушав рассказ Чана и увидев фото, парни недоумевали, почему тот так долго молчал? Почему вдруг решил, что должен один нести этот груз ответственности? — Я ведь тоже его друг. Может, мне поговорить с ним? Однажды он помог мне и я мог бы… — Нет, Бин. Там всё хуже, чем было с тобой, — Чанбин стушевался под пустым взглядом Чана. Это же глупо, сидеть вот так и бездействовать! Чанбин хочет кричать от несправедливости всего происходящего, но молчит. Молчит также, как молчит про измены Чан. Молчит как Джисон, который беспомощен во всей этой ситуации, ведь даже знать всего этого не должен. Как Феликс, который не выдерживает. Чан блокирует телефон, дабы снимки не мозолили глаза. Несколько глубоких вдохов и выдохов, и он отворачивается к ноутбуку. Джисон понимает друга без слов. Встает с дивана, занимая рабочее место. Работа — лучшее лекарство от всего. Так считал каждый из них и сейчас, не имея возможности что-либо предпринять, более правильным они посчитали продолжить написание нового трека. Чанбин, посидев ещё немного, уходит с парнем домой. Ему не до работы. В голове у каждого крутятся разные мысли, но все об одном. Они ничем не могут помочь. Хотят, очень. И не могут. Чанбина Минхо вряд ли станет слушать, хоть они и имеют похожий опыт. Чан прав. То, что пережил он, несравнимо с тем, через что проходит Ли. Да, Чанбина оскорблял его бывший, не давал видеться с друзьями, перетягивая внимание на себя жалостью и манипуляциями. Страсть к музыке считал чем-то приходящим и уходящим. Но не высмеивал. Сынмин же забрал у Минхо все, чем тот жил и дышал. Все хобби и мимолетные интересы. Сынмин забрал всего Минхо. Через несколько часов бесплодной работы в студии не остается никого, кроме Чана. Мысли о том, что он стал невольным свидетелем, а теперь и хранителем многочисленных измен, не дают ему покоя. Он бы мог показать фото, но ведь это не просто сообщить обыденную новость. Это собственными руками разрушить весь мир лучшего друга и Чан не может себе этого позволить. Он понимает, что эти снимки ничего не докажут другу, не покажут ему, насколько ужасен на самом деле Сынмин. Это окончательно уничтожит того Минхо, которого Чан знал и которого надеется вернуть. Когда глубокой ночи зазвонил телефон, а на дисплее показалось имя Минхо, Чан понимает, что Сынмин всё же рассказал всё сам. — Ты знал! Знал, сука, и молчал! Почему ты не рассказал, Чан, почему? — рыдания младшего и истошные крики на том конце провода сжимали сердце Чана в тиски, заставляя задыхаться от чужой боли. Что он мог сказать? Что не хотел своими руками ломать младшего? Или что специально ждал, пока всё узнается само, без его участия? — Прости, Хо… — Он ушёл… С каким-то расфуфыренным… Забрал вещи и ушёл… Столько всего наговорил… Это не мой Минни, Чан… Не мой, — Чан слышал, как Минхо тяжело дышит, пытаясь взять себя в руки и хоть немного успокоиться, но получалось плохо. Запинается на каждом слове от подкатывающей истерики. — Я же не смогу без него. Знаешь? — Я приеду, — и Чан завершил вызов. Он не знал. Не хотел верить в то, что его друг не может жить без какого-то мудака. Но Чан понимал, что Минхо находился в этих отношениях куда глубже, чем Сынмин. Тот был где-то на поверхности, а Минхо с каждым объятьем и поцелуем погружался всё сильнее и сильнее, пока не достиг дна. Однажды Минхо помог Чанбину осознать себя в абьюзивных отношениях, после помогая из них выйти. Они тогда были знакомы всего несколько месяцев, тогда как Чан знал каждого по отдельности уже много лет. Минхо, будучи с Чанбином не в самых близких отношениях, находился рядом и поддерживал больше, чем Чан. Минхо, который после одного разговора с парнем Со понял, что тот из себя представляет. Минхо, который утонул в другом человеке, позволил себя привязать, а после выбросить. Чан сидел в такси и не понимал, как до этого дошло. Минхо не узнавал Сынмина, тогда как Чан не узнавал самого Минхо. Он перестал заниматься своими хобби и больше не приходил к ребятам на студию, когда выдавались свободные дни. Перестал коллекционировать брелоки с котами и перестал фотографировать уличных пушистиков, которых всегда подкармливал и подолгу гладил. Перестал увлекаться чем-то новым, а после часами рассказывая Чану про тайны космоса, которые узнал, про сюжет новой книги, на которую случайно наткнулся и уже успел прочитать. Вместо этого он полюбил фильмы, которые любит Ким, хотя сам редко их смотрел. Полюбил те же песни, те же блюда. Как глубоко Сынмин спрятал того Минхо? Дверь в квартиру открылась прежде, чем Чан успел постучать. Опухшие красные глаза и бледное лицо были первым, что он увидел. Разбросанные вещи и погром были вторым. Неужели Сынмин… — Он тебя не тронул? — обеспокоенно прошептал Чан, утягивая друга в объятья. — Нет. Это я. Я так разозлился на тебя… — «А надо было на себя» подумал Минхо. «А надо было на Сынмина» хотел сказать Чан, но не проронил ни слова. Минхо пересказал Чану всё, что перед уходом младший вывалил на него. Запинаясь, ненадолго замолкая. Рассказал, что не любит и не любил вовсе. Что ему было интересно, как быстро Минхо откроется, растает. Сынмин хотел поиграть. Удовлетворить свои желания. Он задавался вопросом, сможет ли, и насколько быстро, привязать к себе такого неприступного холодного парня, как Минхо. Подмять под себя, подчинить. Присвоить. Ли был для него диковинкой, редкостью, которую хочется заполучить всеми силами, даже если не уверен, нужна ли она тебе или нет. Глядя на старшего, Сынмин насмехался над его слабостью, нагло обнимая того, другого. Минхо впитывал плевки в душу как губка, не сводя взгляда с родной руки на чужой талии. Тело в моменте парализовало болью, а грудь сдавило так сильно, что он даже не смог что-либо сказать. Воспротивиться, попросить не уходить. Спросить, в чём он провинился. «Это было легче, чем я думал» бросил Сынмин напоследок. Эта фраза билась в голове Ли, как мантра. Всё, сказанное Кимом, воспроизводилось по кругу, но именно эти слова, сказанные так небрежно, насмешливо, ударили больнее всего. Подле себя не удержишь человека, который сам этого не хочет. Так сказал Минхо, когда Чанбин был разбит после расставания. Так бы он сказал сам себе, но он не хочет слушать. В голове проносятся десятки самых разных свиданий, от походов в кино до посиделок в интересных ресторанчиках или неприметных забегаловках. Совместные вечера с фильмами, которые нередко заканчивались чем-то более активным. Покупка разных мелочей в квартиру, чтобы было уютнее. Совместное приготовление ужина, с разносящимся по квартире смехом и мимолетными поцелуями. Встречи в кофейне в ожидании конца смены или появлением Минхо уже под конец смены, чтобы забрать парня и вместе пойти домой. Сон в обнимку и пробуждение в любимых руках. Минхо вспоминает то время как самое счастливое в своей жизни. Бан Чан вспоминает то время как пустое, ведь он практически не видел одного из своих самых близкий друзей. Сидя на диване и прижимая к себе вздрагивающего парня, Чан рассказывает о том, как много он всего пропустил в жизни друзей. Аккуратно, стараясь не спугнуть, говорит о странностях Сынмина. Минхо не слушает. Где-то глубоко мелькает осознание того, что его пытались переделать в кого-то более желаемого. Желанного. Вспоминается вдруг осуждение вкусов и увлечений, слова о том, что его хобби что-то «несерьёзное». Странное ощущение того, что на него смотрят, как на трофей, как на достижение. И все такое смутное, расплывчатое. Эти не до конца сформировавшиеся чувства быстро меркнут под влиянием фантомного счастья, которое было с Минхо, пока рядом был Сынмин. Он догадывается, почему они разошлись. Догадывается, что вообще не нужно было начинать эти отношения, которые горели красным с самого начала. Все эти настойчивость и резкость, которые резко сменялись трепетом и нежностью. Но как же, черт возьми, хочется все вернуть и снова быть счастливым. Пусть это и было иллюзией. Это желание полностью вытесняет здравый смысл, который Чан пытается вложить в голову друга, мягко направляя и помогая открыть глаза на все случившееся. Глаза вновь закрыты, а поверх надеты розовые очки, склеенные пролитыми слезами. Держится конструкция хлипко, однако позволяет сохранить теплый образ Сынмина и не видеть ничего негативного. Помогает держаться на плаву и страдать лишь от расставания, а не от жестокой правды, которую Минхо так яростно игнорирует. Бан Чан закатывает глаза на все попытки Ли закрывать глаза на настоящего Сынмина, но поделать ничего не может. Он и сам виноват не меньше. Хранил молчание и эти фото, которые связали руки и отпечатались безысходностью на сетчатке. Посидев ещё какое-то время, не находя больше слов, чтоб оказать хоть какую-то помощь, Чан молча поднимается. Минхо улавливает копошение в прихожей, слышит закрывшуюся дверь и вздрагивает. В его груди появляется чувство, будто его снова бросили. Больно. Несравнимо с его потерей, но тоже ощутимо. К боли добавляется одиночество. Скребущее, мерзкое, засевшее где-то в горле, вызывая тошноту. Оно живое. Молвит изнутри ядовитым шепотом, как Минхо жалок, царапает сердце когтями и рвет душу. Просачивается в мозг, заполняя все собой. Горячие слезы льются по щекам, но это не приносит облегчения. Наоборот. Чувство ненависти к себе растет, а боль давит на мозг, призывая выть и биться в агонии. Непрошенные крики вырываются из груди. Ладони, сжатые в кулаки, бьют по дивану изо всех сил, что только остались. Плач становится сильнее, обжигая внутри и снаружи. От пустых и холодных стен отражается пронизанное обидой «Почему?». Минхо не понимает. Искренне не понимает. Все ведь было хорошо, все казалось таким правильным. Что он сделал не так, где провинился, где оступился? Горло раздирает от слез и криков, но остановиться не получается. Принимая сидячее положение, взглядом Минхо цепляется за их совместную фотографию, которую Сынмин самолично ставил в рамку. Сердце сжимается от непонимания, как человек, который так старательно выбирал рамку для фото, мог так с ним поступить. Первым порывом было позвонить Чану, попросить вернуться, обнять и утешить, умолять не бросать больше. Вторым было взять и разбить рамку, растоптать стекло так, как растоптали его. Вместо этого Минхо, с фотографией в руке, медленно плетется в спальню. Кладет фото на подушку, что раньше принадлежала младшему, и ложится рядом, не накрываясь. Слезы до сих пор скатываются по щекам, падая на стекло, на улыбающегося Сынмина. Минхо думает, что это остатки, ведь плакать больше нет сил. Он лежит, сильно зажмурив глаза, понемногу засыпая. Сквозь сон он чувствует до боли знакомые руки, которые, как и прежде, обнимают.