Вернуть вырванное сердце

Промозглый осенний дождь громко барабанил по окнам, застревая эхом в перепонках. Минхо вздрагивал от каждого раската грома, поглубже кутаясь в одеяло. Раньше, очень-очень давно по меркам Ли, Сынмин прижимал к себе дрожащего парня, баюкая и нашептывая, что грома бояться не стоит. Сынмин рассказывал, что в мире есть более страшные вещи, достойные того, чтобы их боялись. Чтобы кровь застывала в жилах, чтобы одно только упоминание выбивало почву из-под ног, вынуждая беспомощно замереть. Жаль, что теперь Минхо никто не успокаивает. Жаль, что Сынмин не сказал, что он одна из таких страшных вещей. Ли прокручивал расставание раз за разом, деталь за деталью. Накладывал слова Кима на их отношения, словно ища подтверждение. Вспомнил болтовню Рюджин и внезапно это перестало казаться пустыми словами. Минхо трезво, насколько только мог ослеплённым болью разумом, взглянул на самое начало отношений. На то начало, где он уже не работал в кофейне. В голову не лезло ничего, кроме язвительных, порой неуместных шуток и взглядов. Минхо нехотя встаёт и плетётся на кухню. Заваривая себе крепкий чай, парень не перестает прокручивать в голове всё, что кто-либо хоть раз говорил о Сынмине. Он не мог понять, почему это не даёт ему покоя и почему так важно найти доказательства правоты, пусть и не своей. Облокотившись бедром на подоконник, Минхо размеренно помешивал чай. Раскат грома, раздавшийся за спиной, напугал до ужаса. Ли сильно дёрнулся, выронив кружку. Горячий чай обжёг ноги, а десятки осколков разлетелись по кухне. Минхо застыл. Это была кружка, купленная им для Сынмина. «Думаю, эта кружка тебе подходит. Нравится?». Видно, что не особо. Глаза судорожно забегали и Минхо озарило. Взгляды. Они всегда были хищными, голодными. Сынмин не смотрел на него как на парня. Перед ним была цель. Доселе неизвестная, неприступная и оттого желанная. Осколки на полу вдруг перестали быть чем-то важным. Важность имела собственная глупость. Слепота. Резко вспомнился Чанбин на заре их дружбы. Внешне сильный, но хрупкий и ранимый. Как чашка. Разбить его не составило труда, к тому же его бывший знал, куда бить. Чанбин показал. Минхо тоже показал. Выставил напоказ все тайны, сокровенные желания. Поделился слабостью, ведь глаза напротив отчаянно твердили «Доверься». Сынмин медленно, до невообразимого хладнокровно заменял детали Минхо по одной. Сынмин собирал конструктор. Сначала это были безобидные интересы. Научные статьи, вырезки из журналов. Коллекция забавных брелоков с котами. Фильмы и музыка. Что-то, что со временем меняется само по себе. «Зачем тебе эти брелоки? Это же по-детски». После Сынмин убрал танцы и песни. В голову Минхо посадили зерно сомнения. А вдруг, друзья с ним общаются только из-за того, что Ли помогает с песнями? И если так, то друзья ли это? «Твои друзья-музыканты просто используют тебя». Подмене подлежали даже вкусовые предпочтения. Минхо искренне начал верить, что ему нравится черничный латте, хоть в глубине души он и воротил нос. Чернику он с детства не любил и не потреблял ни в каком виде, пусть даже это химозный и почти безвкусный сироп. «Вот, попробуй. Уверен, это лучше горького американо». Рядом с всепоглощающей болью, которая со дня расставания маячит где-то на периферии, тихо заскулила злость. Она отчаянно пыталась вырваться, обрести голос. Открыть наконец глаза. Минхо убрал осколки и насухо протёр пол. Глубокое размеренное дыхание не приносило покоя и он тихо заскулил. Руки уперлись в кухонную столешницу, сильно дрожа. Минхо запутался. Ураган чувств не давал сосредоточиться. Боль, обида, злость. Жалость к себе, непонятно на кого обращённая ненависть. Резкий крик разнёсся по квартире, отражаясь от стен и возвращаясь обратно. Все невысказанные слова, все непрожитые эмоции ледяной лавиной обрушились на беззащитного Минхо. Спрятаться было негде. Просить помощи не у кого. Рухнув на пол, Минхо обхватил голову руками, до боли сжимая волосы. Раскачиваясь взад-вперед, пытался совладать с собой. Вернуть контроль, хоть и призрачный. Грудь сдавило мёртвой хваткой, лишив возможности сделать вдох. Сотрясаясь в беззвучном рыдании, хотелось лишь одного — закричать. Со всех сил, срывая голос, вытесняя всё плохое, что оставил после себя Сынмин. Судорожно пытаясь сделать вдох, Минхо лихорадочно искал, на что опереться. Сил хватило только на то, чтоб придвинуться к кухонной тумбе. Ручка упиралась в затылок, но Минхо не отодвигался. Прижимался сильнее, надеясь на отрезвление физической болью. Дыхание постепенно выравнивалось и парень опустошённо уставился вперёд. Руки безвольно упали на пол, а тело словно наполнили ватой. Минхо не чувствовал его. Он вообще ничего не чувствовал. Вся боль, вся ненависть вдруг просто… Испарились. Лишь тихо скулящая злость сидела где-то рядом. Минхо медленно поднялся, опираясь на столешницу. С верхней полки в мусорку полетела кружка. Минхо не помнил, откуда она, но точно знал — она связана с Сынмином. Выйдя в гостиную, Ли упёрся взглядом в этажёрку. Он не любил комнатные цветы. И этажёрка ему не нравилась. Но он поливал эти цветы, обрезал пожухлые листики, ухаживал так тщательно, как умел. Как научили. Посмотрев на них еще немного, Минхо уходит на кухню, возвращаясь с мусорным мешком. Горшки первыми отправляются в мусор. Туда же летят пластины, купленные и повешенные Сынмином, нелепая маленькая подушка, которая только и делала, что мозолила глаза пёстрым принтом. Вся та мелочь, что не забрал Сынмин с собой, выкидывалась. Дойдя до спальни, Минхо посмотрел на фото, оставленное им самим на прикроватной тумбочке. Мешок приземлился на пол, а парень медленно опустился на кровать, беря в руки рамку. Улыбающийся Сынмин больше не вызывал всепоглощающей тоски, но было как-то тревожно. Не понимая природы этой тревоги и не имея желания разбираться здесь и сейчас, Минхо выкидывает фото. Хотелось разбить, но он уже взрослый мужчина, а не мелочный подросток. Разбитой кружки достаточно. На часах 05:05. В статье по нумерологии, на которую Минхо однажды случайно наткнулся, говорилось, что это к переменам и чему-то светлому. Почему-то в это хотелось верить. Дождь за окном стих и рука тянется открыть окно. Прохладный утренний воздух пахнет свежестью, зарываясь и проникая в легкие. Минхо облегчённо выдыхает, сжимая подоконник руками. Ощущение, будто он сбросил оковы, сковавшие тело, растекается теплом по венам, окутывая с головы до ног. Минхо запрокидывает голову и прикрывает глаза. Впервые за долгие девять месяцев ему так легко. Хочется поделиться своей радостью с друзьями и, откопав далеко спрятанный блокнот, он пишет. Слова неконтролируемо выливаются на бумагу и бег ручки отзывается в сердце забытым огнем. Нескончаемый поток чувств и пережитых эмоций находит своё место в строках, хорошо сложённых, где каждое слово наполнено глубоким смыслом. Отрывая от сердца всё то потаенное, чего не знал Чан, а до сегодняшнего дня сокрытое и от Минхо, он чувствует некую завершённость. Наутро он надеется встретиться с Джисоном, если удастся застать его в студии. Вспоминая песни младшего и прокручивая в голове ту, что ребята недавно закончили, Минхо уверен, что он поймет мысли Ли. И тому не придётся проговаривать это вслух. Без сна, наспех собравшись, к девяти утра Минхо доезжает до студии. По дороге берет два айс-американо, надеясь, что Джисон его пьёт. Дверь оказывается не заперта. На диванчике, подперев голову рукой, спал Джисон. Минхо растерялся. Тревожить младшего не хотелось, но ведь он уже пришёл. Подставка со стаканчиками приземлилась на рабочий стол, а сумка прилетела на диван. Младший поёрзал, но никак не отреагировал на шум. Аккуратно приблизившись, Минхо потыкал пальцем в плечо. Реакции не было. Тогда он принялся тормошить сильнее, надеясь вырвать парня из крепкой хватки сна. Джисон что-то бормотал под нос, потихоньку просыпаясь. Выглядел он помято, будто заснул только-только. Протерев сонные глаза, Хан наконец взглянул на нарушителя своего покоя. — О, Минхо. Утречка. — Доброе. Побеспокоил? — со слабой ухмылкой поинтересовался Ли. — Нет, что ты. Я тут просто… Сидел? Да, пожалуй, — Джисон потянулся и начал расхаживаться по комнате. Минхо занял нагретое место. — Я тут кое-что написал. Хотел, чтобы ты оценил. Твои песни были довольно проникновенны и я подумал, что тебе нужно это увидеть, — Минхо протягивает блокнот и Джисон не раздумывая его принимает. Лицо, до этого сонное, приобрело выражение профессиональной серьёзности. То, с какой сосредоточенностью и вдумчивостью читал Джисон, заставляет Минхо стушеваться. Вдруг ошибся? Вдруг это того не стоило? А может… — Минхо… Это потрясающе. Рад, что ты наконец решил выговориться и признаться во всем самому себе, — Джисон тянет блокнот обратно и сталкивается с потрясенным взглядом. — Что? — тихо спрашивает Ли. Джисон даже не слышит вопроса, читает по губам. — Ты… Ты знал? Чан рассказал? Минхо испуган. Он теряется и не знает, как ему реагировать на внезапную новость. Джисон смотрит открыто, в глаза. Он не выглядит потерянным, не выглядит сбитым с толку. Садится в кресло, складывая руки в замок. Единственное, что читается в глазах младшего, это незнание, как правильно истолковать свои мысли. Сам же Джисон излучает спокойствие. — Да… Мы все знали. И это было самое дерьмовое чувство в жизни каждого, если честно. Видеть, как он тебя уничтожает, и не знать, как помочь, не сломав тебя окончательно было… Невыносимо. Чанбин десятки раз порывался спасать, но, не смотря на похожий опыт, ты бы его не послушал. Никого из них. А я вообще посторонний и не имел право вмешиваться. Собственно, не имею и сейчас, хоть мы и хорошо общаемся, — Джисон поймал взгляд старшего, который тот упорно прятал. В глазах Минхо плещется тревога, наполняя их слезами. Взгляд Хана призывает успокоиться, говорит, что ничего страшного или постыдного здесь нет. Джисон, не подозревая того, держит якорем бушующую душу. Заземляет. Открытый, непоколебимый. Минхо видит в уверенном взгляде себя. Того себя, который прогнулся. Сломался и оказался выброшен, как непригодная игрушка. Ли держит зрительный контакт, напитываясь умиротворением. Его использовали. Над ним надругались. Осквернили душу, истоптали сердце, предали доверие. Но это прошло. Уже случилось и нечего цепляться за боль, сдирая в кровь ладони. Пора отпустить. Взгляд опускается на ладони, теребящие край рубашки. Слов не находится, но тишина и не давит. Она даёт пространство для полёта мыслей. В последнее время Минхо слишком много думал. Собирал по крупицам истину, откапывая на затворках памяти. Джисон прав. Минхо не послушал бы Чанбина. Он и Чана-то не слушал. Никто из друзей не достучался бы до Минхо. Но они сделали больше. Помогали открывать глаза. По чуть-чуть, чтобы не навредить. Словно слепому котенку, который не может взглянуть на мир самостоятельно. От осознания, что его не бросали, а мягко поддерживали, стало тепло. Вина за долгое игнорирование безмолвной помощи подкралась сзади, но Джисон выдернул Минхо из лап бесплотного чувства. — Не хочешь записать одну из своих песен? Поработаем немного над мотивом и ты споёшь. — Да. Мне нравится. К обеду на студию врываются Чан и Чанбин. Со, увидев поющего Минхо за стеклом, радостно дёргает друга за рукав. А тот не может отвести взгляд. Он наконец вернулся. Его друг здесь, со своим текстом, со своими идеями. Поёт, как прежде. Высказывает замечания Джисону. Хан, зная, что Минхо не видит присутствующих через стекло, довольно улыбается парням. Им хочется задать десятки, сотни вопросов. Но озвученным остается лишь: — Помощь нужна?