Руины сердца и разума

      К обеду двумя днями позднее они вернулись в особняк на улице Мимоз. Утром от пьяного все эти дни подряд Рокэ Алвы не осталось и следа. Казалось, не пивший Ричард на его фоне выглядел пьяным. Ворон был свеж, во всём чёрном, мягкие на вид кудри спадали на плечи, глаза светились дерзостью и хорошим настроением. Дик поймал себя на мысли, что смотрит на эра слишком долго, и отвернулся. В груди скрутился тугой узел вины и стыда, что он позволяет себе восхищаться Алвой. И почему по приезде Ричарда это начало волновать?       Рокэ вызвал Ричарда на ужин, чем крайне удивил оруженосца — обычно они не ужинали вместе. Стол был весь в блюдах, закусках и даже десертах. Алва уже сидел и наслаждался своим бокалом вина, Дик уселся напротив, положил себе кусок мяса, не поднимая головы на монсеньора.       — Не прибедняйтесь, Ричард, берите больше, — усмехнулся Рокэ. — Вы не ели с завтрака.       Откуда он знает, кошки его подери? Ричард укусил куриную ножку и жевал, глядя прямиком в синие глаза.       — Откуда вы знаете? — закончив жевать, остро спросил Дик.       — Быть может оттуда, что мы вернулись сюда к обеду, а вы не соизволили спуститься и не требовали еды в комнату.       — Я волен есть столько, сколько захочу и когда захочу.       — Ешьте, Ричард. Или не ешьте. — Рокэ сделал глоток вина. — Можете даже отощать после войны, потом захворать и умереть.       — Да даже если и умру, вам-то какое дело?! — Дик вскочил из-за стола, с жутким скрипом отодвигая стул. — Я никогда не поверю в то, что вы рады жить со мной под одной крышей!       — И правильно сделаете, — что-то в лице Алвы переменилось, но Ричард не смог понять, что именно. Он ощущал лишь былую злобу и раздражение, которые имели место быть между ними постоянно до Варасты.       Почему-то страшно захотелось плакать, в последний раз такой прилив эмоций был у Ричарда дома рядом с матушкой. Как назло Рокэ на него даже не смотрел — его взгляд был устремлён в бокал, который он увлечённо покачивал. Ужасающая мысль ошпарила Дика кипятком:       «Нигде мне не рады и никому я не нужен в полной мере».       Он молча и тихо вышел из столовой и, дойдя до своей комнаты, заперся в ней. Ричард сел за стол и открыл дневник — то место, где он может говорить, что угодно, не боясь гнева матери, насмешек эра или утрированной тревоги Штанцлера.       «Почему было так хорошо там, в лагере, в палатке? Почему казалось, что взаимоотношения теплеют? Почему думалось, что наконец-то эр принял моё существование?! Может во всём виноват этот кошкин вылизанный особняк? Может он делает монсеньора таким бездушным? А может это я погорячился в ответе на его вопрос? Может он проявил беспокойство обо мне, а я так вспылил? Хотя нет, он же сказал "правильно сделаете"… Леворукий его разберёт! Как я вообще мог быть таким легкомысленным, как мог с такой наивностью восхищаться им — человеком, которого наказывает остерегаться Штанцлер, человеком, который явно ненавидит меня, человеком, который… который убил моего отца! Леворукий, да я совсем позабыл о нём! Предатель! И во всём виноват Ворон, он…» — Дик швырнул дневник в стену и поджал губы.       Затем резко встал и стремительно подошёл к дневнику. Присел на корточки, поднял его и открыл страницу с последней записью. Пробежался глазами по строчкам и, вкладывая всю имеющуюся злость, вырвал лист, разрывая его на мелкие кусочки. Никакого Рокэ Алвы больше в его голове.       Заснуть Дик не мог очень долго — постоянно ворочался, было то жарко, то холодно. А потом вдруг стало ярко и тепло. Нос щекотал аромат травы, а по тонкой рубашке бегали солнечные зайчики. Летний Надор — Ричард сразу узнал. Шуршание травы заставило его обернуться. К нему шёл отец, мягко улыбаясь, а в глазах его отражалась любовь, гордость, радость. Вот отец подошёл совсем близко, потрепал сына по плечу и рассмеялся. Он смеялся, задрав голову к небу, смеялся раскатисто и громко. Так, что у Дика звенело и шумело в ушах. Рука сдавила плечо Ричарда так сильно, что послышался хруст кости. Ласковое солнце, нежный лес и мягкая трава в один миг превратились в обволакивающую тьму. Жидкая, вязкая темнота поглощала Дика и отца. Ноги тонули в слизи, а отец всё смеялся, по его шее расходились чёрные жилки. В нос Ричарду ударил запах мертвечины, гнили и гари. Желудок стянулся тугим узлом, в горле встал ком, а рот словно наполнился всей этой чернющей жижей. Отец больше не смеялся, он смотрел на сына с оскалом. Теперь его руки лежали уже на обоих плечах и трясли Ричарда из стороны в сторону. Жижа была уже по бёдра.       — Ты! — взревел отец не своим голосом. — Ты! Забыл, как он убил меня? Забыл и полюбил врага?!       С каждым словом лицо отца покрывалось чёрными венами, а глаза наливались кровью.       — Он тебя обвёл вокруг пальца, а ты влюбился, как трактирная шлюха! — голос искажался, становясь то утробным, то писклявым. — Никакой ты больше не Окделл, ты — предатель! Жалкий, нелепый, глупый, наивный! Не сын ты мне, Ричард, да и не человек ты вовсе — Вороново отродье!       Отец засмеялся, и смех этот был скрипучим, оглушающим, мерзким. Жижа дошла до подбородка, приближаясь ко рту. Дик не знал, что делать, как заставить отца замолчать и выбраться из черноты. Руки на плечах надавили, опуская Ричарда глубже, жижа просачивалась в рот и нос, заставляя захлебываться. Гадкие звуки заполонили пространство, пока отец продолжал убивать собственного сына.       Внезапно воздух появился снова — Дик вскочил с кровати. Он чувствовал, как по всему телу стекает пот, будто его мучила лихорадка. Не задумываясь, он вышел из комнаты. Сейчас его преследовала лишь одна цель.       Ричард не знал, который сейчас час, то ли ночь, то ли раннее утро, но он всё равно надеялся застать монсеньора в кабинете. А если же его там не будет, он подождёт, ничего страшного. Страшно должно быть Рокэ. Дик распахнул дверь, и — о, чудо — Алва был там!       — Монсеньор, я собираюсь задать вам вопрос, только до того не перебивайте меня! — Ричард грозно уставился на Алву, который откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. На его лице красовалась ухмылка, а бровь была выгнута в немом вопросе. — Вы научили меня приёму, которым вы убили моего отца, но этого мало! Эр Рокэ, расскажите мне о дуэли от и до. Я хочу знать всё об этом бесчестии!        — Ричард, вы абсолютно наглы. — Рокэ холодно обвел взглядом своего оруженосца, который предстал перед ним в ненадлежащем виде. — Бесчестие — это то, в каком виде вы ко мне заявились, а дуэль была кристально честна. Она была на линии. Вы это хотели услышать или мне нужно что-то добавить?        — Но…        — Идите спать, юноша. Если вы хотели подтверждение, что я монстр — найдите его во снах.       И Дик ушел. Молча, ничего больше не спрашивая, не злясь, не устраивая словесные перепалки. То, как спокойно и открыто Алва заявил о дуэли, заставило Ричарда поверить в отсутствие бесчестия. Всё, что говорил Штанцлер, сейчас казалось чушью, ложью, ерундой. Дик понял, что старик никогда не упоминал ничего, кроме «бесчестие!» и «заколол!». Выходит, кровный враг вовсе не враг?.. А может, отец во сне был прав? Может Рокэ просто обвёл его вокруг пальца? Но ведь Ричард не шлюха и не влюбился он совсем! Как такое может быть — влюбиться в собственного монсеньора? Или может?..       Зайдя в свою тёмную комнату, Ричард осел на пол, понимая, что если всё-таки верить Алве, то он точно прав в одном — дуэль была честной… И если это так, то от этого было ещё дурнее. Ричарда замутило, хотелось сбежать от Алвы, но ещё больше хотелось остаться. Его отцу просто не повезло, фатально не повезло… он думал, что Ворон просто заколол его тем самым приёмом, но оказалось, что это была самая что ни на есть честная дуэль.       Почему-то Дик ощутил облегчение. Неужели он правда боялся, что Рокэ окажется настоящим монстром и подлецом? Леворукий… неужто отец из сна прав? Смех пробил его. Он всё смеялся и смеялся, казалось, что вот-вот появится чёрная жижа. Глаза начали наполняться слезами — лучше бы его отправились обратно в Надор после Лаик. Ричард уже задыхался от истерики. «С Алвой невозможно бороться».