Ca(th)arsis

      Север, вольно раскинув бёдра, уже устроился в баре. Он выбрал столик в углу, с которого открывался вид на полупустой танцпол, ведь основная масса посетителей наверняка ещё томилась в душных аудиториях или офисах, а может просто шлялась по майским улицам, наслаждаясь медовым солнцем перед закатом.       Бармен вяло переливает напитки из одной бутылки в другую, протирает и без того блестящие стопки и бокалы, совершая что-то совершенно нелогичное, — сонный юноша просто создаёт видимость работы.       Чонгук нервно пробегается ногтями по рельефной коже запястий, сейчас ничем не скрытой — обтягивающая футболка едва прикрывает его плечи.       День выдался особенно жарким, несмотря на позднее пробуждение Чона. В шесть вечера градусы уверенно подскакивают выше отметки в двадцать пять. Май в этом году особенно сладкий и тёплый.       И этот сладкий ветер нёсет в себе не только улыбку и приятную усталость в теле, Чонгуку он приносит полную неожиданность и тревогу, ставя на пороге чего-то совершенно нового. Он чувствует себя героем наиглупейшего американского сериала о подростках, заканчивающих школу и жаждущих лета с его невероятными приключениями. Только вот Север не жаждет, он балансирует между «не смей» и «попробуй», неумело заваливаясь то на одну сторону, то на другую. Золотой середины не существует.       Золотом его жизни уверенно становится юноша, носящий атласные рубашки и брюки, безостановочно поправляющий свои волосы, пьяняще улыбающийся сердцевидными губами. Господи, как же Тэхён красив. Руки Чонгука порой вот-вот намеревались ослушаться хозяина и вцепиться варварскими пальцами в эту осиную талию, прижать ближе, вдавливая поясницу и впиться в него, в губы, в шею, в бёдра…       — Опять без опозданий, как по расписанию, — появляется будто мысли Чонгука считывает, проникая в сознание.       Уже проник.       — Ты уже здесь, — шоколадные радужки лениво ползут вверх, оценивая юношу.       Растрёпанная чёрная копна волнистых прядей, бежево-молочная рубашка, закатанная по локти и заправленная в струящиеся шоколадные брюки. Неотразим в своей лёгкости. А эти тонкие цепочки, змеями петляющие его шею, и золотистые нити браслетов с красными фенечками. Чудесен, совершенно чудесен.       — Засмотрелся? — плывёт в этом своём лисьем оскале, облокачиваясь ладонями на стол прямо перед Севером.       — Ты пришёл раньше нужного, пытаюсь понять, действительность ли это или меня дурманит, — дурманит, определённо.       Север дурманит Тэхён.       — Ты не ответил на вопрос, — хмурит тёмные брови, но тут же возвращает привычное выражение лица, не желая видеть морщины на своём лбу.       — Он риторический, — Север совершенно не уверен в том, что обязан отчитываться Тэхёну.       Да, засмотрелся.       — Признайся, тебе нравится, когда я прихожу, Север, — нагло, бесцеремонно и без единой тени сомнения.       — Ты очень себя переоцениваешь, — чуть клонит голову вбок, лениво уводя взгляд.       Любимым не лгут? Любимым доверяют своё сердце, душу и голову? Чонгук не врал никому, кроме своего любимого. Врал ему в попытке остановить эту стремительную и сокрушающую всё лавину, чтобы она не захлестнула их, погубив юные неокрепшие сердца. Справлялся он, по крайней мере, всё хуже.       — Может, это ты меня недооцениваешь? — янтарные бездны не уводит, впиваясь в Севера ими.       Мужчина смотрит в ответ, не отводит глубоко-шоколадных глаз, нанизывает каждый атом существования Тэхёна на ниточку, создавая себе ожерелье из них. Он вновь облизывает его бёдра, обтянутые брюками, хрупкую талию, острые линии ключиц, давая себе время на ответ. Секунды тикают в висках острой иглой. Тук-один, тук-два, тук-три…       — Почему ты так настойчив? — наконец срывается с губ.       — Почему ты так скрытен? — плывёт в ухмылке, парируя.       — Я не скрытен, но не предпочитаю раздавать себя по кусочкам первому встречному, — выдыхает, касаясь запястий — нервничает. Уже начал по крупице отдавать себя Тэхёну. Чёртовы его сердцевидные губы и янтарные миндалины глаз.       — Ого, — прикладывает ладони к сердцу, театрально изображая обиду, но внутри неприятным ядом что-то копошилось в самом сердце. — Для тебя я всё ещё всего лишь «первый встречный»? После «Юга», после стольких встреч и переписок?       — После стольких попыток обладать тем, что тебе не принадлежит, — отрезает, всё ещё равнодушно смотря сквозь Тэхёна, пока внутри пылало.       Ким явно не «первый встречный» и даже не просто знакомый.       — Имя — не собственность.       — Для меня это так.       Тэхён недовольно дёргает уголком верхней губы, опускаясь на диван рядом с Севером. Он расправляет ладонями ткань брюк и вертит на запястье красную фенечку и тонкие браслеты, невольно красуясь перед мужчиной.       Север не сдастся. Ким прекрасно это понял. Глупым флиртом и красивыми глазками ему не удастся расколоть эту броню, под которой явно скрывается что-то слишком нежное и беззащитное. Что-то, что не Север.       — М… — двигается чуть ближе к мужчине. — Давай иначе. Я задам тебе три вопроса. Ты отвечаешь, как хочешь. Никаких имён или попыток залезть в душу. Просто не о Севере.       — А если я откажусь? — в глазах едва заметно сверкает интерес.       Он не откажется. Он не отказался ещё с той секунды, когда позволил начаться их переписке, когда позволил тонким пальцам держать свои руки, когда обозначил его своим Югом не на словах, а во всей своей сути.       Страшно не жить без любви, не любить. Страшно вкусить её слепым и наивным ребёнком, а потом терять, терять, терять… В бесконечности и пространстве, пока она расщепляет тебя на останки, а ты, нагой скелет, стоишь на добровольной казни, пока пламя лижет ноги, а палач — чёртова любовь — нарочно медленно ведёт клинком по артерии.       — Тогда я уйду и не потревожу тебя больше, — виновато терроризирует пол глазами.       — Лжёшь.       — Да.       — Задавай уже, — сипло выдыхает со смешком.       — Хорошо… Первое. Тебе нравится, когда я с тобой флиртую? — вглядывается в чужое лицо, вычитывая эмоции.       Эти вопросы он задавал не ради устного ответа Севера, а ради попытки понять эмоциональные всплески в его глазах. Тэхён надеялся прочесть истину в чёрных зрачках и шоколадной радужке тяжёлого взгляда, научиться говорить глазами, как мужчина делал это с Чимином, но придумать для них собственный язык. Язык противоположных полюсов, что с бешеной силой тянутся друг к другу.       — Нет, — скупой взгляд и ложь, одна из первых в жизни, но такая постоянная в его существовании с Тэхёном, ради их безопасности.       — Теперь ты врёшь, — он неосознанно по-детски хмурится.       Север находит это очаровательным, отчего сердце щемит. Лучше бы у него была межрёберная невралгия, чем Ким Тэхён. Это очарование: надутые губы, хмурые брови, чуть пухлые щёки. Его насупленное лицо было таким прекрасным в своей искренности и эмоциональности, не прикрытое игрой и флиртом, этой ежедневной маской безучастия, что Северу внезапно хотелось разгладить пальцами морщинки на его лбу, поцеловать кончик носа и родинку на нём, лишь бы его мальчик не дулся или дулся без остановки. Нет, не его. Не его мальчик. Просто Ким Тэхён.       — Ты сказал, я отвечаю, что хочу, я ответил. Всё честно.       — Хорошо-хорошо, — цокает, и его лицо сменяется этой ехидной улыбкой.       И она тоже была хороша. Север начинал ненавидеть Тэхёна. Каждая его эмоция была окрашена какой-то совершенной искренностью и красотой, чарующей. Чертовски обаятельный Ким пустил корни в Чонгука. Безэмоциональный Север и его искрящийся Юг. Нет, это не про них. Не его Тэхён. Не нужно Тэхёну это.       — Почему иногда, даже когда совсем душно, ты всё равно носишь длинный рукав? Тебе не жарко? — Тэхён подозревал ответ на этот вопрос, но всё равно решил вскрыть старые раны.       Север чуть морщится, хватая себя за руки, автоматически стараясь прикрыть ответ на этот вопрос, написанный его телом. Порой он, давясь спёртым воздухом, действительно оставался в одежде с длинным рукавом, потому что порой ненависть к себе подступает таким отвратительным комом в горле, что сдерживаться невозможно. Он не стеснялся порезов, не стеснялся себя, но порой на мозги так давили причины этих полос, что хотелось скрыть всё: и причину, и действо, и последствия.       — Мне не холодно — это другое, — он скучающе подзывает официанта, заказывая виски, сырную тарелку с мёдом, черешню и вино.       Тэхён успевает лишь открыть рот. Чёрт, Север запомнил всё это. Запомнил, что Ким любит, что пьёт. Интересно, он знает, что ещё Тэхён обожает загадочных накачанных мужчин, рисующих эскизы ночами и выгуливающих кошечку на поводке.       — Ага… — его ответ скомканный, а что ещё можно выдавить из себя в ответ на этот ребус?       — Ты всегда ешь эту дрянь? — чуть хмурится, скучающе подпирая ладонью щёку.       — Почему же это дрянь? — складывает руки на груди, выражая всё своё недовольство. — Это же очень вкусно, разные вкусы сочетаются в один общий. Солёный, пряный или сливочный сыр и сладкий мёд… Звучит очень даже вкусно.       — Потому что сочетать несочетаемое и запивать это вином — извращенство, — хмурится, принимая от подошедшего официанта виски и вино.       — Север, ты просто боишься пробовать новое, — цокает недовольно, тут же делая глоток густой вишнёвой жидкости. — Кстати, коктейли должен был заказывать я.       — Ещё одну порцию этой дерьмовой маргариты я не выдержу.       — Ты же любишь острое, разве нет? — хмыкает разочарованно. Как жаль, он был уверен, что та маргарита скрасила их вечерок. Зато она подогрела их к ночной переписке.       — Нам стоит общаться поменьше, ты начинаешь замечать какие-то ненужные детали, — он не сможет.       Уже не сможет общаться меньше, уже не может отказать себе в собственной пытке.       — Я? — вскидывает руки, искренне смеясь. — Не ты ли, не спрашивая меня, сейчас заказал абсолютно всё, что я ем? Это ты, Север, очень много подмечаешь, но постоянно молчишь и живёшь в этом своём мирке.       Это правда. Север видел многое, но говорил об этом редко. Стоит ли вспоминать о Тэхёне? Конечно, Север помнит, что он любит, что пьёт, что ест, что надевает. Помнит, что независимо от одежды, на запястье Кима всегда красовалась красная фенечка и тонкий золотой браслет. Эти два украшения разбавлялись уже другими, новыми, вплетающимися в сочетание. Романтично? Страшно.       Страшно так влюбляться, понимать ориентиры чужого человека и принимать их в свою жизнь. Страшно так впускать кого-то в своё нутро. Страшно думать о возможном начале, которое ты всеми силами пытаешься отложить. Страшно быть Севером, когда твой Юг появляется на горизонте и стрелка компаса сходит с ума.       — Всё возможно. Только вот, ты почти месяц заказываешь одно и то же, тяжело не заметить, не обольщайся, — фыркает на него, с лёгкой улыбкой забирая черешню прямо из рук официанта, пока перед Тэхёном опускается тарелка с его любимой нарезкой и мёдом.       — Ты всё равно заметил. Это главное, — плывёт в довольной улыбке.       — Это не делает из меня очень участливого или заинтересованного человека.       Зачем вновь лжёшь, Север? Мама бы была очень расстроена, что её прекрасный мальчик столько врёт. Если интересуешься, интересуйся, ныряй без остатка, позволь любви поглотить себя всего, но ты лишь мочишь стопы, подбегая к кромке воды, а потом с детским визгом убегаешь от прилива.       Север действительно заинтересован. Признаться в этом самому себе тяжелее, чем постороннему человеку. Признать, что теперь хочешь жить не только для себя, но и впускать к себе кого-то ещё. Отворить дверь в этот давно запертый и ветхий домик под названием «душа».       — Да ну. Кстати, я всё ещё не задал третий вопрос, — довольно облизывает сладкие медовые губы.       — Удивляй, — равнодушно жмёт плечами.       — Если бы… — сердцевидные губы почти скользят по уху Севера, — я поцеловал тебя прямо сейчас, ты бы оттолкнул меня?       Удивил, сука. Зрачки Севера мгновенно расширяются, заливая радужку чернотой. Он не отвечает, зависая в этом подвешенном состоянии. В висках гулко стучит, а уши закладывает. Он касается запястий, чтобы вернуть связь с миром, но сердце продолжает сходить с ума, пытаясь сломать его рёбра.       — Спасибо, — мурлычет на ухо.       — За что? — Север знает, что ответил своими дикими глазами, что слова даже не требовались, а мурчащий голосок на ухо добивает.       — За ответ, — невинно так, хлопая ресницами, — свидимся, Север.       И он растворяется, оставив после себя лишь остатки вина в бокале и почти нетронутую сырную тарелку. Тэхён был бы счастлив доесть лакомство, вот только сдержать себя после такого красноречивого молчания тяжело, а спугнуть Севера поцелуем и излишним флиртом ой как не хочется.       У Чонгука перед глазами вспышки. Миндалевидные глаза, сверкающие янтарём, губы в форме сердца, родинки. Тысячи родинок, как звёздная карта на теле. Тонкие изящные пальцы, с наслаждением хватающие сыр и окунающие его в мёд. Чонгук бы схватил эти руки в тягучей патоке и толкнул бы меж губ, облизывал бы, наслаждался соком, стирая грань между эстетикой и пошлостью.       Его голова, разум и фантазия издеваются над ним самим. Он не хочет Тэхёна рядом, нет, он дуреет от желания и одной мысли об их близости. Он нервно ведёт ладонью по лицу, хватая губами всё новые ягоды черешни и сплёвывая косточки в бокал Кима, превращает содержимое в кровавое месиво. Такое же, как его мозг при одной лишь мысли о юноше.       Он так хочет целовать его до удушья, сжимать в своих руках, пускай Тэхён держится, Чонгук не уронит. Себя убьёт, если позволит любимому упасть и получить хоть единый шрам. Хочет заботиться и беречь, но и хочет разрушить своим необузданным желанием.       Чонгук оставляет под бокалом с почти нетронутым виски оплату одной купюрой с чаевыми и быстрым шагом удаляется, до боли сжимая неполноценную кожу запястий. Рубцы горят, голову кружит, мужчина теряет грань между возбуждением и панической атакой.       Низ живота до жути приятно сводит, а на просторных штанах виднеется выпуклость, пульсируя, но пульсируют и его виски. Боится. До ужаса боится таких мыслей о Тэхёне, возбуждается и тревожится одновременно, с ума сходя.       — Тэ… — срывается с искусанных губ, которые он сразу же затыкает сигаретой, быстро закуривая.       Курить при возможной панической атаке — безмозглость. Курить, растягивая на губах возбуждение — высшая точка наслаждения. Вот Чонгук и тонет в своей недальновидности и похоти.       Такси появляется быстро, даже слишком, он тушит наполовину скуренный бычок, швыряя в мусорку — промахивается. Бесится, как ребёнок. Чонгук в целом уяснил, что с Тэхёном он становится каким-то неразвитым существом, не способным определять собственные эмоции, а просто выдающим их без остановки за чистую монету. Ребёнок.       Тэхён обнажает в нём что-то детское, что-то уже забытое, сдирает эту корку взрослости. Казалось, её носят все. Сам Тэхён не исключение. Север же оголяется рядом с ним. Чёрт, оголение… нагой. Да, он бы с радостью показал бы Киму все прелести своего обнажённого мира.       Показал бы сильное тело, крепкий торс, грубое возбуждение, жилистые бёдра, твёрдую спину, с порой забитыми плечами. Показал бы, как глубоко и резко умеет двигать бёдрами, выбивая стоны.       Показал бы и свою голую душу… Плачущую, нежную, любящую плюшевые игрушки, Ккёми, хот-доги в парке развлечений и маму… Он бы так хотел познакомить Тэхёна с мамой… Не скоро, не сейчас, но в ближайшее время он обязательно познакомит их, обязательно, обязательно.       Возбуждение исчезает, оставляет за собой лишь едкий след стыда и отвращения. Чон вжимается в кожаное сиденье, нервно грызя нижнюю губу и устремляя взгляд в окно. За ним проносятся здания, люди, деревья, остановки. Так много всего и по сути ничего особенного.       Чонгука ведёт от происходящего, тошнит. Косточка застревает в горле, простреливает неприятно, зудит, а выплюнуть её невозможно. Он в полубредовом состоянии плетётся к знакомой уютной кафешке.       — Хо! Воды, — хрипит, вцепляясь в витрину. Выглядит ужасно, будто восставший мертвец, карабкающийся на стойку.       — О Сев… Чёртов ужас, — глаза рыжего парня расширяются и он буквально прыгает через витрину, хватая грузное тело на руки. — Ты чего? Как тебя угораздило?       Хосок, конечно, слышал о его панических атаках, даже если бы не слышал, догадался бы по шрамам, но сегодня он видел это вживую впервые. Он с силой усаживает Севера на диванчик в пустующей кофейне.       Удивительно пусто, Чонгуку порой кажется, что это место всё ещё не закрылось, потому что он его содержит на свои кровные. Кафе реально уютное и бариста миловидный, но основной поток здесь был утром, порой в обед, поэтому Север практически никогда не пересекался ни с кем.       — Воды… — вторит, как умалишённый, протягивая к Хосоку дрожащие ладони.       — Да-да, сейчас, — юноша в суматохе убегает в крохотную подсобку и выносит прохладную бутылочку.       Протягивает дрожащими руками воду, открывает, сам испугался до жути, ведь не ежедневное у него занятие — панические атаки предотвращать. Страшно видеть человека, болтающегося на какой-то тоненькой ниточке, которая вот-вот лопнет, и он заглотнётся в эмоциональном цунами.       — Лучше? — присаживается на корточки перед ним, получая почти незаметный кивок, — ты меня до усрачки напугал, бро. Чё у тебя стряслось?       — Не «чё», а «кто», — хрипит на него, в попытке отдышаться.       Его лёгкие полыхают так, словно он преодолел марафон.       Паническая атака, не успев начаться, отступала, постепенно давая временный покой своему сосуду. Чон вцеплялся пальцами в грудь, в попытке вырвать дряное сердце, приносящее ему только адскую боль.       — Ого. И кто же он? — Хосок вроде ухмыляется, а вроде взволнованно вскидывает брови.       — Красивый и тварь, — грызёт губу, прикладывая прохладную бутылку воды ко лбу.       — Красивая тварь, интересно, не видел в округе людей с таким именем. Что он? Какой-то придурок, да? Раз тебя так... ну, это... из-за него, — хмурится, поправляя фартук.       — Нет. Это я идиот. Законченный идиот, Хо, — пожимает плечами, роняя голову вниз.       — Не хочешь рассказать? — парень поправляет волосы и усаживается на стул перед Севером, двигаясь ближе, но получает лишь отрицательное мотание головой — Ладно, не буду допытывать. Тогда слушай, у меня такое в универе было…       — Обожаю тебя, Хо, — слабо улыбается Север.       Хосок действительно отличный человек. Он никогда не донимал, а его болтовня, хоть и была зачастую бесполезной и пустой, Севера разгружала, давала голове отдохнуть, и он в попытке быть для Хосока хорошим знакомым всё запоминал и вникал во все истории его жизни, порой сбиваясь с сумасшедшей хронологии, но иногда ему казалось, что Чон младший сам плохо помнит даты и конкретику своих рассказов, ну и пусть, главное, человек он добротный.       — Да ты чё, я тебя тоже, бро, — довольно хихикает, зная, что от Севера такое редко услышать можно, — ну короче. Я в универ приезжаю, всего пару дней скипнул, а там… Соми переспала с Уёном, а он потом отсосал Сухёну, так это не самое страшное, — он вскидывает руки, пока глаза расширяются до каких-то невероятных размеров, его глазное яблоко вот-вот лопнет. — Уён гомофобом был, а Сухён бывший Соми. То есть Соми и Уён даже не встречаются, зато перепихиваются, Уён гомофоб и отымел Сухёна, а тот ещё и бывший Соми. Это просто шоу! Они ещё и на трезвую голову всё это сделали, — Хосок задыхается в эмоциях, как будто сам участвовал в этой оргии, — и знаешь, что дальше? Она походу залетела! И непонятно от кого… и короче…       Чонгук с молчаливой полуулыбкой слушает его, изредка пропадая в свои мысли. Наверняка, пройдёт время и должно стать чуть лучше. Лучше же будет? Правда?..

𞥊 ✦

      Тэхён с ума сходит, не находя себе места. Что он натворил? Он чувствует себя мерзавцем и хитрой лисичкой одновременно. С одной стороны, наконец вывел Севера хотя бы на какие-то эмоции, значит, он жил внутри, значит внутри теплилось его несовершенное сердце. С другой же, зачем он сделал это? И так понимая, что у Севера расшатанный эмоциональный фон, решил поиграть.       Тэхёну нездоровится. Он переживает, он уже несколько дней не желает появляться в университете, решив купить себе справку, потому что надоело, потому что он в каком-то пограничном состоянии между «ещё рано» и «уже поздно», потому что хочется к Северу.       Он бесцельно перебирал ногами, исследуя квартиру уже по сотому кругу. Лениво волок тело то к холодильнику, то к туалету, то к гостиной. У него даже причины нет выйти на улицу и сделать что-то полезное для общества. Пока что он…       — Просто гниёшь, — недовольно бубнит в трубку Джин. — Так и сдохнешь в своём заточении, зато гордый.       — Я не гордый, просто скучаю по нему, хотя мы не продвинулись никуда дальше единственных получасовых посиделок в баре, — цокает, разваливаясь на полу около телефона.       Врёт. Продвинулись до аккуратных ночных нежностей, до его «Юг» и наблюдения за луной, до ласковых касаний запястий, в попытке уберечь его от самого себя.       — Что ж там за штучка, что ты за него так уцепился? Может, у него член большой? — фыркает Джин, хихикая ехидно.       — Душа и мозг в отличие от тебя. Объяснить не могу, но цепляет он.       — Может, тогда стоит хотя бы позвонить?       — Не возьмёт, он спит в такое время.       — Время три дня, — смутно доносится из трубки.       — Он встаёт в часов пять вечера, — зачем он всё это знает, чёрт.       — Ого, да у нас тут летучая мышка, ночной житель. Он реально человек-загадка, Тэ. Сохраняет имидж, — Джин начинает откровенно угорать.       — Пошёл ты, — сбрасывает, взбешённый и расстроенный.       Он действительно хотел позвонить, но что он скажет после этих игривых вопросов? Что произнесёт, услышав его голос? Захочет ли Север говорить с ним?       У Тэхёна всё существо сжимается в малюсенькую клеточку от мысли, что они с Севером могут сблизиться. От мысли, что однажды он позовёт мужчину в свои объятия по его собственному имени и будет целовать, согревая лаской и нежностью. От того, что, возможно, они будут засыпать в коконе объятий, служащем им обоим самой прочной крепостью. От вероятности, что они могут слиться в одно целое на простынях, закатывая карие глаза к потолку.       Ким, сжимаясь в комочек, лениво листает ленту социальных сетей, бессмысленно скролля. Сам не помнит, как уснул, но просыпается уже в бурой темноте квартиры. Он бредёт на кухню, льёт в себя воду прямо из графина, сглатывая неприятную кислоту.       Голову неприятно кружит, а тело внутри мелко дрожит, словно каждая мышца распадётся на части. Он хмурится, неудовлетворённо хлопая себя по щекам. Сон вырвал его из реальности на несколько часов, но тягу к человеку по ту сторону усилил. Тэ находит на полу телефон и тащит его в постель, плюхается сам и наконец нажимает на вызов, убирая телефон подальше от себя, чтобы не разочароваться в поспешном и глупом решении.       — Алло? Тэхён? Ты позвонил, что случилось? — Тэхён молчит. — Случайно набрал?       — Паршиво, — шипит в трубку, обвивая руками подушку.       — Ты звонишь жаловаться? Я не спец в утешениях, — лениво твердит. — Я работаю.       — Я звоню побыть с тобой. Можешь порисовать молча, я послушаю. Просто хочу ощущать тебя.       — Ладно, — сухо соглашается, возвращаясь к работе.       «Сначала задаёшь такие провокационные вопросы, зная, как мне тяжело, а теперь звонишь, как брошенный котёнок и хнычешь в трубку», — проносится в сознании Чонгука, но он не бросит трубку, ни за что не бросит.       — Какая она, твоя работа? — негромко спрашивает, опираясь подбородком на подушку.       Ответом становится тихий шелест бумаги и шуршание грифеля о неё. Что-то рвётся, хрипит, он комкает лист, тот с тихим ветерком летит в корзину. Карандаш снова скользит по бумаге, наверняка выводя что-то интересное.       — Сегодня рисуешь на бумаге… почему не планшет? — заинтересованно шепчет.       — Сегодня хочу чувствовать каждую линию, — также, как хочу чувствовать тебя… Вслух этого он не произнесёт.       — Что рисуешь?       — Георгины. Красные. Обычно пишу в чёрно-белых цветах, но захотелось чего-то другого, — его голос баюкает Тэхёна. — Яркие, дерзкие, с множеством лепестков. Как огонь вспыхивают, взрываются среди всего чёрно-белого… Лепестки, идеальные у основания, рваные по краям…       «Как твоя улыбка… будто каждый раз смеёшься как в последний, до слёз, как твоя глубина, которую не рассмотреть с первого раза», — вторятся в разуме Чонгука.       — Ядовито-алые, знаешь… будто они предупреждают, что ужалят, если рискну подойти ближе. Нежные, но упрямые… Георгины, они… — «они как ты», — нежные, но упрямые, — повторяется, сбивается с мыслей, думая лишь о своём георгине, но никак не о цветках, — яркие, но не кричащие. В сердцевине сладкий и дурманящий нектар, но его прячут лепестки. Они бархатные, пряно пахнут… — Тэхён впивается пальцами в подушку, сонно взмахивая ресницами.       — Се-е-евер… — нежно лепечет — …нравишься… дичайше нравишься.       Сердце Чонгука пропускает удары. Грудь волнением вздымается и колется нежно так, аккуратно. Он представляет Тэхёна, представляет его дрожащие ресницы и губы-сердце, россыпь родинок. Хочет его. Себе хочет забрать и задыхаться в нём, но любовь их будет грустна…       — Се-вер… — в уголках глаз копятся слёзы.       — Юг мой, — сдаётся на мгновение, — слушай, ты ведь просил рассказать о моей работе.       — Да… да… конечно.       — У георгинов насмешливо-гибкий стебель, кажется крепким, но на самом деле пластичный… есть шипы на стебле, они выглядят предупреждающе, но вовсе не жалятся на самом деле… Просто просят — не подходи, не навреди, — вкрадчиво рассказывает. — Пахнут они не только пряно, но и как-то рискованно, знаешь, немного дерзко…       — Ты сегодня щедр на слова, — мурлычет Ким в трубку.       — Извини, не буду разговаривать так много, не хотел докучать, — Тэхён уверен, что он хватается за запястья и испуганно чешет их.       — Господи, Север… ты такой идиот, — хрипит своим смехом.       — М?       — Не замолкай никогда, прошу.       Север правда развёрнуто и долго говорит настолько редко, что для Тэхёна это как высший дар. Он слушает этот медовый голос с сонной хрипотцой и плывёт в улыбке, обвивая конечностями подушку.       — Засыпай, Георгин, — шепчет небрежно, но Тэхён в этом голосе угадывает нотку нежности — плывёт, дуреет.       — Север, если тоже будет паршиво, ты звони. Я не прошу душу изливать, я просто буду здесь. Можем просто помолчать или… — вкрадчиво предлагает.       — …или погулять с Ккёми ночью, — с непривычной робостью продолжает.       — Конечно, я всегда здесь, — прячет румянец, хотя Север и так его не увидит.       — М… — задумчиво, но с глубинной благодарностью.       — Север, извини, что спросил это, я не должен был, — виновато выбивается с его губ. — Я идиот.       — Не будем об этом, ладно? — но Тэхён предательски слышит, как движения карандаша по бумаге срываются на бешеный темп, словно Чон пытается пропилить грифелем тонкий листок. — Что было, то было.       Чонгук до ужаса не желает портить момент. Такой хрупкий в своей нежности и осторожный в откровениях. Он сжимает в руке карандаш, готовый его вот-вот сломать в щепки, и углубляется в работу, пытаясь восстановить дыхание и перевести тему, чтобы не спровоцировать паническую атаку. Так сильно не хочет, чтобы Ким видел его слабости и уязвимые точки.       — Да, не будем. Лучше расскажи мне о луне, на которую ты смотрел той ночью или о Ккёми… Я бы с радостью послушал о тебе, но… — виновато кусает губу, — наверняка после этого не заслуживаю.       — Обо мне? — так доверчиво, словно щенок.       Чонгук рядом с Тэхёном удивительным образом превращался из породистого питбуля, готового отрывать конечности, в послушного щенка ретривера с огромными чёрными глазами.       — Да. Прошу скажи что-нибудь, даже самое незначительное. Как встаёшь по утрам, как кормишь Ккёми, как выбираешь одежду, как кушаешь… Я буду рад просто знать о тебе чуточку больше, — выдыхает в трубку.       — Знаешь. Не задавай мне больше таких вопросов, как тогда, хорошо? Я чувствую себя не лучшим образом, — тяжело выдыхает, покусывая губы нервно и поднося телефон ближе ко рту, срываясь на отчаянный шёпот. — Думаю, ты уже догадался, что у меня есть некоторые особенности психики, — смеётся так глупо и отчаянно.       Он закрывает лицо ладонями и откладывает скетчбук в сторону.       — Не то, чтобы это болезнь, не хочу считать себя больным. Скорее мой разум научился существовать и выживать там, где другим уже было бы всё равно, — Север шумно сглатывает.       Тэхён прекрасно слышит его нервозность, отчего самому становится больно.       — Иногда я чувствую запах дыма там, где его быть не может… иногда слышу звуки и вижу вспышки. А иногда я просто перестаю чувствовать, будто меня засунули под стеклянный купол. Я всё вижу, но не могу дотронуться, слышу, но слова не долетают до разума, я не могу их распознать… — Север замолкает на несколько секунд, стараясь не перегружать собственный разум. — И эти шрамы. Я не пытаюсь вызвать жалость. Жалость — отвратительно. Просто руки помнят то, что так отчаянно пытается забыть мозг. Шрамы просто попытка доказать себе, что я всё ещё способен чувствовать что-то, пока внутри одна пустота. Я боюсь проснуться и оказаться…       Чон замолкает в попытке формулировать мысли здраво и не наговорить лишнего.       — В одном ужасном дне. Боюсь потерять, что имею, хотя… ахах, что я вообще имею? Да ничего, поэтому и не хочу начинать, Тэхён. Моё имя. Когда его произносят… это так больно, словно прижигают обнажённый нерв… я ненавижу своё чёртово имя. Несмотря на это, — Тэхён слышит на том конце звонка нервные глотки какой-то жидкости, воды, наверняка, — я не прошу меня чинить и спасать. Просто иногда мне важно помнить, что сейчас — сейчас. Что я здесь, что я настоящий. Теперь ты знаешь, почему я такой, почему нелюдимый и дикий порой. Ты можешь уйти.       «Так это… ПТСР…», — мелькает в сознании Тэхёна.       Ким догадывался, что у Севера заболевание, думал о депрессии или нечто подобном, но это оказалось посттравматическое стрессовое расстройство. Тэхёну просто стоило присмотреться ближе, просто распахнуть свои глаза и заметить, что могло вызывать у мужчины флешбэки, что могло являться триггерами для него, что являлось причиной его затворничества.       Он не психиатр, не обязан выставлять диагнозы и угадывать их, но внутри обида жжёт, что он не заметил этой, казалось бы, очевидной вещи в Севере. Теперь постарается замечать, постарается делить боль его сердца со своим.       — Север, не уйду. Не уйду, — надрывисто клянётся, глотая жгуче-солёные потоки слёз.       — Я слышу, что ты плачешь.       — Моя душа болит за тебя.       — Засыпай, прошу. Я буду рядом, пока не уснёшь, — обещает, что сегодня в его силах, старается не смотреть далеко в будущее.       — Когда я проснусь, это покажется дурным сном? — с досадной усмешкой.       — Наверняка. Пусть кажется, чем угодно. Главное, что на самом деле это было реальностью.       — Спасибо за сегодня. Спокойной ночи… и постарайся не сидеть долго, хорошо?       — Не обещаю. Спасибо, что просто был здесь. Спи крепко, Юг, — едва различимо шепчет, оставляя звонок висеть.       Тэхён покрепче обнимает подушку, утыкаясь в неё носом. Он постарается подождать Севера, хотя это будет очень тяжело. Тяжело, потому что Ким уже ждал, хотя мужчина ему ничего не обещал, а говорил только о сегодняшнем дне.       Север никогда не говорил о том, что не сможет выполнить, а Ким уже ждал этого от него. Он уже жаждал засыпать в его крепких объятиях, прижимаясь к колыхающейся груди и целуя неспокойное сердце. Он уже готовился крепко держать его в реальности, когда воспоминания о чём-то далёком и неизвестном будут сжирать и пытаться поглотить его в свою тень. Он уже хотел возвращаться с пар и видеть только проснувшегося, растрёпанного и заспанного мужчину, окунаясь в его надёжные объятия. Он уже мечтал о ночных, тихих прогулках с Ккёми, что будет мяукать и наверняка увиливать от прохладной росы в траве.       Он всё ещё не знал его имени, но знал частицу его души и истории. Истории явно болезненной и слишком значимой, слишком тяжёлой даже для самого Севера. Сегодня мужчина аккуратно, взяв за руку, провёл его по тернистым и тёмным коридорам своего тяжёлого и перегруженного сознания. Сознания, полного увечий и травм, искажённого в своём понимании мира и окружающих людей. Сознания, огородившегося от всего общества ледяной крепостью.       Тэхён ненавидит и не может ждать, с трудом верит обещаниям и в следующий раз он обязательно объяснит Северу, почему так. А пока что он насытился тем, что является его Георгином, его Югом. Просто является кем-то для Севера.