Георгины цветут на могиле моей души.
28 ноября 2025 г., 12:33
Тэхён несётся сломя голову. Икры горят, а в висках неприятно отбивает пульс, сводя с ума. Он надрывисто дышит, упираясь руками в колени, когда поднимается в лифте, и сломя голову влетает в дверь, барабаня по ней ладонью.
— Юнги-хён! Это я, открой мне, это Тэхён, — хрипит, быстро вдыхая воздух, который дерёт лёгкие.
— Привет… — дверь открывает не Юнги, а какой-то рыжий парень, явно моложе.
Тэхён не хочет думать о том, кто это, он скидывает с себя лоферы и буквально проносится в квартиру. Он не был здесь ни разу, но идёт на шум, хмурясь и нервно сжимая края просторной рубашки. Пальцы дрожат, тело совсем не своё, какое-то пластилиновое и гнущееся.
Ким выдыхает и толкает дверь в комнату, кусая нижнюю губу.
— Они здесь. Тебя как зовут-то вообще? — раздаётся голос из-за спины, но Ким игнорирует.
— Север… — он стремительно преодолевает комнату и опускается на край постели, заставляя сидящих на ней Чимина и Юнги чуть раздвинуться.
Тэхён хватает бледное лицо ладонями и прислоняется лбом к чужому, не в силах сдерживаться. Ким рыдает, трясётся в агонии, испуганно смотря в глаза напротив, затянутые мутной пеленой. Слёзы капают прямо на прохладные щёки Севера, пачкая лицо мужчины.
— Север, придурок, я тебя ненавижу, — шепчет Тэхён, прижимаясь к чужому лицу.
Трётся, как котёнок, носом о чужой, сжимает его щёки пальцами, слабо потряхивая. Он вцепляется в Севера, предаваясь разрывающей сердце боли. Сердце собственное скрипит, неумело колотится, не желая функционировать.
— Север… — как сумасшедший вновь твердит.
— Так, кто ты такой? — рыжеволосый парень выгибает бровь.
— Мой… он мой, — пересохшие губы Чона слабо размыкаются. Он не говорит, а будто выдыхает этими словами, заставляя Тэхёна наплевать на все границы и упасть ему на грудь, разразившись горьким удушьем слёз.
— А зовут как? — недоумённо выгибает бровь, начиная догадываться.
— Слушай, меня позвали сюда не для того, чтобы я новых друзей заводил, ясно? — Тэхён протирает влажные глаза, оглаживая щёку лежащего под собой мужчины. — Север…
— Это Тэхён, — выдыхает Юнги, не в силах терпеть эту сцену. — Давай выйдем на кухню, я расскажу тебе подробнее.
Юнги тянет Хосока за локоть, уводя подальше от Тэхёна, что явно не в состоянии. Ким не хочет сейчас новых знакомств, не хочет объясняться, не хочет думать о ком-то кроме Севера. Он выдыхает с облегчением, когда дверь с тихим щелчком закрывается за ними, и вновь опускается ближе к Северу.
— Хён… Как это произошло? — оборачивается на Чимина, что забито сидит в углу кровати и смотрит в одну точку, смотрит совершенно сквозь пространство.
— Я… Чимин, прости, — хрипло рвётся с губ Чона.
— Не нужно, не извиняйся… Самое ироничное, Тэ, что он не хотел умирать… — Пак грустно смеётся, зарываясь пальцами в светлые пряди и оттягивая их с силой.
Этим утром.
Чонгук быстро чистит зубы, улыбается кошке, усевшейся на край раковины, и играет свободной рукой с её шёрсткой. Он быстро сплёвывает, споласкивает руки, умывает лицо и недолго смотрит на себя в зеркало. Симпатичный, свежий, несмотря на отработанную ночь. Наконец-то можно отдохнуть, рухнуть в постель, расслабиться и уснуть. Жизнь никогда не спрашивала его желаний и не сверялась с ним, правда? Сегодня ничего не изменилось. Внутри раздалось что-то… что-то щёлкнуло. Резкий, странный щелчок, словно остановка механизма, состоящего из тысячи шестерёнок. Всё, что более-менее отлаженно работало последние недели, встаёт одним разом. В ноздри бьёт запах. Сладковатый, металлический, знакомый до тошноты запах крови, смешанный с пылью. Дыхание Чонгука срывается, с ровного и медленного оно становится хриплым, прерывистым. Он жмурится, вцепляется пальцами в виски, стараясь отогнать наваждение. — Нет, не сейчас, пожалуйста… — умоляет сам себя, нервно всхлипывая. — Не надо, пожалуйста, соберись. Психика уже не советуется с ним, вступая в свои права. В уши бьют звуки — приглушённые стоны, далёкие крики, громкие хлопки и адская тишина под хрипотой остывающих тел. Тишина, которая громче любого шума. Флешбэк никогда не спрашивал и не слушал, чего хочет Чонгук. Он стремительно накатывал, как волна, как цунами, пробираясь в зудящую черепную коробку. Плитка в ванной плывёт, размазываясь из квадратного рисунка в спиральное нечто. Спираль темнеет, расплываясь в образах другого помещения — серого, тёмного, пыльного, заваленного обломками. Чонгук кричит, чувствуя тяжесть в груди, пропадающее тепло чужого тела, прижимающего его к полу. Он слышит её шёпот прямо у уха: «Дыши, сынок, тихо. Тихо-тихо. Просто дыши, хорошо? Ты же хороший мальчик… Мама любит тебя.» Боль. Острая, режущая, до ужаса живая. Она вспыхивает в Чонгуке, как физическое ощущение, не как воспоминание. Слишком хорошо его тело помнит всё произошедшее… или происходящее? Его тело помнит каждый порез, каждый удар, каждую секунду, когда воздух в лёгких сменялся пылью, а желчь с губ текла прямо под него на пол. Боль резко требует в Чонгуке подтверждения своей реальности, тело буквально кричит, ноги дрожат, а пальцы рук трясутся неистово, слишком сильно. Спазмы мышц усиливаются, бьют по всем точкам. Мутный взгляд Чона падает на лезвие для бритья, лежащее на краю раковины. Оно такое острое, блестящее, ранящее, точно поможет справиться с ощущениями. Чонгук тянется, ведомый не мышлением, а инстинктом. Он не хочет умирать. Он просто хочет почувствовать, на жалкую секунду почувствовать, что его тело принадлежит ему. Боль от лезвия возвращает его в реальность медленно, по запястьям вьются алые ниточки, стекая на пол. Полос становится всё больше, но ощущение реальности практически не возвращается. Чонгук в агонии режет небрежно, как тесаком, кожа рвётся, стираясь в какое-то месиво. Боль выступает ярче, перекрывая призрачные ощущения флешбэка. — Я здесь… Я настоящий… Боль тоже. Чонгук смотрит на увеченную алым цветом руку без ужаса, а с каким-то извращённым любопытством, будто видит такое зрелище впервые. Кровь, настоящая кровь, его кровь. Вопреки всему, тревога не отступает. Чернь лишь сильнее заполняет его сознание, терзает пуще прежнего, тянет обратно в воронку кошмара. Голова кипит, взрывается, словно адский пламенный котёл, рука, следуя её примеру, горит невероятной болью. Он поднимается, тяжело шатаясь. В попытке удержать равновесие бьётся виском о дверной проём. Один раз, второй… Глухие удары отдаются набатом в тишине комнаты. Расплывчатая боль в виске сплетается с жжением на запястье, создавая странный диссонанс чувств. И тут его сознание… отключается. Не обморок, нет, оно просто уходит. Чонгук плетётся по комнате плавно, механически, абсолютно без цели. Он не замечает крови, стекающей по его рукам прямо на светлый пол. Он не чувствует боли и страха, просто движется испуганным призраком к двери. — Лёд… мне нужен лёд… — странная и навязчивая мысль разражается в его голове. Он не помнит, как в одних носках спустился на первый этаж, испачкав кровью лифт, и прошёл в кофейню медленно, чётко, как робот. Кофейня в этот час была пуста. Хосок заканчивал ночную смену в одиночестве, протирая столы. Пахло так вкусно… Кофе, молоко, корица, карамель, выпечка… Чонгук со спины подходит к Хосоку, смотрит на него абсолютно неживым взглядом. Пустым, чёрным, страшным, прозрачным, ужасно нечеловеческим. Он касается спины бариста и аккуратно дёргает футболку. — Хо, мне лёд, — твердит слишком ровно и безэмоционально. Хосок, узнавший голос знакомого, оборачивается с улыбкой, но она стремительно сменяется призрачным ужасом в его глазах. Они расширяются, ползут ниже по порванной кровавой руке, испачканным носкам и обвисшему, как тряпичная кукла, телу. — Север… что? — выдавливает юноша. — Лёд, — уже настойчивее просит. Хосок не успевает отреагировать, он замирает в немом шоке, смотря на знакомого с неподдельным страхом. Голова Чонгука даёт сбой, не выдерживает. Реальность обрушивается на него, он видит испуганное лицо Хосока, опускает взгляд на собственную руку, на ноги в одних носках. Дёргающая боль в запястье, ужас младшего, кровавые следы позади окончательно бьют по Чонгуку. Сознание приходит не плавно, а будто Чонгука пронзают лезвием насквозь. Его накрывает волна жгучего стыда и боли. Мир плывёт перед глазами, запахи смешиваются, тишина становится гулом, ноги подкашиваются. Чонгук видит перепуганного Хосока и грузно рухает на пол, распластавшись по кафельному полу.Настоящее время.
—… и Хоби дотащил его сюда… закрыл смену, помыл пол и лифт, позвонил нам, Юнги отпросился с работы, я поехал из дома… — Чимин не сдерживается, распадаясь в рыданиях. — Нет, хён, не плачь… — выдыхает Чонгук, протягивая к нему руку. — Я… я не хочу, чтобы ты расстраивался, я ничего не помню, правда… Я не специально, — хрипит нервно. Тэхён отвлекается от Чонгука, обвивает Чимина руками и жмёт к себе ближе, сам ревёт, надрывается в боли. Пак и Ким сплетаются в единый клубок, как котята, ластятся ближе, нежатся, безмолвно разделяя боль и страх. — А если бы он так умер в своём забытье? — с ужасом сипит Чимин. — Хён, пойдём к Юнги. Тэхён мягко, но настойчиво поднимает дрожащее тельце с постели и ведёт на кухню, поглаживая по спине, аккуратно подводит его к Мину, бережно передавая в объятия. Юнги сразу кутает его заботой, без лишних слов расцеловывает лицо и макушку, ласкает пальцами щёки. — Птенчик, иди сюда, — тихо шепчет, пряча Чимина в своей груди, тот лишь обхватывает его руками, повисая на старшем. — Нельзя его оставлять одного, — Хосок делает шаг, намереваясь пойти к Северу. — Я с ним посижу, — Тэхён преграждает ему путь. — Ты? Да я так понимаю, это из-за тебя всё и случилось, — возмущённо выпаливает Хосок. — Из-за меня? Издеваешься, малолетка? — рычит Ким, взмахивая руками. — Тэ… — доносится хрипло из комнаты. — Ясно, кого он зовёт? — Тэхён взмахивает чёрной копной волос и быстрым шагом удаляется. Чёртов юнец, что он о себе возомнил? Тэхён злится, сжимает кулаки, пытаясь побороть эмоции, и опускается на пол у постели, аккуратно смахивая пальцами волосы со лба Севера. Взгляд скользит по перебинтованной руке. На белой марле снова выступают алые пятна, ползут в своих рисунках, кляксах, перемежаясь от нежно-розового до буро-бордового. — Ты не должен был видеть этого уродства, — хрипит Чон. — Не уродство… Это часть тебя, какой бы она ни была. Это ты. — Тэхён прикрывает глаза, падая лицом в постель. Рука Севера накрывает его макушку, мягко перебирает пряди, поглаживает. Нежно-нежно так, отчего плечи Тэхёна снова содрогаются в слезах. — Клянись, — сдавленно шепчет в постель, — что ты не собирался умирать. — Клянусь… — хрипит Чон. — Встретив тебя, я решил, что хочу жить, а не существовать. Я не хочу умирать. — Север, я люблю тебя… — шепчет бездумно, не надеясь на ответ. — Ложись… ложись под бочок. Чонгук убирает ладонь с его волос, со стоном отодвигается и освобождает Тэхёну место, похлопывая по простыне рядом. Тэхён распахивает глаза, стирает слёзы. Щёки покрываются лёгким румянцем, не то от плача, не то от смятения. Он аккуратно поднимается, укладываясь рядом. Его сердце трепещет, сжимается, бьётся безудержно, отдаётся в висках. Он сворачивается комочком и устраивается удобнее, сохраняя между ними небольшую дистанцию. — Ближе, Тэ, ближе, — судорожно зовёт его. Тэхён поднимает янтарные глаза, двигается послушно и аккуратно укладывается на грудь мужчины, вслушиваясь в его сердце, поглаживает ладонью грудную клетку, пока по талии ползёт здоровая ладонь Севера. — Я боюсь говорить о чувствах, но ты, Георгин, самое важное, что случилось со мной за последнее время, — Тэхён дрожит от его шёпота над собственным ухом. Ким ластится поближе, сжимает в руке его футболку, трётся щекой о его грудь, растворяясь в нежности. Слова пробираются не в мозг, они крадутся в самое сердце, пуская там корни. — Я знаю, все мы уйдём однажды, но пообещай, что мы встретимся в бесконечности. Прошу, пообещай или уйди сейчас. — Обещаю, — и для Севера это искреннее тысяч «люблю» и интимнее поцелуев. — Помни, моё сердце стучит, пока существует твоё, — сипит на ушко, ласково очерчивая пальцами талию и перебирая рубашку на его спине. Тэхён лишь быстро кивает, глотая жгучие слёзы. Всё. Отдал каждый кусочек себя, каждую частицу, каждый атом. Всем своим существом Георгин принадлежит Северу. Чонгук очень скоро теряется в пространстве, засыпая. Его дыхание становится глубоким, размеренным. Он не отпускает Тэхёна, но его хватка ослабевает, а забинтованное запястье изредка дёргается во сне. Тэхён приподнимается на локте, ласково оглаживает крепкую грудную клетку, оставляет ладонь прямо на сердце, пропуская мерный стук через себя. Он ласково поглаживает пальцами крепкую челюсть, чуть вцепляется ноготками, не в силах сдержать нахлынувшие чувства, и подползает ближе, мягко касаясь губами подбородка. Не целует, скорее, просто едва трогает, оставляя невидимый след. — Тэ… — тихий шёпот его пугает, он отскакивает от постели и скидывает с себя руку Севера. — Чёрт, ты меня напугал, — Ким выругивается шёпотом и смотрит на рыжего парня в проёме. — Зачем пришёл? — Ты… зачем ты его целуешь? Вы разве встречаетесь? — Хосок смотрит на приближающуюся фигуру, распахивая глаза в ужасе. Тэхён ускоряется, быстро, но тихо захлопывая за собой дверь. Он вскипает за секунду, отрезая Севера от них. — Не твоё дело, мелкий, — шипит на рыжего. — Моё, ещё как моё! Хён из-за тебя себя так чувствует! — не унимается, вскидывая руки, но на громкий тон не переходит — Севера уважает. — Из-за меня? Да что ты знаешь вообще? — возмущённо вскидывает брови. — Знаю! Что ты красивый мальчик, который решил, что хорошая идея — играть с таким человеком, как он! — Каким таким? Он по-твоему какой-то «не такой»? — Тэхён буквально кричит шёпотом, приближаясь к Хосоку вплотную. — Ты сам знаешь, какой он! — рыжий отшагивает к стене, сжимая губы в тонкую полоску. Тэхён не справляется с собой, хватает его за футболку, дёргает и с размаху ударяет кулаком в щёку. Руку неприятно жжёт, но адреналин забирает на себя все эмоции, Ким не чувствует боли. — Ты что творишь? — рычит Чон, замахиваясь. — Стоять! — раздаётся сиплый, но твёрдый тон. Тэхёна хватают сзади, он дёргается, рвётся, но постепенно успокаивается, понимая, что это Юнги. Ким сжимается в комок, скидывает с себя руки и уходит на кухню, обдавая лицо прохладной водой и упираясь руками в столешницу, тяжело дышит. — Вы что, идиоты, вытворяете? — Юнги несдержанно вдыхает, закидывая Хосока за шкирку в комнату. — Он считает, что Север «не такой»! Он что особенный? Да, у него свои заморочки, но они у всех есть! Как вообще так можно говорить про него? — закипает вновь. — Да ты сам знаешь, что я имел в виду! — Хосок делает шаг ему навстречу, но Юнги дёргает его за плечо. — Вы понимаете, что все ваши силы вы должны вложить в то, чтобы ему помочь, а не в этот бред? Как дети малые, серьёзно, — рычит Мин, шёпотом выругиваясь и проводя ладонью по лицу. Тэхён стыдливо опускает взгляд. Вспылил, действительно вспылил, ослеплённый переживаниями и нервами за своего мужчину. Он виновато жмётся к холодильнику, стараясь слиться с пространством, а желательно исчезнуть. — Да он его довёл, а теперь появился и целует, пока он спит! — Хосок останавливаться не собирается. — Хосок, послушай… — Нет, хён, ты послушай! Это Тэхён его пошатнул до того, что Север ко мне в крови приполз, а потом упал в обморок! Если бы этот выпендрёжник не вёл себя как сучка, у Севера всё было бы хорошо! — рычит на Тэхёна. — У него и до появления Тэхёна всё было не очень хорошо, ты сам это знаешь. Тэхён не виноват в том, что они оба чувствуют, — Юнги пытается его успокоить, тяжело вздыхая. — Он всё ухудшил, он всё сломал! Тэхён уже не слышит их спор, он пятится с кухни, зарывается руками в волосы, содрогаясь в истерике. Он разве всё сломал? Он же просто полюбил, просто растворился без остатка в мужчине. Голова предательски кружится, в глазах плывёт, а тело становится ватным, неустойчивым и гнущимся. Север стал для Тэхёна всем: кислородом, игрой, болью… любовью. Тэхён просто хочет любить. Он не выбирает, к кому испытывать чувства. Он не брал снайперскую винтовку, выискивая крепкого брюнета с шоколадными глазами в тёмных переулках, и не стрелял в его сердце. Они сплелись в едином образе из всевозможных ощущений: нежности, боли, страха, влюблённости, симпатии, романтики, тревоги. Они за короткое время нашли в друг друге те шестерёнки, которых им не хватало, дополнили ими свои механизмы, получив единый, порой барахлящий, но оставалось им найти нужное масло, определённую смазку и ключик — всё бы заработало идеально. Сегодня, кажется, Тэхён по капельке начал смазывать шестерёнки, подготавливаясь к поиску ключа. Почему какому-то незрелому юноше надо было надавить и разрушить? Именно в тот момент надавить, когда Тэхён только начал трезво привыкать к своим чувствам, когда помимо романтики и флирта начал видеть трудности и возможные сложности, когда стал углубляться в своего любимого человека, в конце концов, когда сам Север потянулся навстречу. Слабо, неуверенно, пугливо, но потянулся. Тэхён спотыкается о собственные ноги, качаясь и рухает назад, но его ловят крепкие руки. Одна в тату, другая перебинтованная — Север. — Что случилось? Тэ, что такое? — обвивает его талию, ползёт ладонями, как змеями, пряча и кутая в своём аромате слабого табачного дыма, кондиционера для белья и мятной зубной пасты. — Я… А он, — Тэхён сквозь слёзы ничего не может выговорить, цепляется пальцами за чужие на своём животе и вздрагивает. — Тише… всё пройдёт. И это пройдёт, и всё остальное, — хрипит ему в ухо, крепче, но нежнее сгребая в своих руках. — Что случилось? Хосок прячется за Юнги и сжимается весь в попытке затеряться в пространстве, но тот лишь двигается в сторону, не давая младшему сместить ответственность. — Они просто повздорили, но я уверен, что всё уладят, — выдыхает Юнги. — А где Чимин? — Чон переворачивает Тэхёна в своих руках, зарывается пальцами в тёмные волосы на его макушке, слабо сжимает и прячет влажное лицо в своей груди, — тише, прошу тебя, я рядом, Георгин… Тэхён судорожно кивает, обнимает младшего за талию и ютится ближе, зарываясь носом во впадинку между плечом и шеей, прячась от всего мира. — Он отошёл за продуктами к чаю и кормом для Ккёми… она тоже с ним, кстати. Он взял её погулять, — мягко улыбается Юн, вспоминая своего улыбчивого возлюбленного с дымчатой кошечкой на поводке — очаровательное зрелище. — Понял. Хо, — поворачивается на младшего, — не трогай его. Что бы ни случилось, как бы я себя ни чувствовал, не смей его трогать. Хосок открывает и закрывает рот несколько раз в попытке что-то сказать, но Север лишь мотает головой, крепче смыкая руки на Киме. — Нет, я не договорил. Как бы мой организм ни реагировал на него, это не моя реакция. Это реакция моего заболевания, моей расшатанной психики, чего угодно, но не моя, — Чон зарывается носом в чужую макушку, тянет дурманящий аромат и оставляет воздушный, лёгкий поцелуй на волнистых прядях. С Тэхёном рядом оказывается слишком хорошо. Стоило ли отвергать его столько времени, чтобы почувствовать ценность их объятий? Чонгук не знает наверняка, но в их мире время идёт иначе, в их поломанном существовании судьба распорядилась о течении странном, рваном, не таком, как у других. Их минута могла тянуться часами, а неделя пролетать секундой. Таковы законы существования с тем, кто однажды остановил свою жизнь, погибнув во взрыве чувств. — Он не вредит мне, он мой. Я чувствую, что мой, — хрипит, очерчивая ладонью кошачий изгиб поясницы. Под рубашкой кожа Тэхёна тёплая, нежная, Чонгуку вдруг непременно хочется коснуться её без преград в виде ткани. — Хён, я… — начинает Хосок, но Север взмахивает рукой, мол «не важно». — Давайте выпьем чаю, а потом… потом просто оставьте меня, хорошо? — на этих словах Тэхён глубже вжимается в него, остаточно дрожа. Тэхён вкусил, что такое быть в крепких руках. Теперь он не хочет возвращаться в мир, где их нет. Он не хочет вновь ощутить пропасть между ними, даже малейшее расстояние не хочет ощущать между, просто хочет прятаться, не думая о том, что может случиться. Если Северу понадобится, он обязательно спрячет его в себе в ответ, обязательно укроет тенью своих рук и одеялом заботы, лишь бы не отходить больше. Ни в жизни. — Останешься сегодня у меня под бочком? — шепчет для одного Тэхёна, приближаясь к его уху. Ким на это лишь сдавленно мычит. Север тоже, кажется, отпускать не хочет, сжимает его, тянет ближе, ближе, ближе… Неразрывны. — Я… Север! — Чимин, стоя на пороге, выпускает пакет на пол, скидывает тапки и выпускает поводок вместе с Ккёми, что недовольно садится, отбивая хвостом пол. Пак подлетает к Чонгуку и Тэхёну, пытаясь обхватить их руками. Он обвивает юношей, прижимаясь ближе. Лицо блондина цветёт нежной улыбкой, он греется о них и согревает сам. — Родные мои… — тихо шепчет. Ему не нужны слова, чтобы понять происходящее между друзьями. — Я так рад… — Чимин, — срывается с губ Тэхёна, он оборачивается и крепко обнимает Пака, — спасибо, — выдыхает на ухо. Север молча жмётся к ним, к своим самым родным людям, и замирает, расплываясь в тихой улыбке. Ему так хорошо, так свободно и спокойно. Хосок закатывает глаза и уходит на кухню, не желая более видеть, как его хён нежится с Кимом. — Хватит нежностей, пойдёмте чай пить, — Юнги смеётся, аккуратно притягивая к себе Чимина за талию и ласково зацеловывая его щеку, скулу и висок. — Мой птенчик, — шепчет ему в губы. Чимин и Юнги пропадают с пакетом в кухонном проходе, шурша и разбирая сладости, принесённые блондином. Они уже о чём-то активно разговаривают с Хосоком, негромко смеются под шипение чайника. — Иди сюда, — Север тянет Тэхёна за собой, опускаясь на колени перед кошкой. — Ккёми, это мой Георгин. Ким смущённо краснеет, тупит взгляд, негромко смеётся и протягивает пушистой ладонь, давая понюхать. Ккёми активно исследует его пальцы носом, замирает, но после одобрительно трётся мордочкой о его руку. — Глупо, да? — хрипит Север. — Не глупо, кошки многое чувствуют. Я рад, что она меня приняла, — Тэхён улыбается, поворачиваясь на Чона. Север оказывается слишком близко, их разъединяют сантиметры. Сердце Тэхёна неистово трепещет, он инстинктивно подаётся ближе. По рёбрам бежит дрожь, словно на них играют, как на струнах арфы. — Север… — выдыхает, когда чужие руки ползут по плечам, шее и поднимаются к щекам, чуть нажимая подушечками пальцев. — Я не могу так быстро, но знай одно — даже если мы не торопимся, я чувствую всё то же, — выдыхает горячо на чужие губы. — Я чувствую тебя, себя и наше всё. Север опускает ладонь на грудь Кима, впитывая колышущееся сердце, и касается губами его лба, разгребая кончиком носа пряди. Тэхён невольно подаётся поближе, трётся лбом в ответ и улыбается. Их всё. Тэхёну большего знать не нужно. У них есть это «всё», у Тэхёна есть его мужчина, большего ему не нужно. Атмосферу нарушает или дополняет Ккёми, она громко мяукает, упирается лапками в бёдра Тэхёна и трётся мордочкой то о скулы Севера, то о Кима, утробно мурча. Тэхён улыбается, покрывает пушистую шёрстку поцелуями, про себя удивляясь тактильности кошки. Она такая тёплая, нежная, приятная, а главное, что она принимает Кима. Он удобнее устраивается на полу и чуть вертится в руках Севера, которые теперь обвивают его талию, подстраиваясь под подвижного юношу. Тэхён гладит Ккёми, пропускает сквозь пальцы шёрстку, а сам укладывается на плечо младшего, трётся о него щекой. — Я не заводил двух кошек, — бросает Север с тихим смехом. — Ты и первую не заводил, правда? — хитро мурлычет Ким. — Чимин рассказал? Тэхён лишь кивает, а Север фыркает на это, мягко сжимая в пальцах ткань рубашки старшего. — Чай готов, — раздаётся недовольный голос из прохода. — Вставайте уже. — Ты всё портишь, — Тэ оборачивается на Хосока и недовольно морщится. — Надеюсь, ты поскользнёшься, когда будешь вставать, — недовольно бубнит, уходя обратно. — Не волнуйся, у меня ноги ровные, в отличие от твоих, — самым милым голоском выдавливает из себя Ким, протягивая ладонь уже поднявшемуся Северу, даёт себе помочь. — Вы оба невыносимы, — вздыхает Чон.𞥊 ✦
Вечер подступил незаметно. День, протёкший так спокойно, размеренно и нежно, заканчивался, кутая Сеул в лёгкие летние сумерки. В окно то и дело пробивался ветерок, приносящий медовый и цветочный аромат, и шум машин и чужих разговоров. Север и Тэхён только что проводили гостей, самой большой радостью для Кима было распрощаться с рыжеволосым поганцем Хосоком. Он сам не знает, по какой причине они так резко невзлюбили друг друга, но самого факта натянутых отношений хватало, чтобы радоваться его уходу. — Остались одни, — констатирует Север. — Непривычно, — Тэхён улыбается, опускаясь на постель рядом с младшим. — Мм. — Я ведь всегда думал, что не удостоюсь чести побывать в твоём доме, а теперь вот оно как, — довольно улыбается, вышагивая пальцами по покрывалу дорожку к чужой ладони. — Напомнить первопричину, по которой ты здесь? — Чонгук ловит его ладонь, ласково пряча в своих руках. — Это не так важно. Важно, что ты сам предложил мне остаться. Мне одному, а не Юнги и Чимину или твоему противному дружку-малолетке, — Тэхён закатывает глаза и выжидающе смотрит на Чонгука, забирая у него свою ладонь. — Тэ… — Посмеешь его защищать, я обижусь, — выпаливает, не давая младшему и слова вставить. — Послушай. Он импульсивный, ему всего восемнадцать лет, вот и ведёт себя так, это просто гормоны и возраст, сам по себе он отличный парень. Север вздыхает, тянет руки к старшему, обвивая и придвигая его поближе. Тэхён упирается спиной в его грудь, поджимает к себе колени и тает. Чёртов Север, как можно было одним действием потушить всё, что он накопил в себе за целый день? Ким ластится поближе, укладывает ладони поверх чужих на своём животе, ощущает спиной стан чужого тела и прикрывает глаза, ощущая воздушные поцелуи на кончиках своих волос. — Север, — он откидывает голову, встречаясь с шоколадным взглядом, — а я? — Что ты? — недовольно хмурится то ли от непонимания вопроса, то ли от того, что его оторвали от весьма интересного занятия. — Я — отличный парень? Твой парень. — Дай подумать. Когда ты успел им стать? — хрипло смеётся ему на ухо. — То есть я тут это… А ты! — Тэхён ворчит, что-то восклицает и вертится в попытке вырваться из чужой хватки. — Успокойся, — фыркает, хватая Тэхёна. Они недолго возятся под недовольные вопли Тэхёна, он пытается вырваться, Чонгук впервые смеётся так много. Ким готов продолжать спектакль, уже не обижаясь, только ради этого. Он всё же вырывается из хватки, отползает на постели и визжит, когда цепкие пальцы щекочут его бока, задирая рубашку. Тэхён и не думал о том, что Север может быть таким. Простым, звонким и весёлым человеком без тяжести на глубине радужки. Он пятится к изголовью, младший дёргает его ниже и нависает сверху, тяжело выдыхая. Они тихо смеются ещё недолго в попытке отдышаться, но оба замирают, осознавая своё положение. Щёки обоих покрываются лёгким румянцем, Тэхён медленно обвивает шею Севера, ползёт тонкими пальцами по загривку, игриво царапая ноготками, тянет его чуть ближе. Младший упирается локтями в постель, тяжело выдыхает, послушно наклоняясь. Они ластятся носами друг о друга, трутся, как котята, касаются лбами. — Север, пожалуйста, — лепечет Тэхён, зарываясь пальцами в жёсткие волосы на затылке. — Не могу, не сейчас, — горько шепчет. — Но почему? — Ким поджимает пухлые губы, родинка на его носу вздрагивает вместе с ним от расстройства. — Как я могу целовать того, кто не знает моего имени, Тэ? Я не хочу обманывать тебя, — он аккуратно касается губами его лба, оставляя лёгкую печать. — Расскажи мне, прошу… — Тэхён тянет его ближе, Чонгук опадает на него, придавливая весом к матрасу, и зарывается в плече, выдыхая. — Я… я не могу, — мотает головой, поджимая губы. — Почему? — на глазах Тэхёна выступают слёзы. — Моё идиотское имя. Оно кричит и режет…Пять лет назад.
[…] поправляет на себе просторную белую рубашку, заправленную в чёрные брюки, и улыбается себе в зеркале. Чёлка чуть спадает на бок, он ерошит её и выходит из комнаты, попутно накидывая на себя пиджак. — Мамуль, я готов! — […] кричит, зовя женщину, чтобы скорее выйти. — Бегу, — она выбегает из комнаты в изумрудном платье до колен прямого кроя, поправляет на шее золотистую цепочку и улыбается сыну. — Мам, ты очень красивая, — улыбается ей и целует в щёку. — Ну что, льдинка моя, готов праздновать день рождения? — женщина ласково гладит […] по щеке и притягивает его ближе, целуя в лоб. — Конечно. Мам, мне уже пятнадцать, это же афигеть, только недавно в школу пошёл! А сейчас уже пятнадцать, — с восторгом твердит юноша. — Да, такой ты взрослый, — женщина надевает туфли, накидывает на плечи лёгкую вуаль и поправляет перед зеркалом макияж. […] упорно пытается справиться с туфлями и шнуровкой, просовывает ногу глубже, неумело перетягивает стопу и наконец завязывает бантик. Ну кто будет в субботнее утро смотреть на то, как у юноши завязаны туфли? Вот и […] надеется, что никто. Они быстро покидают квартиру, предаются тишине в сентябрьское утро Хвеяна, проходя к автобусной остановке у дома. […] садится на лавку, мотает ногами и улыбается глупо так, по-детски радуясь времени с мамой. — Сынок, прости ещё раз, что в твой день рождения не была рядом… — начинает женщина. — Ничего! Чимин-хён пробыл со мной весь день. Кто знал, что тебя дёрнут на работу? Тем более, мы сейчас рядом, — юноша перебивает её и прикрывает глаза. Сентябрь ещё не вступил в свои права окончательно, он порой напоминал о себе прохладным ветерком, но солнце оставалось летним, тёплым, комфортным. В прошлую субботу, первого сентября, Чимин действительно провёл с […] весь день, развлекая, таская по торговому центру и рассказывая о чём-то. […] был искренне рад, что свой день рождения проводит с самым близким другом, ничего страшного, если маму дёрнули на смену, они обязательно соберутся на следующей неделе по её же обещанию — седьмого сентября, в субботу. Автобус наконец подъезжает, они садятся в полупустой салон рядом друг с другом. Женщина ласково берёт ладонь сына в свою и подносит к лицу, целуя. — […], сынок, ты так вырос у меня, — улыбается до морщинок в уголках глаз. — Помнишь, мы ходили в кукольный театр, когда ты был маленьким? Воспоминания, смутные, но тёплые, плывут в голове […], он кивает, жмётся плечом к женщине. С тех моментов он помнит хорошо лишь ощущение безопасности и маминого тепла, а ещё, что зрительный зал казался ему таким огромным… таким высоким. Театр встречает их прохладой и запахом старого дерева. Женщина отходит на пару мгновений, оставляя […] рассматривать светящиеся тёплым светом стены с вывесками плакатов. Она возвращается с программой и читает её вслух для сына, ворча на мелкий шрифт. — Мне нужны новые очки, — неловко твердит она. […] обещает сходить с ней к окулисту на следующей неделе. Обязательно сходят, чтобы женщине было комфортнее, чтобы она не щурилась и не портила глаза, в попытке разглядеть текст. Они быстро находят свои места с помощью работника театра — в середине зала, с хорошим видом на сцену. Мама аккуратно раскладывает на коленях шоколадку и бутылку воды, подмигивая […] и пытаясь не шуршать обёрткой. Сын улыбается, получая от мамы кусочек молочной сладости. Когда погасает свет, […] чувствует, как мама взяла его руку. Тёплая, мягкая, чуть морщинистая ладонь ласково обхватывает его руку. Ему безопасно. — Просто как когда-то в детстве, — шепчет она, и он улыбается ей в темноте. Первые аккорды музыки, первые слова актёров — всё это сливается в ощущении полного, абсолютного счастья. Он задумывается о том, как странно устроена жизнь — вот он, пятнадцатилетний, сидит рядом с мамой в театре, и всё так же, как в детстве, и одновременно всё иначе. Они ведь устроили поход в театр не столь ради представления, сколько ради воспоминаний о безмятежном времени, когда […] был совсем крошкой с большими чёрными глазками-бусинками и бесконечным потоком вопросов о мире. […] вглядывался в сцену, то и дело принимая от мамы шоколадку. Спектакль был не самым глубоким по смыслу и сценарию, но ощущения — такими тёплыми, такими нежными. Внезапно происходит нечто. Сначала просто звук, которому […] не уделяет внимания, потом какой-то тихий щелчок. Юноша напрягается, ощущая, как мамины пальцы впиваются в его руку. — Что это? — тихо шепчет, поднимая обеспокоенный взгляд на сына. Такой тревоги в её глазах он не видел никогда прежде. […] пожимает плечами, переводя взгляд на сцену, куда выходят какие-то мужчины в масках, военной форме, с оружием. Их городок находится неподалёку от военной базы, подобные люди часто появлялись в Хвеяне, поэтому никто из зрителей не уделяет этому внимания. «Может, какая-то операция или среди нас преступник… особо опасный», — первое, что проносится в голове юноши. Но время начинает меняться: оно то течёт густым потоком, растягивается, то сжимается в острое и резвое стаккато. Кто-то кричит. Кто-то поднимается. Кто-то копошится. Кто-то рыдает. Для […] всё смешивается в единый ком. Единственным якорем становится мама, крепче сжимающая его руку железной хваткой. — Всё хорошо… — шепчет он маме, уже понимая, что это совсем не так. Ничего не хорошо. В глубине сознания щёлкает странный механизм, заставляя осознавать происходящее. Холодок бежит по спине юноши, заставляя его вздрогнуть. Люди в масках растягиваются по залу, оккупировав территорию. Они подходят, в особенности к тем, кто сидит в первых рядах, — эти люди купили самые дорогие билеты, — и что-то говорят, громко и наигранно смеясь. […] ужасается, видя, как один из них подносит дуло ко лбу женщины в красном платье. Блондинка с длинными кудрями охает, невнятно тараторит от испуга, лезет в сумочку в попытке что-то достать, но не успевает — пуля вылетает со свистом и остаётся промеж её глаз. Зал взрывается криками и плачем. Террористы расстреливают весь первый ряд. Люди складываются на пол карточным домиком. Надежда […] на жизнь и на хотя бы немного положительное завершение этого ужаса иссякает, когда он видит ползущего в агонии мужчину, которого хватают за волосы и добивают. «Они добивают раненых, не оставляют в живых», — с ужасом осознаёт. Юноша трясётся, ютится к матери, рыдает, молясь, чтобы это казалось плохим сном. — Мальчик мой, я здесь… — шепчет женщина, понимая, что, возможно, это их последний разговор. С первыми тремя рядами было покончено. Театр утопает теперь, залитый кровью, запахом металла, слёз и озона. — Мы убили богатых сучек! — провозглашает мужчина со сцены. — Нищий скот расстреляем на убой. Остальные вооружённые вскидывают автоматы вверх, улюлюкают и довольно горлопанят, выпуская дроби в хрустальную люстру. Осколки сыпятся на них дождём, […] чувствует, как по щеке течёт слеза. Он касается щеки пальцем, желая стереть влагу, но на пальцах видит не воду, а кровь. Кусочек люстры, кажется, задел нежную кожу. Его мать распадается в слезах, рыдает и умоляет бога о пощаде. Кто-то из зрителей сидит в ужасе, полном тишины, кто-то истерично орёт, умоляя о пощаде. — Добро пожаловать в Хвеян, это теперь наш город! — после этих слов открываются ворота в личный ад […]. — Сынок, лежи тихо, — юноша не успевает ничего сделать, когда мать накрывает его своим телом, создавая живой щит. Дробь адской музыкой разносится в тишине театра, карая невинных людей. Этот звук […] запомнит навсегда: отвратительный смех, металлический лязг, отчаянные крики, детский плач. — […] — его имя из уст матери звучит, как последний подарок сыну. Мать падает замертво. […] оказывается под ней, заваленный сверху ещё несколькими телами. Он, кажется, чувствует, как слёзы матери стекают на него вместе с кровью. Тошнит, его жутко тошнит. Он стискивает губы, в попытке остановить желудок, но тот дёргается, извергая из юноши завтрак прямо на пол. Кровь, рвота и слёзы смешиваются в отвратительное месиво под […]. От этого тошнит сильнее. От адреналина и страха осознание приходит не окончательно. Он сдавленно плачет, пытается задержать дыхание и успокоиться, лишь бы его не нашли. […] чувствует на себе вес её тела, плотность. Он не знает, сколько прошло времени, но наступает кромешная тишина, резко сменяющаяся новыми выстрелами, сиренами и криками где-то за пределами дверей концертного зала. Темно. […] не видит. Он находит её безжизненную ладонь, сжимает. Его снова тошнит, он задыхается в желчных потоках, что раздражают его нос и гортань. Воняет отвратительно, его мутит лишь сильнее, но рука матери в его, кажется, шевелится. — Мама… мамуля… — шепчет юноша, сжимая её пальцы. Его слова остаются без ответа. Где-то раздаются тихие звуки, щелчки, крики, но они не имеют значения. Важна только её рука такая тёплая, нежная, но теперь остывающая. Он говорит с ней. Шёпотом, бессвязно, рассказывает о чём-то — о своих планах, о том, каким он будет, когда вырастет, о том, что купит ей дом с садом, как она всегда мечтала. Просит прощения за все плохие оценки, за все непослушные дни. Благодарит за каждый бутерброд, за каждую улыбку, за каждую колыбельную. — Мамочка, слышишь? — надрывисто хрипит, задыхаясь в крови, что стекает сверху. Но наступает тишина. Не внешняя — внутри. Та тишина, когда […] понимает, что что-то теперь изменилось навсегда. Что мир, который был всего несколько часов назад, больше не вернётся. Что он только что пересёк невидимую границу между «до» и «после». В зале появляются спасатели, кричат, ищут живых. Кроме своего хрипения юноша не слышит никого. — Мама! Мама скажи им, что ты тоже здесь, — спасатели оказываются рядом, слыша неразборчивые слова где-то среди рядов. Его достают быстро, хоть и мучительно. Он сидит на полу, совершенно потеряно. Белая рубашка испачкана в кусочках рвоты, крови, пыли. Лицо совершенно не живое, мертвецки бледное и испуганное. […] подрывается, стоит мужчине в форме отойти от него и бросается к своему месту. — Мама! Мама, пожалуйста, очнись, я тебя прошу, мама… — он ревёт, трясёт её плечи, умоляя женщину вернуться. […] не видит, не хочет видеть, что ниже её платье больше не изумрудное, а ало-чёрное, что его собственные ладони измазаны пылью и кровью. — Мам, ну же! Ну вставай! А как же сладкая вата, мам? А мой выпускной? Мама, ты обещала! Ты обещала прийти ко мне на выпускной. Как я буду выпускаться без тебя, мам? — он ревёт, кричит, вцепляется в женщину и распадается на тысячи осколков. Его оттаскивают спасатели, протягивают воду, ватку со спиртом, пытаются успокоить, но мир вокруг размывается, он видит лишь мать, тянется к ней, истерично, по-звериному кричит, пока его держат. — Мама! Я покончу с собой, если ты не очнёшься! Мама, я же не смогу жить без тебя, у меня же нет никого, кроме тебя и Чимина. Ты обещала испечь нам с ним пирог! — он надрывается, пока спасатели окончательно не утаскивают его из полуразрушенного от выстрелов и самодельных гранат зала. Седьмого сентября возраст […] навсегда остановился на цифре пятнадцать, а имя было стёрто.Настоящее время.
Тэхён распадается на тысячи осколков, пытаясь выдавить хотя бы что-то из содрогающихся губ. Он тянется к Северу, крепко обнимает и то ли жмётся к нему сам, то ли мужчину прижимает поближе. — Север, мой милый. Прости, прости, прости… — рыдает в него, пачкая слезами. — Прекрати, — он тяжело дышит, отходя от рассказа, трясётся в цепких руках Кима, выпуская тихие слёзы, — всё это в прошлом. — Я не должен был играть… дразнить… — настаивает на своём. — Если бы я только знал. Тэхён уродливо плачет и кричит в чужую грудную клетку, словно пытаясь найти связь с чужим сердцем. — Если бы ты знал, всё было бы иначе. Я не хочу, чтобы меня жалел ты. Мне предпочтительнее, когда ты играл, даже если порой было больно. Я не для жалости, я просто рад, что ты полюбил меня, несмотря на всё дерьмо. Оставайся таким, пожалуйста. Воспринимай это, как часть моего прошлого. Того, что было до тебя, — хрипит ему в волосы. Чон думал, что рассказывать о прошлом будет тяжелее, но он, наоборот, ощущает некую лёгкость. Да, безусловно, сердце рвётся на куски, но проговорив произошедшее вновь, он как будто смог разжать один из пальцев в сжатом столько лет кулаке. — Север, я люблю тебя… — лепечет Тэхён, впиваясь ногтями в его спину. — И я… я тоже люблю… — на выдохе признаётся, прикрывая глаза. От перегруза его голова кружится, он спадает на постель, устраиваясь головой на коленях Тэхёна. Всё же, психика Чонгука ещё слишком слаба. Она вряд ли когда-нибудь сможет окрепнуть до конца. — Давай пока без вопросов… просто как факт, что было, я позже расскажу тебе ещё, если захочешь. — Конечно, — Тэхён кивает, зарывается в его волосы ладонью и закрывает глаза, в попытке пережить весь ужас. Он хватается свободной рукой за сердце, дрожит, хлюпает носом, пытается себя успокоить, но ревёт вновь, когда на его ладонь на груди опускается чужая — в шрамах и тату. — Я постараюсь сохранить твоё сердце, — ломанно улыбается Чон, мутно смотря на него. Чонгук, забываясь, что-то шипит себе под нос, пытается осознать всё происходящее, вернуться в реальность самостоятельно, но Тэхён действует на него удивительно хорошо. Тэхён его якорь в штормовом море ужасной реальности. — Георгин… — надрывисто выбивается из его лёгких. — Засыпай, сегодня был сложный день. Ты был сильным… слишком сильным, Север, — ласкает чёрные пряди нежными подушечками пальцев, расчёсывает и медленно оттягивает, причиняя лёгкую боль — способность Севера чувствовать себя живым. — Цветёшь… — выдыхает пересохшими губами. — Ты цветёшь… Они погружаются в беспокойную дрёму прямо так. Тэхён опирается на подушки, полусидя прикрывает глаза и выравнивает дыхание, а Чон сворачивается комком, укладываясь на бок на его коленях. С Тэхёном он, кажется, снова чувствует себя защищённо. Не физически, физически он давно научился сам справляться. Морально. Ким Тэхён оберегает его сердце своей нежной душой. Безопасность.
