We Hate Each Other, Your Honor

Вайолет переодевалась уже в третий раз и при каждой смене наряда как минимум дважды бросала в адрес Кейтлин что-то крайне нелестное. Это даже не было настоящим свиданием. Просто дневной пиар-ход — их первая постановочная вылазка, призванная шептать прессе о влюблённой парочке и естественной близости, а совету директоров кричать о корпоративном слиянии. Она натянула свободную белую рубашку, наполовину заправленную в строгие чёрные брюки, закатав рукава ровно настолько, чтобы были видны татуировки, о существовании которых её пиарщики по-прежнему делали вид, что не знают. Волосы были мокрыми — не ради стиля, а просто из упрямства. Той самой влажностью, что говорила: «Мне плевать, Кейтлин, высохнут они для тебя или нет». Её обычное выражение лица балансировало где-то между «попробуй только» и «честно, лучше не надо». Натянув солнечные очки и захлопнув дверь машины чуть громче, чем следовало, она пробормотала: — Надо было лучше что-нибудь поджечь. Ресторан уже забронировали. Фотографов проинструктировали. Заднюю веранду тщательно обследовали в поисках лучших ракурсов — таких, чтобы поймать их в момент смеха, прикосновений, лжи. Её семья называла это управлением нарративом. Вайолет называла это психологической войной. Договор до сих пор лежал распечатанным на её тумбочке — в основном из упрямства. «С момента вступления в силу обе стороны обязаны вести себя так, будто состоят в серьёзных и исключительных отношениях на протяжении всего срока действия соглашения». — Да это же полный бред, — пробормотала она. Будто Кейтлин Кирамман — её девушка. Будто Вайолет вообще может находиться с ней в одной комнате, не заработав мигрень. Будто она способна просидеть рядом с ней больше десяти минут, не мечтая о том, чтобы выехать на встречную полосу, либо, что ещё хуже, позволить Кейтлин выбрать музыку. Машина угрюмо рычала, будто разделяла её настроение — раздражённая, драматичная и готовая в любой момент совершить уголовное преступление. Вайолет мчалась сквозь город, и каждый светофор вспыхивал красным, словно у него к ней личная ненависть, неумолимо подталкивая её всё ближе к безупречно ухоженному району Кейтлин. Надо было просто сказать «нет». Взять вертолёт. Симулировать кому. Поджечь что-нибудь — лишь бы почувствовать себя живой. Любое из этих решений было бы лучше, чем это. Потому что ей предстояло не просто появиться на публике, обнявшись с женщиной, от одного вида которой хотелось грызть стекло, — ей ещё и нужно было за ней заехать. Оказывается, настоящие пары ездят вместе. И делят покупки. И одинаковые халаты. И глубоко укоренившуюся эмоциональную травму. — Отлично, — пробормотала Вайолет, перестраиваясь в другой ряд с изяществом кувалды. — Нам это нравится.

х-х-х

Это был фарс. Нет — на самом деле, это было оскорбление. Кейтлин стояла перед зеркалом, скрестив руки, и смотрела на своё отражение так, будто оно предало её просто тем, что существует в этот момент. Её телефон стоял на туалетном столике, на экране светилось лицо Мэл, но Кейтлин пока не обращала внимания. Она всё ещё пыталась осознать, что этот бранч, эта фальшивая связь, превратившаяся в помолвку, действительно происходит. Всё из-за одного пункта. Ископаемого, патриархального пункта, глубоко зарытого в семейном уставе, подаренного ей покойным дедушкой — человеком, который построил империю на контроле и паранойе и решил, что никто вне семейной крови никогда не сможет управлять компанией. Никаких чужаков. Никаких исключений. «Ни одно лицо, не принадлежащее к роду Кирамман, не может занимать исполнительную должность или получать контрольный пакет акций в случае межпоколенческой передачи власти». А это значило, что ей придётся разыграть помолвку. А это значило, что по злой иронии судьбы ей, видимо, придётся жениться на Вайолет Лейнс. Из всех возможных людей — именно на ней. За Вайолет с её раздражающей ухмылкой и совершенно излишней силой верхней части тела. За Вайолет, которая с самого первого дня знакомства в шесть лет была ходячим хаосом и тут же заявила, что ланчбокс Кейтлин «слишком идеален, чтобы ему доверять». За Вайолет, которая была занозой в заднице сначала в престижной школе, а теперь и во взрослой жизни. Громкой, непредсказуемой и всегда оставляющей за собой шлейф разрушения, будто это было её проклятым искусством. Кейтлин её ненавидела. Она ненавидела, как Вайолет наклоняется вперёд, когда спорит. Ненавидела, как та смеётся, будто знает что-то, чего не знает Кейтлин. Ненавидела, как её рубашки всегда натягиваются на бицепсах и как рукава постоянно закатаны, будто ей нечего доказывать — хотя на деле всё было наоборот, и она доказывала это, становясь самым раздражающим человеком в комнате. Кейтлин предпочла бы выйти замуж за электронную таблицу. Предпочла бы распустить компанию. Предпочла бы, а это уже многое говорит, переехать в Нью-Джерси. Единственная хоть немного утешительная мысль во всём этом заключалась в том, что её дедушка, скорее всего, уже горит в аду. — Я всё ещё думаю, тебе стоит переодеться, — сказала Мэл, размешивая что-то в бокале, что, по уверению Кейтлин, вряд ли было просто соком. — Я не буду переодеваться, — ответила Кейтлин, аккуратно поправляя воротник блузки. — Должна, — настаивала Мэл. — Надень что-нибудь более... дестабилизирующее. Кейтлин приподняла бровь. — Дестабилизирующее. — Что-то такое, чего она не ждёт. Отвлеки её. Сбей с ритма. Ты же знаешь, как она сходит с ума, когда теряет контроль. — Я не пытаюсь её спровоцировать. Мэл усмехнулась. — И не надо. Просто появись в том виде, будто готова публично разрушить ей жизнь. Кейтлин на мгновение замолчала, глаза снова скользнули к отражению. Ей ненавистно было признавать, но Мэл была права. — Ты ведёшь себя нелепо, — пробормотала Кейтлин, потянувшись к другой паре серёжек. — А ты, — сказала Мэл, довольная как чёрт, — недооцениваешь, сколько мозговых клеток Вайолет теряет в тот самый момент, когда ты надеваешь каблуки и делаешь вид, что тебе всё равно. — Это слишком много предположений. Мэл подняла бокал. — И все они верны. Кейтлин не ответила. Но через несколько минут она вышла из гардеробной в чём-то новом. В чём-то осознанном. Медленная, восторженная улыбка Мэл всё сказала. — О, это злобно, — прошептала она с благоговением. Кейтлин без слов завершила звонок. Потому что не собиралась признаваться даже самой себе, что делает это, чтобы залезть Вайолет под кожу. Конечно, нет. Это просто... стратегия. И, может быть, немного веселья. Но в этом она бы никогда не призналась. Даже себе.

х-х-х

Машина урчала, будто разделяла её презрение, когда Вайолет свернула в отвратительно идеальный район Кейтлин — такое место, где люди бегают по утрам в шесть часов просто чтобы чувствовать моральное превосходство, а каждое дерево выглядело так, будто у него есть собственный уход за кожей. Даже воздух пах подобранно: эвкалиптом и чувством собственного достоинства. Вайолет опустила окно назло. Она ненавидела этот район. Слишком чистый. Слишком контролируемый. Слишком Кейтлин. Даже асфальт имел наглость выглядеть самодовольным. Она притормозила у высоких чёрных ворот, код которых уже запомнила чересчур быстро — конечно, у Кейтлин был дом с кодом от ворот. Конечно. Кейтлин Кирамман была человеческим воплощением этого самого кода: закрытая, безупречная, снисходительная. Наверняка гладила носки. Вайолет постучала пальцами по рулю и пробормотала себе под нос: — Десять лет нужно, чтобы эти чёртовы ворота открылись, но и десяти секунд не требуется, чтобы она заставила меня захотеть поджечь что-нибудь. И всё же... Она уже вглядывалась в тротуар, выискивая её. Длинные ноги. Безупречная осанка. Эта дурацкая, безупречно уложенная причёска. Наверняка в чём-то чересчур строгом, будто идёт не на ланч, а в зал суда. Было противно, насколько идеально на Кейтлин сидела любая одежда. Вайолет это ненавидела. По-настоящему. Глубоко. Всей душой. Хотя она об этом не думала. Совсем нет. Она поправила солнечные очки. Ворота зажужжали и открылись, будто насмехаясь над ней. Она поклялась, что те двигались медленнее специально, чтобы вывести её из себя. Она подкатила к бордюру, лицо уже застыло в выражении, которое говорило: «Я здесь только потому что капитализм победил», — что было слегка лицемерно, учитывая, сколько раз её мозг рисовал Кейтлин в сценариях, точно не попадающих в пресс-релизы. Нет. Нет-нет-нет. Не сегодня. Не даст мозгу закончить эту мысль. Она коротко и резко посигналила. Если Кейтлин не выйдет меньше чем за тридцать секунд, Вайолет рванёт с подъездной дорожки и скажет пиарщикам, что её похитила более крутая наследница. Желательно на мотоцикле и с менее осуждающими скулами. Но прежде чем она успела додумать фантазию, входная дверь открылась. И вот она. Глаз Вайолет дёрнулся. Не драматично, без романтического саундтрека и нарастающих скрипок. Просто статика. Просто полный, безоговорочный момент: «О, чёрт». Потому что Кейтлин была не в своей обычной одежде ведьмы из зала суда. Ни жёсткого пиджака. Ни блузки с пуговицами-убийцами. Нет. Сегодня Кейтлин решила быть проблемой. Она вышла в тёмно-синем платье — гладком, без рукавов, подчёркнуто приталенном так, будто его сшили специально, чтобы подорвать рассудок Вайолет. Ткань ловила свет и обтекала бёдра с олимпийской жестокостью. Волосы были собраны наверх в ту самую раздражающе непринуждённую причёску, будто она просто закрутила их без всякой мысли — и, чёрт возьми, это работало. Шея — голая. Туфли на каблуке — минималистичные и элегантные. Солнечные очки покоятся на макушке, будто она даже не подозревает, что вот-вот разрушит чьи-то жизни. Вайолет посмотрела. Потом отвела взгляд. Потом снова посмотрела — чисто в исследовательских целях. «Боже, она такая горячая», — любезно подсказал мозг. «Заткнись», — мысленно ответила Вайолет. «Серьёзно, этот вырез...» «ЗАТКНИСЬ.» Кейтлин подошла к машине и открыла пассажирскую дверь с грацией человека, который ни разу в жизни не споткнулся на публике. Она скользнула внутрь, будто была своей — в том числе и здесь, в машине Вайолет, поправляя платье так, будто это не была медленная психологическая война. — Не знала, что это коктейльное мероприятие, — сказала Вайолет, не отрывая взгляда от дороги, с каменным лицом. Кейтлин взглянула на неё, спокойная, как всегда. — Это ланч. В Саусалито. Я оделась соответственно. — На свидание с человеком, которого ты терпеть не можешь? — Для фотографий, — поправила Кейтлин, раздражающе невозмутимо. — Ты, наверное, слышала о таких. Камеры. Пиар. Контракты. — Я одеваюсь как человек, у которого есть душа, — буркнула Вайолет, включая передачу. — И всё равно выглядишь как вышибала в андеграундном баре. Вайолет рявкнула мотором — просто чтобы позлить. — Кстати, ты опоздала, — добавила Кейтлин. — Ты слишком нарядно одета. — На тебе боевые ботинки. — Они винтажные. — Они в грязи. Вайолет наконец повернулась и бросила на неё злобный взгляд. — По крайней мере, я не выгляжу так, будто старалась изо всех сил. Кейтлин издала лёгкое «хм», совершенно невозмутимая. — Ты просто злишься, что я лучше смотрюсь в тёмно-синем. Вайолет фыркнула. — Ты выглядишь как ходячее брачное соглашение. — А ты, — сказала Кейтлин с приторно-сладкой улыбкой, — как фото «до» в рекламе шампуня. Они уже были на середине моста, когда наконец воцарилось молчание. Не спокойное. Просто тяжёлое. Наполненное статикой, напряжением и той самой взаимной осведомлённостью, от которой Вайолет несколько раз нервно поёрзала на сиденье. И каждый раз, когда она шевелилась, бросала взгляд на Кейтлин. Не специально. Не совсем. Просто лёгкое движение глаз — будто проверяла, не надвигается ли гроза в уголке поля зрения. Кейтлин заметила. Конечно, заметила. И ей это нравилось. Ей нравилось, как Вайолет продолжала смотреть, делая вид, что не смотрит, но смотря всё равно. Ей нравилось напряжение, которое это создавало, — как пальцы Вайолет сжимались на руле, когда Кейтлин поправляла подол платья или снова скрещивала ноги, даже не глядя в её сторону. — До сих пор не верится, что мне приходится притворяться, будто я влюблена в человека, который однажды пытался добиться моего исключения из школы, — сказала Вайолет, постукивая пальцами по рулю. — Ты принесла фейерверки в библиотеку, — ответила Кейтлин, даже не отрываясь от поправки очков. — Это были бенгальские огни, — возмутилась Вайолет. — Они запустили систему пожаротушения. Вайолет ухмыльнулась, без тени раскаяния. — Абсолютно того стоило. Кейтлин покачала головой, уголок губ дрогнул — почти нежно, если не считать едва прикрытую убийственную ярость в глазах. — Удивляюсь, что тебя не отчислили. — Удивляюсь, что у тебя вообще есть эмоции. — О, они есть, — сказала Кейтлин. — Просто не распространяются на тех, кто когда-то залепил мой шкафчик суперклеем. Вайолет театрально ахнула, с преувеличенным возмущением. — Так ты знала, что это была я? — Все знали, что это была ты, Вайолет. Ты использовала клей с блёстками и подписала: «Отсоси, принцесса». Курсивом. Вайолет тихо рассмеялась — наполовину с гордостью, наполовину с ностальгией. — Честно? Ни капли не жалею. — Знаешь, — сказала Кейтлин, проверяя помаду в зеркальце на солнцезащитном козырьке, — грустно, насколько твоя личность до сих пор строится на том, что ты вытворяла в школе. Вайолет фыркнула. — Смелые слова для той, чья вершина — выпускной бал. Кейтлин повернулась, приподняв бровь. — Я не достигла пика на выпускном. — Ага, конечно. — усмехнулась Вайолет. — Весь выпуск проголосовал за нас как за короля и королеву бала только ради того, чтобы посмотреть, как мы медленно танцуем в общей муке. Это не был твой личный Эверест? Кейтлин медленно выдохнула. — Боже, как же я ненавидела то платье. — Я ненавидела корону, — пробормотала Вайолет. — Постоянно сползала. Символично. Кейтлин откинулась на сиденье с тяжёлым вздохом. — Они заставили нас танцевать под Тейлор Свифт. — «You Belong With Me», — сухо произнесла Вайолет. — Кто-то сзади, кажется, плакал от смеха. — Мы не сказали друг другу ни слова всё это время. — Нет, — сказала Вайолет, бросив на неё взгляд. — Но ты трижды наступила мне на ногу. — Я целилась, — без запинки ответила Кейтлин. Вайолет хмыкнула, сухо рассмеявшись. — Да уж. Я догадывалась. Молчание вернулось — на этот раз ещё тяжелее. Не уютное, а наэлектризованное, гудящее, будто воздух переполнен до предела и один из них лопнет, если другой сделает не вдох. Тогда Кейтлин, не глядя на неё, тихо сказала: — Просто... не забудь улыбаться, когда мы приедем. Вайолет фыркнула. — Конечно. Буду думать об убийстве и улыбаться сквозь это. — Без ругани перед камерами. — Сама себя заматюкаю. — И не закатывай глаза, если я дотронусь до твоей руки. — Дотронься — и я тебя укушу. Кейтлин издала лёгкий выдох, почти смешок. Почти. — Притворная нежность, Вайолет. Это же не так сложно. — Для тебя — да, — пробормотала Вайолет. Кейтлин неторопливо скрестила ноги, даже не пытаясь скрыть лёгкую, насмешливую улыбку. — Тогда перестань пялиться. Вайолет не ответила. В основном потому, что действительно пялилась. И ей чертовски не нравилось, что Кейтлин это заметила. Сама Кейтлин уставилась вперёд, на дорогу, сжав челюсть, выражение лица тщательно выверено. Всё это было абсурдно. Фарс. Ещё один пункт в длинном списке обязательств, на которые она никогда не соглашалась — просто молча подписала, потому что так делают, когда твоё имя тащит за собой наследственные оговорки и место в совете директоров. Она ненавидела это. Притворство. Спектакль. То, как всё было выстроено так искусно, чтобы казаться настоящим, но это ни на секунду не обманывало её. Она всегда знала, что это фальшь. И всё же иногда хуже всего было именно то, насколько убедительной могла быть иллюзия — даже когда ты в неё ни на миг не верил. И Вайолет всё усугубляла. Потому что, конечно же, она приехала с полузаправленной рубашкой, закатанными рукавами и татуировками на всеобщее обозрение — будто вызывала кого-то на спор. Мышцы на её руках слегка напряглись, когда она переключила передачу, и Кейтлин заметила. Невольно. Непрошено. Но взгляд всё равно метнулся туда. Хотя она бы никогда в этом не призналась. И это ничего не значило. Совсем ничего. Это просто работа. А Вайолет — просто... раздражающая. Раздражающе привлекательная в том самом смысле, от которого Кейтлин чувствовала, что ей срочно нужен холодный душ и юридическая лазейка. Она отвела взгляд к окну, сжав челюсть. — Почти приехали, — сказала она скорее себе, чем кому-либо ещё. И Вайолет, к счастью, промолчала. Хотя бы в этот раз.

х-х-х

Ресторан прятался вдоль набережной Саусалито — белые зонтики, завышенные цены на устрицы и та атмосфера, где богатые люди разыгрывали непринуждённость, будто это был олимпийский вид спорта. Вайолет взглянула — и возненавидела его с первого взгляда. Она въехала на круг для парковщиков, едва притормозив, и бросила сквозь зубы: — Начинается. Кейтлин, невозмутимая как всегда, проверила помаду в зеркальце на козырьке. — Не забудь: левая сторона — мой удачный ракурс. Вайолет открыла дверь с презрительным фырканьем. — Я предпочитаю не осознавать этого. В тот же миг, как они вышли из машины, вспыхнули вспышки — не агрессивно, но достаточно постановочно, чтобы у Вайолет зачесалась кожа. Это была отрепетированная засада: папарацци в дизайнерских кроссовках, выставляющие счёт за каждый годный кадр. Она натянула ленивую, кривоватую улыбку, которая могла бы сойти за кокетливую, если бы вы хорошенько прищурились. Кейтлин появилась рядом и, не задумываясь, продела руку под её локоть с лёгкостью человека, который учился пожимать руки на гала-ужинах ещё до того, как научился писать свою фамилию. Вайолет инстинктивно напряглась. — Расслабься, — прошептала Кейтлин, почти не шевеля губами. — Ты держишься так, будто я только что сказала, что переезжаю к тебе. — Не шути об этом, — прошипела Вайолет. — Я и так просыпаюсь в холодном поту от мыслей о твоих декоративных подушках. — Ты никогда не видела мою спальню. — Я видела тебя. Подушки я могу представить. Щёлк. Вспышка поймала их в момент «смеха» — или то, что камеры сочтут смехом. Лицо Кейтлин было безупречно отточено. У Вайолет — гримаса при удачном освещении. Официантка, разумеется, назвала их по именам и провела к полуприватному столику на веранде — в тени элегантных кашпо, достаточно открытому, чтобы выглядело случайно. Рядом за соседним столиком сидел фотограф с безалкогольным коктейлем и объективом такой длины, что, казалось, он мог заглянуть им в поры. Кейтлин первой села, скрестив ноги, с безупречной осанкой. Вайолет плюхнулась на стул с грацией человека, вызванного в суд присяжных. Она тут же схватила винную карту. — Нам вообще обязательно заказывать еду? — Да, — ответила Кейтлин, не поднимая глаз. — Ты должна выглядеть так, будто наслаждаешься моим обществом настолько, что способна жевать. Вайолет заглянула в меню. — Если бы нас подслушивали, меня бы отменили за десять минут. — Пожалуйста. Ты бы стала трендом. — Ага, — усмехнулась Вайолет. — #СвободуВайолет. #ОтпуститеЕё. Кейтлин не рассмеялась. Она отпила воды так, будто проверяла её кислотность. Грациозно. Непринуждённо. Раздражающе. Вайолет постучала пальцами по столу. — Ну так? Какой у тебя сегодня медиадружелюбный лозунг? Хочешь, чтобы я хихикнула и уставилась тебе в рот, будто не думаю, как откусить тебе язык? — Ты должна взять меня за руку в какой-то момент, — сказала Кейтлин, просматривая телефон. Лицо Вайолет стало плоским, как доска. — Скажи, пожалуйста, что ты шутишь. — Это было в брифе. Физический контакт отлично смотрится на фото. Можешь выбрать момент сама. — Какая щедрость, — сказала Вайолет. — Может, сделаю это, когда ты будешь жевать. Чтобы было интимно и жутковато. Кейтлин положила телефон на стол с раздражающим спокойствием. — Что угодно, лишь бы выглядело правдоподобно. Это укололо сильнее, чем ожидала Вайолет. То, как Кейтлин это сказала — так отстранённо, будто они находились не за столиком для двоих, а на совете директоров. «Притворись, что любишь Вайолет». Аккуратно вписалось между «стратегическими партнёрствами» и «перезвонить маме». Рядом возник официант — вежливый, в начищенных до блеска туфлях. Кейтлин даже не подняла глаз, делая заказ: — Салат из реликтовых томатов. И буррату. Без кедровых орешков. Реликтовые томаты. У Вайолет дёрнулся глаз. Не дай бог просто сказать «томат». Нет, обязательно «реликтовый», будто у этого помидора была трагическая биография и летний домик в Тоскане. Вайолет пробежалась взглядом по винной карте и слишком сладко спросила: — Какое из них бьёт сильнее всего? Официант моргнул. Кейтлин бросила на неё резкий взгляд. — Белое, — сжато сказала она. — Средней ценовой категории. Нам ещё предстоит выйти отсюда на своих ногах. Вайолет даже не взглянула на неё. — Говори за себя, — пробормотала она, хватая хлебную палочку с агрессивным намерением. — Я стремлюсь к нестабильности и фотогеничности. Ещё одна вспышка. Фотограф снова сменил позицию, пытаясь поймать ту самую «естественную близость», которую ему обещали. Вместо этого он получил идеальный профиль Кейтлин и полусмешок Вайолет, от которого, казалось, можно было получить укус. Вайолет наклонилась ближе, понизив голос ровно настолько, чтобы это выглядело как флирт — если не знать правду. — Я буквально чувствую, как твоя осуждающая аура излучается сквозь центральную композицию. — Это называется вкусом, — ответила Кейтлин. — Чего ты никогда не поймёшь. — Да ладно, — прошептала Вайолет, ещё чуть придвинувшись — чисто для вида. — У тебя комплекс превосходства размером с Напу с шести лет. Удивляюсь, как он помещается в твоей крошечной дизайнерской клатч. — Маленькая сумочка. Большое самообладание. — Самообман, — поправила Вайолет. Кейтлин напряжённо улыбнулась в камеру. — Вопрос терминологии. Им принесли вино. Вайолет сделала щедрый глоток — почти вызывающе. Кейтлин не отводила взгляда. — За нас, — плавно сказала она. Вайолет чокнулась с такой силой, что бокал звякнул громче необходимого. — За взаимные страдания. Момент повис в воздухе — между «слишком много» и «недостаточно», как самый медленный поединок на пощёчины в дизайнерской упаковке. Кейтлин отпила вина так, будто оно было пропитано осуждением, её взгляд оставался острым над краем бокала. Вайолет не смотрела, но чувствовала — этот тихий, самодовольный взгляд, что говорил: «Я наблюдаю, как ты распадаешься». Будто Кейтлин ждала, когда Вайолет не выдержит давления, сорвёт маску или что-нибудь разрушит. Ждала, когда та оступится, выдаст себя. Ну что ж. Пусть ждёт. У Вайолет и вовсе не было руки. У неё был коктейль Молотова и зажигалка. Метафорически. (Наверное.)

х-х-х

Их еду подали как раз в тот момент, когда вспыхнула ещё одна вспышка — ненавязчивая, постановочная, поймавшая Кейтлин за разливом вина и Вайолет в момент закатывания глаз. Визуальный эквивалент фразы: «Мы ненавидим это, но выглядим чертовски эффектно». Вайолет взяла вилку с таким энтузиазмом, будто собиралась препарировать лягушку на биологии. Она слегка наклонилась вперёд — ровно настолько, чтобы создать иллюзию интимности для соседних столов, — и произнесла сладко-ядовито: — Тебе бы лучше самой говорить. Это ведь ты притворяешься, будто я тебе нравлюсь на публике. — О, ты мне не нравишься, — ответила Кейтлин, разрезая буррату с хирургической точностью. — Просто у меня годы практики в симуляции восторга рядом с трудными людьми. — В это я верю, — сказала Вайолет, прокручивая бокал с вином. — У тебя и в школе практики хватало. Помнишь? Ходили слухи, что ты целовалась с половиной отличников за библиотекой. Кейтлин даже не моргнула. — Пожалуйста. Это был всего один семестр. — Тебя же отстранили от языковой лаборатории, Кейтлин. — Технически, это было обоюдное решение, — с достоинством ответила она. — По крайней мере, я не спала с половиной лакросс-команды за зданием химии. Вайолет пожала плечами, ничуть не смутившись. — Ну да. Зато у меня был размах. — У тебя был инфекционный мононуклеоз. — Всего один раз. Я выздоровела. — К сожалению. На мгновение они замолчали. Не напряжённо. Просто... в подвешенном состоянии. Потом Вайолет чуть склонила голову, и её голос стал настолько небрежным, что это было опасно: — Раз уж мы заговорили о поцелуях и прочем... этот пункт об исключительности. Мы действительно его соблюдаем, да? — Он прописан в контракте, — ответила Кейтлин, будто читала прогноз погоды. — Да знаю я. Просто... как-то странно, и всё. Кейтлин приподняла бровь. — Почему? У тебя есть кто-то, о ком мне стоит знать? Вайолет фыркнула. — В последнее время — нет. — Тогда в чём проблема? Вайолет пожала плечами — небрежно и расчётливо. — Не думала, что ты так легко согласишься. Кейтлин снова приподняла бровь. — И почему же? — Не знаю, — сказала Вайолет. — Ты ведь не особо славишься приверженностью, принцесса. Кейтлин кивнула один раз, не обидевшись. — У меня были отношения. — Конечно. На неделю. Может, на две. Кейтлин пожала плечами. — Никто особо не заставлял меня захотеть остаться. Это прозвучало тяжелее, чем обе ожидали. Вайолет прочистила горло. — Ага. Кроме той девчонки, что оставила следы от зубов на твоей шее на прошлой неделе. Кейтлин моргнула — и усмехнулась. — Ты всё ещё паришься из-за этого? — Трудно было не заметить, когда выглядело это так, будто на тебя напал волк. — К твоему сведению, это было ни к чему не обязывающее, — спокойно сказала Кейтлин, стряхивая невидимые крошки со своих колен. — Она знала, на что идёт. — Ага, — сказала Вайолет. — Просто весело. — Именно. Вайолет натянула узкую улыбку. — Отлично. Не хотелось бы мешать чему-то значимому. — Ты не мешаешь. Тишина, что последовала, не была неловкой. Просто острой, как лезвие. Вайолет опустила взгляд на бокал. — Значит, никаких свиданий. Никаких интрижек. Только мы. — Пока что. — Ага, — пробормотала Вайолет. — Обязательное целомудрие. Очень сексуально. — Это не целомудрие, — сказала Кейтлин. — Это исключительность. Вайолет склонила голову. — То есть ты исключительно моя. — Юридически. — Ну что ж, — сказала Вайолет, поднимая бокал, — тебе повезло. — Поистине, — с каменным лицом ответила Кейтлин, чокнувшись без колебаний. — Живу мечтой. Ещё одна вспышка. Вайолет обнажила все зубы в улыбке, не коснувшейся глаз, и наклонилась через стол, будто собиралась сообщить секрет — или начать драку. — Знаешь, тебе повезло, что я от природы харизматична, — сказала она сладким, как сироп, голосом. — Тебе повезло, что я подписала контракт, — ответила Кейтлин, поднося бокал к губам в медленном, отточенном движении, — и что законы общественной нравственности мешают мне тебя задушить. — Так, — пробормотала Вайолет, понизив голос, — хоть знаем, сколько нам ещё тянуть этот цирк, прежде чем объявят о помолвке? Кейтлин не подняла глаз. — Скоро. Больше ничего не сказали. Вайолет закатила глаза. — Обожаю это. Нет ничего романтичнее расплывчатых сроков в условиях вынужденной близости. — Они хотят, чтобы всё выглядело естественно, — сухо сказала Кейтлин, разрезая буррату так, будто та лично её оскорбила. — Ага, конечно. Потому что ничто не кричит «естественно», как двое людей, связанных контрактом и находящихся в пяти минутах от убийства. Кейтлин наконец посмотрела на неё, без тени впечатления. — Я даже голос не повысила. — Да, но твоя аура орёт. Кейтлин сделала долгий глоток вина. — Я берегу голос для клятв. Вайолет застонала. — Только не говори «клятвы» так. Звучит, будто мы в романе Джейн Остин. — Приму это как комплимент. — Не стоит. Ещё одна вспышка вспыхнула в уголке зрения Вайолет. На этот раз она даже не дрогнула — просто сохранила идеальную улыбку: зубы, ямочки на щеках и тот мёртвый блеск в глазах, что говорил: «Я вру сквозь зубы, и делаю это ради камеры». Но внутри? Ей оставалась одна вспышка до того, чтобы запустить бурратой, как гранатой. Напротив, Кейтлин пила вино с невозмутимым неодобрением человека, переживающего совещание, на котором она слишком хороша. Её осанка не дрогнула, но лёгкое напряжение челюсти и тихое, размеренное постукивание пальцев по бокалу выдавали, что терпение у неё уже на пределе. А Вайолет тем временем проткнула инжир так, будто он лично её оскорбил. Или будто именно он виноват во всех этих бесконечных щелчках камеры. Ей всё это осточертело. Фальшивый смех. Улыбка сквозь стиснутые зубы. Публичная имитация уютной романтики, когда ей хотелось только одно — запрыгнуть на стол и завопить. Но нет. Приходилось притворяться. Притворяться, что она не раздражена. Притворяться, что ещё несколько «спонтанных» кадров не заставят её поджечь льняные салфетки. Притворяться, что она снова не поймала себя на том, как смотрит на рот Кейтлин. — Кстати, — пробормотала она сквозь зубы, достаточно тихо, чтобы слышала только Кейтлин, — если я ещё раз услышу на совещании фразу «мягкий запуск», я брошусь в залив. — Убедись, что сделаешь это перед прессой, — ответила Кейтлин, не отрывая глаз от тарелки. — Мы будем трендом неделями. Я великолепно буду смотреться в чёрном и притворюсь, что убита горем. — О, только не соблазняй меня, — сказала Вайолет. — Напишу фальшивое прощальное письмо и оставлю его плавать в бутылке вина. — Проследи, чтобы шрифт соответствовал бренду. Вайолет закатила глаза. — Ты настолько корпоративна, что это физически больно. — А ты настолько аллергична к порядку, что удивительно, как ты вообще функционируешь. Ещё один щелчок. Ещё один фальшивый смех Вайолет, подозрительно похожий на рык. Она снова наклонилась ближе, изображая нежность, но голос был пропитан ядом: — И что будет, когда они объявят помолвку? Улыбнёмся, помашем, будем делать вид, что я мысленно не швыряю тебя в ближайший фонтан? — Полагаю, будет шампанское, — сказала Кейтлин. — Возможно, фейерверки. Очень изящные. Тебе понравится. — Да ладно. Если не будет настоящего огня, я даже не приду. Кейтлин наконец подняла глаза и встретилась с ней взглядом. — Ты придёшь. Ты всегда приходишь. Вайолет замерла на полсекунды — в её выражении мелькнуло что-то неуловимое, но она тут же прикрыла это фырканьем. — Ну да. Просто обожаю эффектные появления. — Ты обожаешь драму. Точка. — А ты обожаешь делать вид, что выше этого. Наступила ещё одна пауза. Обе сделали глоток — не в унисон, не специально, но одновременно. Кейтлин поставила бокал на стол с тихим звоном. — Нам стоит больше тренироваться не убивать друг друга на публике. — Думаю, у нас отлично получается, — сказала Вайолет. — Никто пока не истекает кровью. — Пока. Затем — вздох. Почти выдох, почти проглоченный. Кейтлин откинулась на спинку стула, аккуратно сложив руки на коленях. Поза безупречна. Спокойна. Но в голосе прозвучала усталость, когда она сказала: — Мы станем совершенно невыносимыми к тому моменту, когда они наконец объявят помолвку. Ты же понимаешь это, да? Вайолет не задумалась ни на секунду. — Мы уже невыносимы, — весело сказала она, медленно отпивая вино. — Но, эй — по крайней мере, мы не начинаем нравиться друг другу. — Нет, — сказала Кейтлин, беря свой бокал. — Не дай бог. Тишина, что последовала, не была дружелюбной. И не неловкой. Она просто была — острая, наэлектризованная, ждущая, когда её нарушат. Не тост. Не перемирие. Предупреждение. Скорее себе, чем кому-либо ещё.

х-х-х

В тот же миг, как они вышли из ресторана, камеры снова их настигли. Кейтлин надела солнечные очки с той самой точностью, что кричала: «Я просыпаюсь безупречной», — и сделала то, что требовал бриф: протянула руку и легко, формально, профессионально продела её под локоть Вайолет. По крайней мере, так она сама себе это объяснила. Рукава Вайолет по-прежнему были закатаны, татуировки на виду, кожа под пальцами Кейтлин — тёплая. Мышцы предплечья мягко перекатывались при ходьбе — непринуждённо, легко, — и Кейтлин пришлось напомнить себе не сжимать руку слишком крепко. Не замечать. Не думать о том, что Вайолет всегда была чертовски надёжной на ощупь. Что её кожа всегда горячая. Что её татуировки — глупые, отвлекающие и ползут по руке, будто вызов. Это не про замечать. Это про позировать. Вайолет бросила на неё косой взгляд и приподняла бровь. — Становишься навязчивой? — Фотографическая преемственность, — холодно ответила Кейтлин. — Постарайся не отставать. Они шагали к бордюру, будто не ненавидели друг друга, слегка наклонив головы так, чтобы создать иллюзию интимности. Их тени соприкоснулись раньше, чем они сами. И тут Вайолет чуть замедлилась. Она заметила цветочный прилавок. Она не собиралась останавливаться — но остановилась. Лилии было трудно не заметить, они аккуратно стояли в стороне, элегантные и чуть слишком символичные. Кейтлин почувствовала перемену в её шаге. — Что? Вайолет кивнула в сторону прилавка. — Возьмёшь одну? Кейтлин моргнула. — Цветок? — Лилию. Или что-нибудь. Для поездки домой. Или, знаешь... для фото. Кейтлин приподняла бровь. — Ты думаешь, мне нужны реквизиты? Вайолет пожала плечами. — Думала, тебе нравятся. Наступила пауза. Кейтлин прищурилась. — Откуда ты это знаешь? Но Вайолет уже была у прилавка, вытаскивала из кармана смятую пачку денег и одной рукой хватала самый свежий букет, будто это было чем-то совершенно незначительным. — Я знаю тебя двадцать лет, — сказала она, возвращаясь и лёгким движением подсовывая букет Кейтлин прямо к груди, будто это ничего не значило. — Трудно не заметить кое-что. Кейтлин поймала цветы на автомате. Стебли были прохладными. Лепестки — белыми и острыми на солнце. Её сердце совершило нечто недостойное. Она ненавидела, что Вайолет помнит. Ненавидела, что от этого она чувствовала себя... замеченной. Это не должно было иметь значения. Она должна быть недосягаемой. Она годами оттачивала этот образ. А теперь вот она — стоит на оживлённом тротуаре, сжимая в руках любимые цветы от самого нелюбимого человека, будто её насильно вписали в посредственный романтический фильм. Вайолет, конечно, уже вернулась в позу: подбородок чуть приподнят, очки на месте, а подбородок виден камерам ровно настолько, чтобы подпитывать слухи о романе. — Будет неплохо, — добавила она, голос небрежный. Слишком небрежный. — Смягчит твой ледяной образ. Кейтлин аккуратно зажала букет под мышкой, позволив ему естественно лечь в изгиб локтя. — И сделает тебя щедрой. — Отлично. Все в выигрыше. Ещё одна серия вспышек. Кейтлин снова чуть наклонилась вперёд — совсем чуть-чуть. Её рука, сама собой, снова нашла руку Вайолет. То же место. Голая кожа. Устойчивое тепло. Она не знала, зачем это сделала. Может, чтобы удержаться. Может, ради кадра. А может, потому что Вайолет была слишком тёплой, слишком настоящей и слишком рядом — и Кейтлин слишком остро всё это ощущала. Под её пальцами Вайолет оставалась спокойной, тёплой, живой, чертовски реальной — и Кейтлин ненавидела, насколько внезапно осознала каждую деталь. Она также осознала глупую мысль, мелькнувшую где-то в глубине: это, пожалуй, не самый ужасный наш совместный кадр. Рядом Вайолет медленно выдохнула через нос. Это же просто пиар, — подумала она. — Фальшивые цветы. Фальшивая нежность. Не... воспоминания о её любимых цветах. Они больше не разговаривали, пока шли к машине, двигаясь в унисон, будто не провели последний час, перепираясь из-за пунктов об исключительности и завуалированных угроз, приправленных комплиментами. Говорить не было нужды. Молчание и так говорило слишком много.

х-х-х

Машина мягко гудела по прибрежной дороге, окна наполовину опущены, поздний послеполуденный свет заливал всё тёплым, сиропным золотом. Кейтлин сняла солнечные очки и положила их себе на колени. Лилии всё ещё были там — зажаты между её ног, будто она даже не заметила, что держала их всё это время. Вайолет одной рукой держала руль, другая беззаботно свисала из открытого окна. Ветер трепал её волосы, но она не поправляла их. Или, может, ей нравился этот вид — будто ей всё равно. Хотя Кейтлин знала: это ложь. Вайолет переживала. Переживала громко — с закатыванием глаз и безрассудством. Выпили они немного. Ровно столько, чтобы снять напряжение. Достаточно, чтобы голова оставалась ясной. И, как ни странно, именно это делало молчание между ними ещё громче. Кейтлин бросила взгляд в сторону. — Ты водишь так, будто хочешь что-то доказать. Вайолет не посмотрела на неё. — Я и правда хочу что-то доказать. — Да? — Кейтлин приподняла бровь. — И что же? — Что могу удержаться от того, чтобы не сбросить нас с обрыва. Кейтлин тихо фыркнула, отводя взгляд обратно на дорогу. — Впечатляющее самообладание. — Я повзрослела. — Сомнительно. Они помолчали. Вайолет переключила передачу, пальцы постучали по рычагу, будто тот лично её оскорбил. Наконец она сказала: — Ты не обязана держать цветы, будто они из стекла. Кейтлин пожала плечами. — Не хотела оставлять их на заднем сиденье. — Ведёшь себя так, будто это домашнее животное. — Они красивые. — Кейтлин помолчала. — И это было... внимательно с твоей стороны. Вайолет фыркнула. — Не делай из этого странности. — Ты сама всё странно сделала. — Я купила тебе простой букет, — сказала Вайолет, не отрывая глаз от дороги. — Не нужно вести себя так, будто я вручила тебе признание в любви. Кейтлин опустила взгляд на лилии, потом снова посмотрела в окно. — Ну... это самое доброе, что ты когда-либо для меня делала. Вайолет снова фыркнула. — Планка у тебя под землёй. — Ты сама её туда закопала. Они снова замолчали. Ветер просачивался через приоткрытые окна, будто принадлежал этому моменту больше, чем они обе. Кейтлин машинально поправила букет и добавила: — Всё равно... спасибо. Вайолет моргнула. — Ты что, только что поблагодарила меня? — Мне разрешено. — Правда? Кейтлин бросила на неё косой взгляд. — Не радуйся. Просто воспитание. — Ого, — сказала Вайолет, уголки губ дрогнули, — ты с каждой минутой становишься мягче. Кейтлин издала лёгкое «хм». — Наверное, всё это от вынужденной близости. — Заткнись, — буркнула Вайолет, но без злобы. Прошла ещё секунда, прежде чем Кейтлин тише добавила: — Думаешь, это вообще сработает? Вайолет взглянула на неё. — Притворство? — Нет, — сказала Кейтлин. — Слияние. Семьи. Всё это. Вайолет медленно выдохнула, постукивая большим пальцем по рулю. — Боже, надеюсь, да. — Я тоже. — Я имею в виду, — продолжила Вайолет, теперь уже задумчивее, — что если нас будут выставлять напоказ, как какую-то чокнутую влиятельную парочку из корпоративной сказки, то пусть это будет ради чего-то. Спасения компаний, сохранения лица, чего угодно. Кейтлин кивнула. — Не то чтобы мы делали это ради удовольствия. — Нет, — сказала Вайолет. — Удовольствие подразумевает что-то действительно приятное. И поменьше контрактов. — И поменьше синхронных заявлений для прессы. — И уж точно поменьше бранчей. Кейтлин рассмеялась — тихо и неожиданно, будто смех вырвался, прежде чем она успела его остановить. Вайолет усмехнулась. — Это что, настоящий смех, Кирамман? Может, остановиться? Убедиться, что ты не в шоке? — Не льсти себе. — Поздно. Они снова замолчали, но на этот раз тишина была не такой тяжёлой. Что-то изменилось — не совсем тепло, но острота притупилась. Временное перемирие, заключённое на почве общего изнеможения и слишком большого количества фотосессий. Такое молчание бывает только между людьми, которые знают друг друга слишком долго, чтобы продолжать притворяться. — Ты хоть понимаешь, что едешь не туда? — сказала Кейтлин, наконец глянув в окно. Вайолет не посмотрела на неё. — Я еду туда. — Это не дорога к моему дому. — Ого, — сказала Вайолет. — Представь, что в Сан-Франциско есть не одна дорога. Кейтлин прищурилась. — Есть, только другая на полчаса дольше. — Ты закончила? — Просто указываю на неэффективность маршрута. Вайолет резко выдохнула через нос, кривая усмешка тронула уголок её рта. — Знаешь, поразительно, как тебе удаётся звучать как GPS с комплексом превосходства. — Я просто хочу успеть домой до публикации отчёта за следующий квартал. — Ты одержима тем, чтобы быть правой. — Я права. Вайолет взглянула на неё, улыбка стала шире. — Боже, должно быть, изнурительно — быть тобой. Кейтлин скрестила руки, но букет так и остался лежать у неё на коленях, будто именно там ему и было место. — И всё же это ты устраиваешь живописные объезды только ради того, чтобы не слушать, что тебе говорят. Вайолет пожала плечами. — Некоторые из нас находят радость в самом пути. — Некоторые из нас — занятые люди. — Всегда можешь выйти и пойти пешком. Кейтлин посмотрела на неё с каменным лицом. — Ты скучаешь по мне уже через пять минут. Вайолет фыркнула. — Ага, конечно. Умираю без того, чтобы мной командовала британка с акцентом, который она до сих пор явно подделывает. Кейтлин раздражённо вздохнула и закатила глаза. — Боже мой, ты в миллионный раз это вытаскиваешь. — Потому что это правда, — сказала Вайолет, махнув рукой в воздухе. — Ты говоришь, будто снимаешься в исторической драме от BBC, хотя я точно знаю, что ты живёшь в Калифорнии с детского сада. — Я просто так говорю. — Ты говоришь «том-а-ты», Кейтлин. Здесь так никто не говорит. — Это называется чёткое произношение. — Это называется мошенничество. Кейтлин уставилась в окно, будто молилась, чтобы на дороге было движение. — Господи... Вайолет победно ухмыльнулась. — Просто признай. Тебе нравится внимание. — Мне нравится, когда меня понимают. — Как Королеву? — Боже мой, Вайолет, — пробормотала Кейтлин, проводя ладонью по лицу. Вайолет хохотнула и резко свернула на следующем повороте — специально, чтобы Кейтлин крепче ухватилась за дверь. — Видишь? — сказала она. — Вот что бывает, когда сомневаешься в моём стиле вождения. — Я сомневалась в твоём характере, и это всё ещё актуально. — И всё же, — с самодовольной ухмылкой произнесла Вайолет, — ты всё ещё в моей машине. Сжимаешь лилии. Говоришь, будто мы на туманном холме в Сассексе. Кейтлин не ответила. Но она явно сдерживала улыбку. И Вайолет это точно заметила. Но, как ни странно, ничего не сказал. По крайней мере, вслух.

х-х-х

Вайолет не провожала её до двери. Конечно, нет. Она просто плавно притормозила у бордюра, будто это была обычная остановка, а не конец самого странного фальшивого свидания, которое Кейтлин когда-либо пережила. Одна рука небрежно лежала на руле, солнечные очки по-прежнему скрывали глаза — будто она снималась в рекламе безрассудства, а рот изогнулся в той самодовольной полуулыбке, от которой Кейтлин хотелось совершить преступление. Кейтлин открыла дверь, каблуки чётко стукнули по тротуару, когда она вышла, а лилии всё ещё раздражающе покоились в изгибе её локтя. Она замерла и слегка наклонилась к открытой двери. — Спасибо за живописный крюк, — сказала она сухим, как пыль, голосом. Вайолет склонила голову, усмешка стала глубже. — Всегда пожалуйста. Я специализируюсь на том, чтобы усложнять тебе жизнь. Кейтлин фыркнула — это прозвучало не совсем как смех, но и не как что-то иное. — Ты удивительно последовательна. — Это даётся от природы. — Она помолчала. — Иди уже внутрь, пока я не стала вежливой. Кейтлин захлопнула дверь, прежде чем Вайолет успела заметить, как дрогнул уголок её рта. Она поднялась по каменным ступеням к своему таунхаусу — спина прямая, шаг выверенный, так, как всегда двигалась, когда за ней могли следить камеры. Она не обернулась. Ей не нужно было. Но если бы обернулась, то, возможно, заметила бы, что Вайолет не уехала сразу. Что двигатель работал чуть дольше положенного. Что силуэт за рулём наклонился вперёд, будто следил за чем-то, чего не должен был хотеть. Внутри всё было спокойно. Тихо. Её убежище из чётких линий и молчания. Слишком тихо, пожалуй. Она опустила взгляд. Лилии всё ещё были в её руке — белые, нежные и чертовски красивые. Кейтлин смотрела на них чуть дольше, чем стоило, будто ждала, что они завянут от стыда. Но они не завяли. Конечно, нет. Потому что они были идеальными, и Вайолет знала, что они ей нравятся. В холле она встретила одну из служащих. — Не могли бы вы поставить их в воду? — спросила она, протягивая букет. — Ничего вычурного. Просто... в вазу. Та кивнула и аккуратно взяла цветы. Кейтлин больше ничего не объяснила. Ведь неважно, что их подарила Вайолет. Это ничего не значило. Просто цветы. Она поднялась по лестнице, сняла платье с той грацией, что давалась годами безупречной эффективности, и вошла в душ, будто пыталась смыть с себя спектакль. Вода была горячей. Даже обжигающе. Отлично. Она закрыла глаза, позволив пару размыть края мыслей. Но они всё равно пришли — одна за другой, как искры. То, как Вайолет выглядела за рулём. Закатанные рукава. Тот дурацкий шрам у губ. Её голос, когда она сказала: «Я знаю тебя двадцать лет», — будто это ничего не значило. Будто Кейтлин не почувствовала это как удар в грудь. Боже, она была невыносима. Непрофессиональна. Раздражающе привлекательна. Кейтлин ненавидела, что её мозг устроен так, чтобы запоминать всё это. Ненавидела, что даже под душем, окружённая дорогой плиткой и тщательно подобранным шампунем, она всё ещё слышала голос Вайолет, отдающийся в голове, как песню, которую она не любит, но знает наизусть. К тому моменту, как она вышла из душа — с влажными волосами и раскрасневшейся от жара кожей, — её телефон уже вибрировал на тумбочке. [Люкс] Твои родители и родители Вайолет сегодня встретились. Сроки сдвинулись. Сильно. Объявление о помолвке — на следующей неделе. Предложение — через пять дней. Свадьба — через две недели. Совет давит. Рынок нестабилен. Они хотят закрыть слияние прямо сейчас. Кейтлин села на край кровати в халате и прочитала сообщение трижды. Потом открыла новое окно.

[Кейтлин]

Ну что ж... слышала хорошую новость?

Пузырёк набора текста появился почти мгновенно. [Вайолет] в восторге. буду тренировать позу на коленях и фальшивые выражения лица Кейтлин уставилась на экран, уголки губ дрогнули, несмотря на все усилия. Она ответила:

[Кейтлин]

Надеюсь, ты сделаешь это драматично.

Хочу слёзы, шампанское и кольцо с безрассудной ценой.

[Вайолет] как прикажете, ваше величество не осмелюсь вас разочаровать Кейтлин издала звук — наполовину фырканье, наполовину выдох — и перевернула телефон экраном вниз на матрас, будто это могло помешать ей снова его проверить. И сказала себе, что сердце не колотится. Это просто жар от душа. И ничего больше.