We Hate Each Other, Your Honor

К концу недели интернет уже высказался. Они были не просто богатыми. Они были самыми богатыми. Новое лицо западного богатства. Вайолет Лейнс и Кейтлин Кирамман — наследницы, соперницы и теперь, насколько мог судить мир, любовницы. По крайней мере, именно так всё выглядело со стороны. А за закрытыми дверями? Подпись под юридически обязывающим контрактом. Тщательно выстроенное союзничество в каблуках, хайлайтере и взаимном презрении. Корпоративное слияние под маской романтики, задуманное в переговорных, а не в спальнях. Но для всех остальных? Они были мечтой. Сказка для пиара, выточенная умелыми руками: стилистов, медиастратегов и двух безжалостно амбициозных семейных советов с одинаковыми целями и несовместимыми дочерьми. Кирамманы нанесли первый удар, слили в сеть размытую фотографию из ужина при свечах в Малибу. Кейтлин — в середине смеха, голова слегка склонена, ровно настолько, чтобы скрыть напряжение в позвоночнике. Вайолет — с бокалом вина в руке, смотрит на неё пристальным, тщательно выверенным взглядом. Тёплым. Почти восхищённым. Почти. Лейнсы ответили через два дня коротким, беззвучным клипом с гала-вечера: Вайолет наклоняется, её губы почти касаются ушной раковины Кейтлин. Та закатывает глаза, раздражённо, а потом — будто пойманная врасплох — улыбается. Едва заметно. Мимолётно. Но безошибочно. Всё было восхитительно отрепетировано. А публика? Проглотила. Это. Целиком.

х-х-х

Они шли в унисон только потому, что камера на дроне над ними требовала этого. Калифорнийское побережье раскинулось перед ними, будто специально поставленный сон: отдалённые утёсы мягко растворялись в дымке, океан накатывал на песок в отрепетированных ритмах. Поздний послеполуденный свет окрашивал всё в золото, будто пытался убедить их, что это что-то прекрасное. Но это было не так. Они держались за руки. Технически. Хватка Кейтлин была холодной и отстранённой, будто она осматривала особенно подозрительную антикварную безделушку. Вайолет сжимала ладонь напряжённо — вся в поту и вынужденном контакте, её большой палец подёргивался каждый раз, когда их костяшки соприкасались. Отдел по связям с общественностью решил, что именно этот пляж станет моментом. Естественный свет. Снимок для истории семьи, первый кадр: «День, когда она сделала предложение». От одной мысли об этом Вайолет хотелось блевать. — Клянусь, — пробурчала она, отбрасывая развевающиеся пряди с лица, — если у меня от прикосновения к тебе вылезет сыпь, я подам в суд. Кейтлин даже не взглянула на неё. Её голос прозвучал ровно, почти скучно: — Если бы ты обливалась ещё чуть больше духами, нам бы пришлось вызывать службу по контролю за животными. У меня голова уже вибрирует. — Это называется Baccarat, между прочим. Не моя вина, что твоя крестьянская ДНК не выдерживает верхних нот. — Ты — ходячая химическая утечка. — А ты — человеческая версия штрафного талона за неправильную парковку. Оскорбления уже даже не были острыми. Они стали привычными, той же старой мелодией, в которую они всегда впадали, будто говорили на языке, понятном только им двоим. Ненависть, но со... структурой. Порыв ветра на этот раз ударил сильнее. Кейтлин вздрогнула, когда песок хлестнул её по икрам. — Фу. Песок в туфлях. — Отлично, — сухо сказала Вайолет, не отрывая глаз от волн. — Может, хоть заткнёшься. Она чувствовала, как фотограф на обрыве всё ещё следит за ними. Крошечный дрон над головой тихо жужжал и каждые несколько секунд моргал красным, фиксируя каждый фальшивый шаг этой фальшивой прогулки к их фальшивому будущему. Но таков был план. Прогуляться по пляжу. Держаться за руки. Выглядеть загорелыми и неохотно влюблёнными. А потом Вайолет опустится на колено и попросит Кейтлин Кирамман жениться на ней. Ради наследия. Ради стоимости акций. Вайолет сглотнула ком в горле. Её пальцы сжали ладонь Кейтлин крепче. Она этого не хотела. Не хотела её. И всё же, когда она думала о том, чтобы произнести эти слова вслух, в груди снова сжимало. Выражение лица Кейтлин не изменилось, но Вайолет чувствовала, как та наблюдает. Оценивает. — Ты сегодня необычно нервничаешь, — сказала Кейтлин. — Я сдерживаюсь, — пробурчала Вайолет. — От чего? От того, чтобы столкнуть меня в океан? — Заманчиво, — ответила Вайолет. — Но океан мне нравится. Он этого не заслужил. Она пнула камешек в прибой и смотрела, как его поглотила ленивая волна. Воздух был тёплым, ветерок — в самый раз, такой день, в которых она обычно терялась целиком. Пляж ей нравился. Всегда нравился. Соль, простор, ощущение, что горизонт делает всё остальное мельче. Но не сегодня. Каждая секунда тянулась, будто гиря на щиколотках. Она ненавидела этот спектакль. Ненавидела дрон над головой. Ненавидела безупречную осанку Кейтлин и её солнечные очки, из-за которых та выглядела так, будто уже победила. И больше всего — ненавидела то, что ей придётся опуститься на одно колено, и метафорически, и буквально, перед единственным человеком, от которого у неё мурашки. — Давай просто покончим с этим, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — О, — Кейтлин чуть повернулась, уголки губ дрогнули в едва уловимой усмешке, — не могу дождаться, как ты попытаешься прозвучать искренне. — Надеюсь, ты взяла салфетки, — сказала Вайолет, сжав зубы ещё сильнее. — На случай, если я подавлюсь собственным отвращением. Кейтлин тихо хмыкнула — низко и жестоко. — Очаровательна, как всегда. И всё же они шли дальше. Два силуэта на фоне идеального заката. Одна — вот-вот разыграет предложение. Другая — вот-вот разыграет согласие. Сердце Вайолет стучало, но не от волнения, а от чистого, кипящего раздражения. Теперь она стояла на несколько шагов впереди Кейтлин. Фотограф вдалеке незаметно показал большой палец вверх. Дрон завис над ними, как самодовольное насекомое. Всё было идеально рассчитано. Идеально поставлено. Слава богу, аудио не будет. Никаких дрожащих голосов, никаких фальшивых признаний в любви. Только несколько немыслимо красивых кадров, чтобы продать иллюзию. Она сунула руку в карман и нащупала маленькую бархатную коробочку. Тонкая, чистая, сдержанная. Она выбрала его сама — вернее, выбрала для Кейтлин. Платиновая оправа. Один камень, изумрудной огранки. Современно, но элегантно. То, что Кейтлин действительно стала бы носить. И Вайолет это ненавидела. Ненавидела, что знает, что нравится Кейтлин. Но, конечно, знала. Они знали друг друга двадцать лет. Выросли бок о бок, дрались из-за всего — от лошадей до последнего слова. Конечно, она знала. В этом-то и была самая мерзкая часть. Она опустилась на одно колено, аккуратно развернувшись к камере. Песок под ней всё ещё хранил тепло дня. Она скорректировала выражение лица так, чтобы его можно было истолковать и как тоску, и как презрение — в зависимости от того, кто их на самом деле знал. Щёлк. Щёлк. Затворы сработали короткими очередями. Спектакль, запечатлённый в кадрах. И тогда, наконец, Вайолет открыла коробку. Взгляд Кейтлин опустился. Всего на секунду. Она медленно, с хирургической точностью сняла солнечные очки, будто ненавидела давать Вайолет удовольствие увидеть её глаза. И замерла. Кольцо было идеальным. Чёткие линии. Острый шик. Точно её стиль. И на одну несчастную секунду в груди Кейтлин мелькнуло что-то тёплое. Она возненавидела это чувство. Возненавидела Вайолет за то, что та знает её достаточно хорошо, чтобы угадать. Ещё больше возненавидела себя за то, что ей понравилось. Её челюсть напряглась — почти незаметно. Голос бы выдал её, но, к счастью, говорить ей не нужно было. Она просто смотрела вниз на Вайолет, — которая, даже стоя на коленях, выглядела невыносимо самодовольной, — и думала: Боже, как же я ненавижу, что ты знаешь меня так хорошо. Вайолет подняла глаза на Кейтлин, которая уже наблюдала за ней с той нестерпимо спокойной миной, что говорила: Ты не сломаешь меня первой. Её дизайнерские сандалии оставались безупречно чистыми даже в песке. Лак на ногтях ног идеально совпадал с помадой. Ну конечно. Улыбнись. Подними подбородок. Притворись, что это не самый унизительный корпоративный спектакль на всём Западном побережье. Вайолет вдохнула, чуть наклонила голову и улыбнулась в камеру — одни зубы, без капли тепла. — Кейтлин Кирамман, — начала она, голос сладок, как яд, — если бы мне пришлось выбрать одного человека, с которым я юридически свяжу свою жизнь ради имиджа, капитализации бренда и консолидации межпоколенческого богатства... это всё равно была бы абсолютно не ты. — Но, увы, — продолжила она, не отводя взгляда от Кейтлин, которая даже не дрогнула, — вот мы стоим здесь, исключительно благодаря твоему безумному, старчески умалишённому деду, пусть он горит в настоящем аду. Пауза. Ни единого движения от Кейтлин. Только та самая непроницаемая невозмутимость, которую Вайолет двадцать лет мечтала либо ударить, либо поджечь — а иногда и то, и другое сразу. — Мы исполняем его волю, — продолжала Вайолет, голос её стал шелковистым от горечи, — человека, умершего двадцать лет назад, но всё ещё сумевшего оставить после себя оговорку, более устаревшую, чем Британская империя. Очень колониально. И очень мертво. Её голос смягчился, притворяясь чем-то вроде нежности, хотя глаза оставались ледяными. — Так что, Кейтлин, — сказала Вайолет, улыбаясь так, будто это сказка, а не финансовая катастрофа, — не окажешь ли ты мне честь жениться на мне, чтобы мы спасли рушащиеся империи наших семей, прикинулись, будто этот альянс романтичен, и убедили весь мир, что выбрали это сами? Наступила тишина. Никаких аплодисментов. Ни кашля. Ни фонового шума. Только тихое жужжание дрона над головой и едва слышный щелчок одного из очень хорошо оплачиваемых фотографов в паре шагов — оба поклялись в молчании, оба делали вид, что их здесь нет. Ни ветра. Ни комментариев. Только тяжесть слов Вайолет, повисших в воздухе, как дым после выстрела. И за этой улыбкой — полной зубов и яда — её сердце предательски дрогнуло. Пожалуйста, огрызнись, — подумала она, чувствуя пульс в горле. Пожалуйста, напомни мне, почему я тебя ненавижу. Пожалуйста, не смотри на меня так. Потому что Кейтлин смотрела на неё с той самой сводящей с ума невозмутимостью. Не злой. Не холодной. Что-то хуже: что-то непроницаемое. Кейтлин вздохнула — не от чувств, а от чего-то более холодного, расчётливого. Потом улыбнулась шире, на этот раз для камер, наблюдающих с тактичного расстояния. — О, Вайолет, — сказала она. — Как я могу отказаться? Ты так прекрасно уловила суть любви: мелкие оскорбления, пассивную агрессию и семейное принуждение. Затем Кейтлин вынула кольцо из коробки, осмотрела его в золотом свете, будто оно могло укусить, и надела на палец с той же грацией, с какой глотают яд. Идеальный образ неохотной элегантности. Она притворилась, что ненавидит кольцо — чуть склонила голову, презрительно поджала губы, будто бриллиант оскорблял её родословную. Но правда была куда менее благородной: ей оно нравилось. Сидело идеально. Блестело именно так, как она любила, ловя солнечный свет так, будто знало, чья это рука. И, конечно, именно поэтому она возненавидела его ещё сильнее. — Знаешь, — добавила Кейтлин, бросив взгляд на Вайолет, — если мы вообще переживём эту сделку, ты, возможно, заслужишь канонизацию. Или тюрьму. Вайолет поднялась и небрежно стряхнула песок с колена, будто стирала с себя всю родословную Кейтлин. — Если я сяду в тюрьму, — пробурчала она, — то за то, что толкну тебя под машину. И не пожалею об этом. Они улыбнулись. И тут, точно по сигналу — ведь в таких сделках всё решало время, — Вайолет шагнула вперёд и обвила Кейтлин руками в безупречных объятиях, таких, какие выписывают пиарщики и которые навсегда останутся в глянцевых разворотах и монтажах помолвок. Издалека это выглядело нежно. Вблизи — это была война в льняных одеждах. Хватка Вайолет была крепкой: одна рука лежала высоко на спине Кейтлин, другая — идеально выверена для камер. Щека прижата почти к виску Кейтлин, губы так близко к уху, что можно было впрыснуть яд, даже не шевельнув губами. — Твой парфюм бесит меня, — сладко прошептала Вайолет прямо в ухо Кейтлин. Конечно, это была ложь. Ей он всегда нравился. Именно такой аромат, что задерживается дольше, чем должен, — тот, что остаётся на наволочках и воротниках ещё долго после того, как Кейтлин покидает комнату. Тот самый, от которого Вайолет безумно злилась — потому что он заставлял вспоминать её слишком часто. — А ты обнимаешься, как дикая кошка, — тихо ответила Кейтлин, улыбаясь, но при этом слегка сжала объятия — ровно настолько, чтобы оставить синяк. Ещё одна ложь. Потому что, по правде говоря, руки Вайолет вокруг неё ощущались чертовски хорошо. В её объятиях не было ни капли неуверенности — только твёрдость, устойчивость, будто она действительно этого хотела. В них было тепло. Напряжение. И что-то почти защитное под слоем насмешки. Ей нравилось, как Вайолет её обнимает — крепко, но без насилия. Ей нравилось, вопреки всякой логике, как мышцы Вайолет слегка давят на неё, как жар её кожи проступает сквозь лён. Ей всё это нравилось слишком сильно. И, возможно, в этом-то и была самая мерзкая часть. Та, что заставляла желудок Кейтлин сжиматься. Потому что, несмотря на сарказм, несмотря на миллион мелких обид и тщательно отрепетированное презрение, это ощущалось по-настоящему. Поэтому, естественно, она сказала обратное. И улыбнулась ещё шире. Потому что спектакль — это всё. А честность не имела места в таком браке. Камеры щёлкали. Ветер мягко обвил их, тронув пряди Кейтлин и лацканы Вайолет, будто и он хотел что-то сказать. Океан ревел позади, будто знал лучше. Будто уже видел такое раньше: союзы, скованные не любовью, а наследием. И на одно сияющее, выдуманное мгновение всё было именно таким, каким должно быть: Сдержанно. Безупречно. Продаваемо. Идеальный образ. Тщательно освещённая фантазия. Две наследницы, запертые в объятиях, которых ни одна не просила. Две улыбки, острые настолько, что могли разрезать контракты — и, возможно, со временем, друг друга.

х-х-х

Всё началось с фотографии. Не с заявления. Не с пресс-релиза. Даже не с драматичного тизера. Просто одно идеально выверенное фото, в которое никто не верил: Вайолет на коленях в песке, растрёпанная и самодовольная, протягивает бархатную коробочку Кейтлин — та стоит в безупречно сидящем льняном костюме, руки небрежно скрещены, улыбается. Действительно улыбается. Глядя на неё. Выглядело легко. Романтично. Почти слишком хорошо, чтобы быть правдой. Закат за их спинами — как бред художника: золото и розовый сливались с волнами. Океан мягко обнимал их, будто знал — этот момент взорвёт интернет. Подпись, которую Вайолет оставила под постом, состояла всего из трёх слов: «она сказала да» Никто не знал, что улыбки были фальшивыми. В последующие дни они появлялись вместе на разных мероприятиях: ужины, гала-вечера, фотосессии, редкие мучительно продуманные «спонтанные» моменты на корпоративных пресс-конференциях. Дали пару интервью — всегда с той же тщательно выверенной обаятельностью: не слишком тепло, не слишком холодно, ровно столько, чтобы поддерживать нужную историю. И теперь, ровно через две недели, свадьба состоялась. Не как шоу. Не как событие для заголовков. Просто крыша, туманная панорама Сан-Франциско и тишина, будто специально поставленная — даже ветер, казалось, подписал соглашение о неразглашении. Гостей было меньше двадцати. Родители Кейтлин — безупречные, собранные, в одинаковых тёмно-синих нарядах. Вандер, наполовину задушенный костюмом, наполовину готовый кого-нибудь сбросить с крыши. И Фелиция — невозмутимая в изумрудном шёлке, потягивающая что-то прозрачное и уж точно не воду. Джейс и Мэл стояли рядом, чересчур безупречные даже для самих себя. Экко и Джинкс делали вид, что не впечатлены. А ещё, конечно, Люкс и Сетт — личные ассистенты, которые организовали каждую больную деталь этого мероприятия с военной точностью и нулевой терпимостью к драме. И два незаметных фотографа — наняты не ради искусства, а ради имиджа, чтобы запечатлеть ровно столько интимности, сколько нужно для убедительных заголовков. Интимность по необходимости, а не по замыслу. Потому что это была не любовная история. Это была сделка. А сделкам не нужны аплодисменты — им нужны конфиденциальность, документы и люди, умеющие держать язык за зубами. Вайолет стояла у того, что проходило за алтарь — на самом деле это была минималистичная платформа со стеклянными краями и импортными орхидеями, — в безупречном чёрном костюме, сшитом до опасной точности. Её белая рубашка была безупречно чистой. Чёрный галстук-бабочка сидел на шее, будто оскал. А в петлице — одна белая лилия. Любимый цветок Кейтлин. Когда Сетт протянул его ей, Вайолет закатила глаза. — Так прямолинейно, что уже пародия, — пробурчала она. Но всё равно приколола. Теперь она меряла крышу шагами. Медленно, но определённо. Пальцы постукивали по бедру, челюсть сжата, плечи напряжены — где-то между ужасом и раздражением. Конечно, это не нервы. Ни в коем случае не нервы. Это была Кейтлин. Потому что Кейтлин опаздывала. Технически — не опаздывала: Люкс настаивала, что всё идёт по графику. Но Вайолет уже пять минут стояла под слишком идеальным светом, перед всеми этими людьми, а Кейтлин нигде не было видно. Она уже собиралась процедить что-нибудь ядовитое, когда началась музыка. Не марш. Что-то медленное, инструментальное, элегантное. Арранжировка для фортепиано и струнных, которую Вайолет не узнала — наверняка какая-нибудь претенциозная композиция, любимая Кейтлин. Но в тот самый миг, как только зазвучали первые ноты, атмосфера на крыше изменилась. Все повернулись. И вот она появилась. Кейтлин появилась, будто сошедшая из сна, о котором Вайолет никогда не признается даже себе. Обрамлённая стеклом, туманом и городскими огнями, она была в платье цвета слоновой кости — настолько чистом, настолько точном, что казалось, его не надели, а вылили на неё, а потом подогнали боги. Это был минимализм, да — но с такой структурой и линией, что она выглядела недосягаемой. Волосы собраны в классический низкий пучок, ни одна прядь не выбивается. Макияж — убийственно сдержанный: скулы, будто вырезанные ножом, губы нейтральные, стрелки — точные, как скальпель. В руках она держала букет белых лилий. Вайолет перестала дышать. Нет — она просто забыла, как это делается. И несмотря на всю свою выдержку, всё отрепетированное спокойствие, Кейтлин тоже дрогнула. Она собиралась войти с привычным хладнокровием: собранная, безупречная, далёкая. Но в тот миг, когда увидела Вайолет в том костюме, с тем цветком, с этим сводящим с ума, неукротимым взглядом в глазах... что-то сдвинулось. Костюм, широкие плечи, небрежная, самоуверенная поза, то, как напряглась челюсть Вайолет, когда она её заметила — всё это вышибло воздух из лёгких Кейтлин. Чёрт возьми, — подумала она, чувствуя, как сжимается горло. — Она чертовски красива. Губы Вайолет дрогнули. Не совсем улыбка. Не совсем угроза. Что-то опасное. Что-то настоящее. А Кейтлин? Кейтлин чуть не споткнулась на следующем шагу. Конечно, она мгновенно восстановила равновесие — но Мэл уловила этот миг и самодовольно усмехнулась про себя. Кейтлин шла медленно, намеренно, не отводя взгляда от Вайолет ни на секунду. Она не улыбалась. Но и не нужно было. Её глаза говорили достаточно. Когда она подошла к алтарю, то остановилась прямо перед Вайолет. Теперь они стояли так близко, что чувствовали, как напряжение между ними трещит, будто статическое электричество. — Ты принарядилась, — тихо сказала Кейтлин, голос по-прежнему острый и низкий, — будто надеешься, что я впечатлюсь. Вайолет чуть склонила голову, медленно провела взглядом по фигуре Кейтлин — снизу вверх и обратно. — Ты выглядишь как очень богатая галлюцинация. Сзади Мэл прочистила горло. Джинкс толкнула Экко локтем. Сетт уже что-то набирал в телефоне. Священнослужительница — спокойная женщина в строгом серо-голубом костюме и очках в панцирной оправе — вежливо, но твёрдо кашлянула. Люкс отобрала её после трёх собеседований, четырёх проверок биографии и обещания полной конфиденциальности. — Добрый вечер, — начала она ровным, отточенным голосом, тем, что бывает у тех, кто видел все виды пар, но до сих пор не понимает, что делать с этой. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями и почтить союз Вайолет и Кейтлин, — продолжила она, сделав чуть более долгую паузу между именами, чем следовало бы. — Эта церемония, хоть и частная, не менее значима — это обещание, данное перед теми, кто важен больше всех. Родители Кейтлин не шевельнулись. Вандер скрестил руки. Фелиция сделала глоток. — Брак, в своей сути, — это обещание, — продолжала священнослужительница. — Не совершенства, а присутствия. Не лёгкости, а стойкости. Союз двух жизней. Двух умов. А в данном случае... двух очень сильных характеров. Экко фыркнул. Но Вайолет не сводила глаз с Кейтлин. И Кейтлин не моргнула. — Итак, — добавила священнослужительница с лёгкой улыбкой, — мы начинаем. Клятвы были... не совсем романтичными. Первой, конечно, заговорила Вайолет. Без текста. Без репетиций. Просто Вайолет — саркастичная, грубоватая и с чем-то глубоко запрятанным под кожей. — Я обещаю терпеть твой комплекс превосходства, твои приглашения в календаре и твой снисходительный тон, — сказала она, глядя Кейтлин прямо в глаза, — при условии, что ты пообещаешь держаться подальше от моего личного пространства. Физически. Эмоционально. Логистически. Кейтлин не растерялась. — Я клянусь пережить твой гардероб, твои безрассудные траты и твою привычку эмоционально провоцировать всех в радиусе пяти миль. Фелиция тихо хмыкнула в бокал. Экко прошептал. — Лучшая свадьба за всю историю. — Джинкс рассмеялась. Священнослужительница моргнула. — Ну... это определённо запомнится. Затем настала очередь колец. Простые, прекрасные обручальные кольца — платиновые, полированные, идеально сдержанные. Их выбрала Люкс после трёх мудбордов и тридцатиминутной презентации. Вайолет взяла одно. Кейтлин — другое. Они повернулись друг к другу в отрепетированном молчании не сводя глаз с лиц друг друга, но не выдавая своих мыслей Первой двинулась Вайолет. Она взяла руку Кейтлин с нарочитой осторожностью. Её пальцы скользнули по коже Кейтлин — тепло, мимолётно, электрически — и надели кольцо на палец. Без колебаний. Кейтлин последовала её примеру — так же спокойно, так же выверенно. Взяла руку Вайолет, теперь уже твёрже, чем секунду назад, и медленно надела второе кольцо. Их пальцы задержались. Совсем чуть-чуть. Не настолько, чтобы кто-то заметил. Но достаточно, чтобы почувствовать. — Итак, — сказала священнослужительница с сухой усмешкой, — согласно полномочиям, предоставленным мне штатом Калифорния и контрактами, связывающими вас куда надёжнее, чем любовь когда-либо могла бы... Раздался сдержанный смех. — Вы можете поцеловать невесту. Тишина. Пауза. Один удар сердца. Два. Никто не двигался. Вайолет приподняла бровь. — Мы это действительно делаем? Голос Кейтлин был едва слышен: — Решать тебе. И на этот раз Вайолет не колебалась. Она шагнула вперёд, обхватила Кейтлин за талию обеими руками и притянула к себе. Не резко. Не страстно. Сначала — нежно. Лёгкое касание губ. Осторожное. Вымеренное. Почти вежливое. Будто ни одна из них до конца не верила, что это происходит. Кейтлин тихо вдохнула, её губы невольно приоткрылись от неожиданной мягкости. Ресницы дрогнули, но она не отстранилась. А Вайолет — невероятно — наклонилась ближе, чуть повернула голову и прижала губы снова, на этот раз увереннее. Что-то внутри неё лопнуло. Она действительно здесь. Это реально. Я целую Кейтлин Кирамман перед своей матерью и чёртовым горизонтом Сан-Франциско. И я не могу остановиться. Почему я не могу остановиться? Она так и не остановилась. Руки Вайолет скользнули ниже, крепче обхватив талию Кейтлин. Она сменила стойку и одним плавным, намеренным движением откинула Кейтлин назад, поддерживая её в изящном наклоне — прямо как в романтической комедии, будто в каком-то безумном, перевёрнутом сказочном варианте их самих. Вся крошечная аудитория одновременно втянула воздух. Джинкс прошептала: — Бля... Кейтлин издала удивлённый звук — нечто среднее между всхлипом и смехом, который она подавила в последнюю секунду, и сильнее вцепилась в лацкан Вайолет, сжимая ткань в кулак. И тогда она поцеловала её в ответ. Больше не нежно. Боже, — подумала Кейтлин, когда их губы снова сошлись — глубже, запутаннее. — Она такая тёплая. Почему она всегда такая тёплая? Почему это чувствуется как... Она не додумала мысль. Потому что Вайолет целовала её так, будто хотела оставить след. Будто это был не спектакль. Будто вокруг никого не было. Её руки — сильные, но уверенные, рот — сначала насмешливый, теперь требовательный: не отчаянный, а решительный. Настоящий. Это ничего не значит, — твердила себе Кейтлин. Они не просто целовались. Они сталкивались. Медленно, прекрасно — а потом всё сразу. Это был поцелуй противоречий. Осторожный и хаотичный. Разыгранный и личный. Они отстранились с резким вдохом. Раскрасневшиеся. Взгляды скрещены. Потрясённые. Дышали, будто только что пробежали стометровку и пришли к финишу одновременно. Руки Вайолет всё ещё лежали на талии Кейтлин. Пальцы Кейтлин всё ещё сжимали её костюм — будто, отпустив, она могла бы вместо этого ударить. Тишина, что последовала, была наэлектризована. Лёгкий туман. Звон бокала. Щелчки камер. Никто не говорил. Никто не улыбался. Они просто стояли, стараясь не выдать, как сильно дрожат после этого. Потом, будто ничего не случилось, они сделали один шаг в сторону. Священнослужительница деликатно прочистила горло. — Поздравляю. Вы женаты. Они повернулись к гостям с тщательно нейтральными лицами. Рука Вайолет снова нашла руку Кейтлин. Может, из обязанности. Но большой палец Кейтлин скользнул по её костяшкам. И Вайолет возненавидела то, что это вызвало в ней хоть что-то. — Это безумие, — пробурчала она, глядя прямо перед собой. Кейтлин не повернулась к ней, но её голос прозвучал отрывисто и холодно: — Ты же сама сделала мне предложение, дорогая.

х-х-х

Крыша начала пустеть. Последние бокалы шампанского тихо звенели вдалеке. Кто-то рассмеялся — наверняка Джинкс, всё ещё пытавшаяся убедить Экко украсть одну из орхидей. Туман сгустился, размывая горизонт в мягкие серые тона и далёкие огни, будто сам город делал вид, что не подслушивает. Но Кейтлин и Вайолет не двигались. Они стояли у края платформы — не касаясь, не разговаривая, окружённые хрупкой тишиной чего-то огромного, что только что произошло и теперь нельзя было стереть. По крайней мере, пока. Между ними всё ещё висел призрак поцелуя. Нежность, которой там не должно было быть. Жар, что упрямо держался в груди Вайолет, раздражающе настойчиво. Она не смотрела на Кейтлин. Ей не нужно было. Она знала — Кейтлин тоже не смотрит на неё. — Ну, наверное, это всё, — сказала Вайолет наконец, слишком небрежно. — Вот и брак, — отрезала Кейтлин. — Слияние, одобренное государством, с чуть лучшим освещением. Вайолет коротко фыркнула, сухим, безрадостным смешком. — Ты умеешь заставить девушку почувствовать себя особенной. — Ты же сама сделала предложение. — А ты поцеловала меня в ответ. Это заставило их обеих взглянуть друг на друга. На миг мир замер. Ни острот, ни натянутых улыбок. Только тяжесть этого момента — вдруг слишком настоящая между ними. В глазах Вайолет мелькнуло что-то — не совсем сожаление, но близко. Взгляд Кейтлин было труднее прочесть, но её молчание говорило достаточно. Что мы наделали? Чёрт возьми, что мы только что сделали? Мы действительно поженились друг на друге. Ни одна не произнесла это вслух, но мысль пульсировала между ними, как второе сердцебиение. Абсурдность. Неизбежность. Окончательность. Они были женаты. Это не была медленно разгорающаяся любовь и не роковая судьба. Это была стратегия. Это было выживание. Это решение, принятое сквозь стиснутые зубы, подписанное под давлением, скреплённое обязанностью и запечатлённое поцелуем, будто вызов, который ни одна не хотела проиграть. И теперь это стало реальностью. Необратимой. Юридически и по-настоящему связывающей. И ни одна из них не могла этого вынести. Они отвели глаза одновременно. Именно в этот момент зазвенел лифт. Звук был вовсе не незаметным. Громкий, безупречно чистый звон — такой, что не просит внимания, а хватает его за горло. Двери разъехались с театральной точностью, будто поднимался занавес, и настроение на крыше мгновенно изменилось. Вышли юридические команды. Два полных отряда — по одному на каждую империю. Костюмы с безупречной посадкой, глянцевые кожаные папки, планшеты уже светились списками оговорок, временными метками и цифровыми подписями. Никто не смотрел на горизонт. Никто не любовался видом. Они пришли не ради романтики. Они пришли завершить сделку. А прямо за ними шли родители. Те самые, что исчезли почти сразу после окончания церемонии, будто одного взгляда было достаточно, а дальнейшее участие — ниже их достоинства. Тобиас и Кассандра Кирамман — собранные, формальные. Тобиас поправлял запонки, будто это была единственная деталь вечера, которую он мог контролировать. Кассандра улыбалась своей фирменной улыбкой — острой, как бритва: для посторонних — тёплой, для тех, кто знал её ближе, — пугающей. За ними следовал Вандер, тяжёлый, полный тихой власти. Он не сказал ни слова, но кивок, который он бросил Вайолет, имел вес: не одобрение, не сочувствие — просто признание. Рядом с ним шла Фелиция — спокойная, собранная, безупречная, как всегда. Она тоже молчала, но её взгляд скользнул между Кейтлин и Вайолет, оценивая. Не осуждая. Стратегически. Как аналитик, наблюдающий за волатильным слиянием в реальном времени. — Мисс Кирамман, — поздоровался один из юристов, кивнув Кейтлин. — Миссис Кирамман, — сказал другой Вайолет с энтузиазмом сообщения об ошибке принтера. Вайолет моргнула. — Это я. Ненавижу это. — Привыкнешь, — плавно произнесла Кассандра, делая шаг вперёд. — Спасибо вам обеим за то, что сделали то, что нужно было сделать. Тобиас добавил с отрепетированной теплотой человека, прошедшего несколько тренингов по эмпатии: — Какими бы ни были ваши чувства, это имело значение. Вы поступили правильно. Сегодня вы защитили два наследия. Вандер издал ворчание, которое могло быть и согласием, и предупреждением. Фелиция предложила что-то более мягкое, но не менее расчётливое: — Вы обе храбрее, чем выглядите. На дальнем конце крыши уже стоял длинный стол — стерильный и дорогой. За ним — стеклянные стены. Чёткие линии. Нейтральное освещение. Поле боя, замаскированное под современный минимализм. На столе лежали две папки — с выдавленными гербами: Кирамман и Лейнс. Ручки выстроены в ряд. Бокалы с негазированной водой. Ни шампанского. Ни музыки. Только бизнес. — Приступим, — сказал один из старших юристов. — Начнём с первого этапа слияния: раскрытие совместных активов и перераспределение советов директоров. Кейтлин повернулась к Вайолет, и её профессиональная маска встала на место мгновенно. — Доступ к стратегическому портфелю Кирамман вы получите завтра. — Мне хотя бы ручку с монограммой дадут? — Нет. Но вы понесёте ответственность за шесть дочерних компаний. Вайолет вздохнула. — Ты точно знаешь, как устроить девушке незабываемый вечер. Они направились к столу — не совсем в унисон, но теперь связанные обязательством. Не касаясь. Не приближаясь. Просто достаточно близко. И всё же Вайолет чувствовала вес кольца на пальце так, будто оно что-то значило. Не любовь — последствие. Будто призрак руки Кейтлин всё ещё обхватывал её, твёрдый и холодный. Они сели. Папки раскрылись. Контракты выдвинулись вперёд. Ручки щёлкнули. И вот так, просто, империи начали сливаться. Страница за страницей. Подпись за подписью. Чернильные обещания. Юридические вымыслы. Будущее переписывалось на языке канцелярии, пока туман накатывал на город — мягкий и безразличный. К тому времени, как последний документ захлопнулся, город уже утонул в серой пелене, а на крыше стало тише, чем за всю ночь. Где-то внизу гудели машины, жизнь шла своим чередом, блаженно не зная, что две империи только что слились в одну — не под звон бокалов, а под взаимное презрение и работу юридической команды, чья эффективность была пугающе безупречной. Слияние завершено. «Кирамман–Лейнс Холдингс» родился. Вайолет, некогда дикая карта группы Лейнс, теперь официально и безвозвратно привязана к империи Кирамман. Стратегически. Финансово. И, к её нарастающему ужасу, супружески. Кейтлин откинулась на спинку стула, будто только что отбила вражеский рейд. Вайолет же на миг театрально уткнула лоб в стол, а потом выпрямилась и выдохнула вздох, достойный сцены. — Ну что ж, — сухо произнесла она, — кто-нибудь ещё чувствует романтику в воздухе? Или это просто запах тонера от контрактов? И тут, будто последнее проклятие, заговорили родители. — В рамках пост-слияния PR-стратегии, — начала Кассандра, голос её звучал так же чётко, как бумага, которую они только что подписали, — вы отправитесь вместе в короткий медовый месяц. Вайолет моргнула. — Простите, что? — Всё организовано, — сказал Тобиас. — Вы выезжаете сегодня вечером. Три ночи. Озеро Тахо. — Ни за что, — тут же отрезала Кейтлин. — Обязательно, — ответила Кассандра с пугающим спокойствием человека, который не принимает возражений — только результаты. — Ради имиджа, — пояснила Фелиция. — Нам нужны кадры. Отзывы. Что-нибудь, что хоть отдалённо напоминало бы привязанность. Радость, если получится. — Вы будете изолированы, — продолжил Тобиас. — Без прессы, только наш фотограф для внутреннего использования. Все будет выглядеть естественно, не постановочно. — То есть постановочно, но с чувствами, — мрачно констатировала Вайолет. — Прекрасно. — А после этого, — добавила Фелиция почти небрежно, — вы переедете вместе в особняк в Пасифик-Хайтс. На постоянной основе. Наступила пауза. Момент оглушённого молчания, будто обеих женщин одновременно ударил один и тот же невидимый хлыст. Вайолет медленно, как сама смерть, повернула голову к Кейтлин. — Она сказала... вместе? Кейтлин не ответила. Возможно, потому что в голове уже высчитывала шансы инсценировать собственную гибель. Тобиас, будто не замечая или делая вид, добавил: — Дом сбалансирован. Шесть спален. Два кабинета. Отдельные гардеробные. — И одна общая кухня, — плавно вставила Фелиция, голос её был гладким, как сливки. — Совместное проживание снимается лучше, чем раздельное. Выглядит правдоподобно. Молчаливый миг Кейтлин был воплем души. — Это психологическая война? — Это брендинг, — поправила Кассандра. — Что гораздо хуже. — Недвижимость была подготовлена ещё сегодня утром, — вмешался один из юристов, листая планшет. — Личные вещи расставлены согласно предварительным опросам и анкетам предпочтений, предоставленных вашими командами. Пространство готово к немедленному заселению. Глаза Вайолет сузились. — Вы распаковали мои вещи? — Ты даже не складываешь одежду, — пробурчала Кейтлин. — А у тебя нет ни одной свечи, которая не пахла бы лёгким снисхождением. — Ты проецируешь. — Ты раздражаешь. — Ты громкая. — Ты театральна. — Ты существуешь так, будто это манипуляция властью. — Ты дышишь так, будто судишь всех подряд. Вокруг них юридические команды уже молча собирались: папки захлопнулись, ручки убраны в чехлы, планшеты прижаты к груди. Это был отрепетированный уход — клинически точный, бесшумный и быстрее, чем того требовало законодательство. Фелиция уже была на полпути к лифту, говоря в телефон так, будто весь этот спектакль — всего лишь фоновый шум. Вандер шёл следом с усталой уверенностью человека, который слишком хорошо знает, когда лучше не вмешиваться. Кассандра обернулась на прощание, её голос оставался холодным и собранным: — Мы будем на связи. Тобиас поправил манжеты и бросил на них взгляд, который пытался быть отцовским, но осел где-то между вежливым разочарованием и едва прикрытой угрозой. — Постарайтесь нас не опозорить. После этого крыша опустела с пугающей скоростью — гости рассеялись, будто актёры после особенно неловкого финального акта. Кроме Люкс и Сетта. Их ассистенты стояли у выхода с планшетами в руках, источая спокойствие людей, которые предусмотрели любую катастрофу — включая эту. У подъезда здания тихо работал двигатель чёрного лимузина. Багажник закрыт. Машина ждала — та самая, в которой есть охлаждённая вода и полное эмоциональное отсутствие. А Кейтлин и Вайолет? Всё ещё стояли на месте. Всё ещё хмурились. Всё ещё неоспоримо и безвозвратно женаты. Вайолет первой нарушила тишину. — Ладно. Не то чтобы я была неблагодарной или что-то в этом роде, но как, чёрт возьми, мы должны добраться до этого корпоративного медового месяца в аду? Кейтлин скрестила руки на груди. — Да. Мы идём пешком до озера Тахо или кого-то принесут в жертву, чтобы вызвать колесницу? Сетт даже не моргнул. — Внизу ждёт машина. Она отвезёт вас к самолёту. Люкс взглянула на часы. — Джет готов. Салон укомплектован. Подушки взбиты. Вы отстаёте от графика примерно на час, но мы учли возможный пост-клятвенный коллапс. Вайолет уставилась на неё. — Погоди... какая машина? Самолёт? Что за...? — Ваши сумки уже собраны, — добавила Люкс, листая планшет. — Всё необходимое, все предпочтения и, судя по всему, ваше настроение. Всё учтено. — Мы обо всём позаботились, — сказал Сетт, будто это было очевидно. — Не за что. Вайолет медленно, опасно моргнула. — Ты собрал вещи за меня? Даже не предупредив? Сетт пожал плечами. — У тебя целый гардероб размером с галерею. Взяли то, что выглядело дорого и хоть отдалённо соответствовало твоей ауре. Глаза Вайолет сузились ещё сильнее. — Каждый наряд там продуман. Они что-то значат, Сетт. — Ну да, — ответил он совершенно безэмоционально, — некоторые из них явно кричали: «беловоротничковое преступление, но в модном исполнении». Вайолет прищурилась. — Ты был в моей квартире? — Я отправил кое-кого. Я бы никогда не рискнул жизнью лично. Кейтлин повернулась к Люкс, скрестив руки. — А ты сделала то же самое для меня? — Я трижды проверила твои средства по уходу и раскрасила зарядки по цветам, — сказала Люкс, не пропустив ни секунды. — Ты выживешь. Вайолет подняла руки вверх. — Невероятно. Меня взломали. — Тобой управляют, — поправил Сетт. Люкс коснулась чего-то на планшете и захлопнула его с чётким щелчком. — Ваш водитель ждёт у подъезда. Ему строго приказано игнорировать всё, что вы скажете, кроме случаев медицинской необходимости. Сетт поправил пиджак. — Удачи выжить друг с другом. Не пишите. Люкс кивнула им обеим. — Увидимся в понедельник. Наверное. И с этими словами два ассистента развернулись и ушли — спокойные, слаженные и глубоко облегчённые, что оказались вне зоны поражения. Кейтлин и Вайолет снова остались одни. Никто не говорил. Долгую минуту они просто стояли, глядя на сияющий горизонт, украшенную крышу, на последний осколок той нормальной жизни, что была до того, как они поставили подписи под контрактами. Тяжесть содеянного, наконец, осела. Сделка закрыта. Будущее расписано по минутам. Тишина — не совсем общая, но ощутимая. Наконец Кейтлин нарушила покой: — Нам пора идти. Вайолет не посмотрела на неё. — Ага. Они направились к лифту — вместе, неохотно, неизбежно. Крыша позади растворялась в тумане, будто дурное решение, совершённое в прекрасном месте. Двери лифта открылись. Внутри — тишина, стерильность и холодное освещение, от которого даже миллиардеры выглядят уставшими. Они вошли, не сказав ни слова, и встали по разные стороны, как незнакомцы, запертые в очень дорогой ошибке. Двери закрылись. Этаж за этажом они спускались в молчании, нарушаемом лишь тихим гулом механизма и невысказанным весом всего, что осталось между ними. На двенадцатом этаже Вайолет вздохнула: — Не могу поверить, что мой медовый месяц — с тобой. Кейтлин даже не взглянула в её сторону. — Поверь мне, чувства взаимны. Вайолет усмехнулась. — Я представляла пляжи. Коктейли. Может, кого-то, кто не исправляет мою осанку. — Я мечтала о тишине, — сухо ответила Кейтлин. — Вместо этого получила тебя. — Звучит как мечта. — Нет. Звучит как озеро Тахо. Лифт наконец достиг первого этажа с мягким звонком. Двери разъехались — и вот он: автомобиль. Безупречный. Чёрный. Ждущий. Тот самый, что приходит с бутылками охлаждённой воды, пуленепробиваемыми стёклами и общим пониманием: никто внутри не рад быть здесь. Вайолет бросила последний взгляд на Кейтлин перед тем, как сесть. — Три ночи? Кейтлин выдохнула — голос спокойный, идеально выверенный: — Посмотрим на это с другой стороны... если в первую же ночь в домике случится пожар, а ты всё ещё будешь внутри, что ж. Несчастные случаи бывают. И с этими словами они сели. Женаты. В пути к роскошному домику. Абсолютно, безвозвратно обречены.