«Когда Малфой возвращается»

Воскресенье — худший день недели для одинокого человека. Он всегда звучит как обещание отдыха, которое никто не собирается выполнять. Я уже трижды заварил кофе, дважды успел его остудить и один раз обжечь язык. Сюжет, над которым я мучаюсь уже неделю, снова не идет. Сцена с артефактом не складывается, персонажи ведут себя, как идиоты, а диалоги звучат, будто их писал детеныш гоблина. Проблема не в сюжете. Проблема в том, что в каждой строчке я вижу ее. Да, именно ее — Гермиону Грейнджер. Министр подумал, что это отличная идея — сделать нас напарниками. Видимо, он всегда мечтал посмотреть, как два человека доводят друг друга до нервного срыва. Я не собираюсь искать эту чертову дочь Чарльтона. Не сегодня точно. Не потому что Грейнджер приказала «оставить тему». А потому что я не ее послушный питомец, и если я что-то делаю — то по собственному желанию. А пока — я просто отдыхаю, а поиски оставлю на понедельник. Тео, скорее всего, отсыпается после ночной охоты в компании сомнительных ведьм. Пэнси наверняка занимается собой. Блейз, зная его, проводит воскресенье в компании отчетов и бутылки хорошего виски. А я… я сижу и разговариваю с собой. Отличное общество, между прочим. Никто не перебивает, не хмурится, не цитирует законы. Я пробую начать писать снова. «Он взглянул на нее, и в этот миг всё изменилось…» Чушь. Зачеркнуть. «Она вошла в кофейню — и принесла с собой запах дождя и уверенности…» Хм. Уже ближе. Если бы кто-то спросил, как я провожу выходные, я бы ответил: восстанавливаю силы для будущих разочарований. Но, если быть честным, я просто жду понедельника. Часть меня — та, что упорно отрицает очевидное, — находит утешение в этом расследовании. Смешно, но оно словно вернуло мне вкус к жизни. Видимо, я действительно схожу с ума. Я встаю, подхожу к окну. Лондон лениво дышит после дождя — серые крыши, редкие фонари, дым из каминов. А я… пожалуй, подниму бокал за то, чтобы понедельник пришёл скорее. Красное вино, густое и терпкое, — как будто создано для таких дней. И раз вдохновение сегодня не идёт —посмотрю фильм. Как там сказала миссис Хоуп? “Дом у реки”…» А нет, вот он — «Дом у озера». Я включил. Налил еще один бокал. На экране — стандартный набор: тоска, письма во времени, невозможная любовь и… почтовый ящик. Серьезно? Почтовый ящик? — Что за банальная вещь, — пробормотал я, устраиваясь поудобнее. — Но как человек со вкусом не могу не заметить: снято неплохо. Цвет, ритм, темп. Хотя сюжет… Я закатил глаза, но не выключил. Чем дольше смотришь, тем сильнее ощущение, что тебя поймали на чем-то личном. Неужели мы напомнили миссис Хоуп этих двоих? Или это был тонкий намек, что пора уже завести личную жизнь. Фильм закончился, я выключил телевизор и усмехнулся. Сентиментальный, предсказуемый, но … трогательный. Наверное, именно такие фильмы люди пересматривают, когда им не хватает веры в то, что всё можно исправить. На часах — 19:05. Отлично. Я уже как пять минут должен быть на ужине у матери. Потрясающе. Настоящий образцовый сын. Я неторопливо иду к камину. — “Малфой Мэнор”, — произношу, и пламя с тихим шипением обволакивает ноги. Когда я выхожу из портала, в воздухе уже пахнет яблочным пирогом, корицей и чем-то подозрительно праздничным. О, Мерлин. Только не очередной семейный ужин с повесткой. — Драко, милый, — голос матери звучит так, будто она ждала меня целую вечность. — Ты опоздал. — Я задержался по работе, — невозмутимо отвечаю, снимая плащ. — Конечно, — она поджимает губы. — Работа, вдохновение, спасение мира — все, что угодно, лишь бы не вовремя прийти к собственной матери. — Я мог бы вообще не прийти, — улыбаюсь я. — Но тогда кому бы ты рассказывала, как я все делаю неправильно? Она закатывает глаза. — Иногда я думаю, ты специально это делаешь, чтобы я не расслаблялась. — Это мой способ выражать любовь. Я прохожу в столовую. На длинном столе — изысканный ужин, три свечи и... детская тарелка с рисунком дракона. — Пожалуйста, скажи, что это для меня. — Конечно, не для тебя. И в этот момент вбегает она — вихрь золотистых кудрей, яркий взгляд и стопроцентная уверенность, что весь мир крутится вокруг нее. Смешно — но иногда я вижу в ней отца. Я любил его. Не той любовью, которой любят дети, — искренней, безусловной. А той, которой он научил меня любить: через долг, уважение и холодную предсказуемость. Его смерть стала для нас неожиданностью. Той, к которой тебя не готовили. И, пожалуй, легче всего смириться с потерей помогло одно — через месяц после того, как его не стало, родилась моя сестра. Рея. Да, мои родители были помешаны на звездах. Рея — в честь спутника Сатурна. Имя переводится как «земная». И действительно, она принесла в наш дом то, чего нам всегда не хватало: земного, живого, настоящего. Рея сделала нас нормальными. Маму — мягче. Меня — человечнее. Ей одиннадцать, но она уже умнее большинства взрослых, которых я знаю. Мой самый близкий друг, если честно. Ей я рассказываю все. Ну… почти все. О моих проблемах с выпивкой и паре ментальных шрамов — рановато. Хотя, думаю, она и так все видит. Иногда смотрит так, будто знает гораздо больше, чем должна. Я усмехаюсь, вот кого я люблю просто за то, что она есть. — Драко! — кричит она, как будто не видела меня сто лет. — Рея, — отвечаю я с самым серьезным видом. — Ты опять занималась зельями без присмотра? — Нет, — гордо отвечает она. — На этот раз я варила их с присмотром. — С чьим? — С домовым. — Ах, ну тогда я спокоен. Как он? Жив? — Почти, — невинно пожимает плечами Рея и садится за стол. Мать качает головой: — Не мог бы ты подавать сестре пример… более адекватного поведения? — Мама, я писатель, — парирую я. — От меня никто не ждет адекватности. — От тебя я жду внуков. — Мы же обсуждали это, — устало вздыхаю я. — Сначала бестселлер, потом кризис среднего возраста, потом терапия, потом, возможно, семья. — Прекрасный план. Но, дорогой, не забудь, что терапевт не сможет заменить жену. Ужин прошёл спокойно — насколько вообще может пройти спокойно вечер в доме Малфоев. Эльфы, как всегда, превзошли себя: на столе стояла запеченная форель с травами, пюре из батата, карамелизированная морковь и бокалы сухого белого, которое мать упорно называла «ужинным вином». Рея вела с нами философскую дискуссию о пользе шоколадных лягушек и перспективах стать аврором, хотя я подозреваю, что ее истинная цель — раздражать меня. Когда принесли яблочный пирог с корицей и чай в тонком фарфоре, мама — как всегда, выждав идеальную паузу, — подняла взгляд от чашки: — Драко, ты очень задумчивый. У тебя проблемы? — Проблемы? — я усмехнулся. — Нет, просто осознал, что моя жизнь слишком скучна без драм. — Если ты называешь скукой отсутствие арестов и допросов, то да, скука — это, видимо, твоя форма счастья, — с легкой иронией заметила она. Рея захихикала: — Мам, а если Драко начнет писать книгу про себя, она будет называться «Молчаливые страдания одного Малфоя»? — Очень смешно, — буркнул я. — Хотя, если ты согласишься стать моим литературным агентом, шансы на успех возрастут. — Я возьму двадцать процентов, — важно сказала она и подлила себе чаю. — Ты все-таки что-то скрываешь. Я чувствую. Рея ухмыляется. — Мам, оставь его! Это все из-за той ведьмы из министерства. Я почти подавился вином. — Какая ведьма? — Ну та, о которой ты говорил всю неделю. Мать приподнимает бровь: — Не так часто я и говорил, — быстро отвечаю я. — Каждый вечер, когда ты звонишь мне? — невинно уточняет Рея. — Не каждый. — О ком идет речь? — вмешивается мать. — Замечательно, — говорю я, отставляя чашку. — Один ужин — и я уже объект семейного разбора. Мать подает мне еще кусок пирога, грациозно улыбаясь: — Мы просто волнуемся, дорогой. Ты стал… задумчивым. — Это называется “работаю над новым делом”. — Или над новой женщиной, — бормочет Рея, спрятавшись за бокалом тыквенного сока. Я вздыхаю, поднимаясь из-за стола. — Благодарю за ужин, дамы. Было великолепно, как всегда. — Ты уходишь? — спрашивает мать. — Да. Мне нужно… подумать. — Над делом или над Грейнджер? — спрашивает Рея. Я поворачиваюсь к ней и сухо отвечаю: — Над тем, почему я вообще звоню тебе каждый день. — Потому что скучаешь, — говорит она с легкой улыбкой. Я улыбаюсь, уже подходя к камину. — Ты чудовищно проницательна. Пожалуй, именно поэтому я тебя и люблю. И в следующее мгновение зеленое пламя охватывает комнату, оставляя позади смех и запах корицы. Последнее, что я слышу - это голос матери: — Грейнджер? Гермиона Грейнджер?