Волчий сад

Дорога оборвалась внезапно, почти как строчка, в конце которой забыли поставить точку. Тележка скрипнула, дёрнулась и остановилась; лошадь переступила ногами, выпустила из ноздрей белый пар. Возница, щурясь на серое поле, граничащее с лесом, сказал, что дальше начинается глина, и махнул рукой, словно не указывал направление, а советовал уехать прочь от всего этого. Гермиона поблагодарила, взяла чемодан и пошла сама. Сапоги утопали в липкой грязи, шнурки цеплялись за сухие ветки, и даже воздух запутывался в слоях одежды, становясь плотным, тяжёлым. Дождь висел в воздухе серой пеленой, превращая всё вокруг в одну сплошную тусклую кляксу. Трава на тропе была примята, как если бы недавно кто-то прошёл этой дорогой, но не вернулся обратно. Дом показался из-за холма: выцветший коттедж с покосившейся крышей, окнами разных высот, водостоком, который висел сбоку, забыв о своём предназначении. На ступенях были разбросаны куски глины, две сухие гвоздики и обрывок верёвки. Гермиона остановилась у двери, поправив воротник. В нос ударил запах железа, мокрого дерева и чем-то старым — вроде пыли, которая понемногу становится похожей на плесень. Дверь поддалась без усилия, открылась без скрипа. Внутри стоял неподвижный воздух, как в чулане — сырой и застоявшийся. Комната была одна: у стены печь, рядом узкий проём, ведущий в кухню. У входа — стол, веник, ведро с отбитыми краями, словно готовые к работе, но давно забытые. В противоположном углу — кровать, сундук и несколько ящиков, а над ними гвоздь, на котором висел высохший венок из полевых трав, уже очень давно утративший свой запах. Гермиона сняла пальто и попыталась повесить его на крючок у двери — тот сразу отломился, и пальто упало на пол. Она наклонилась, чтобы поднять его. Пыль взвилась лёгким облаком, и, когда она вдохнула, разлетелась вокруг, будто была живой. Пламя в печи ей удалось развести не сразу. Щепа была слишком влажной, и искры пришлось высекать трижды. Но когда она загорелась, дом встрепенулся. Дым пошёл не полностью в трубу, частично попав в комнату, и запах копоти быстро стал пропитывать стены. Гермиона разложила вещи: две книги, полотенце, нож в ножнах, несколько баночек с травами, припарками и густыми эссенциями. Всё она выложила на стол, а чемодан убрала под кровать. Книги поставила на верхнюю полку шкафа, чтобы не отсырели. Она села у печи. Тепло поднималось медленно, с трудом. Сквозь грязное окно виднелись яблони, стволы их были темны, как покрытые глиной ребра давно уснувшего животного. Ветер лениво покачивал ветки, на которых висели редкие пожелтевшие плоды. Гермиона сидела у печи, пока пальцы не согрелись, и только тогда поднялась, чтобы обойти дом. На кухне, в углу, стоял старый стол, на полке над ним — несколько банок, все наполовину пустые. Она взяла одну, открутила крышку и поднесла к лицу: сухой, резкий запах полыни вырвался наружу, и от этого в комнате возникла горькая пелена. В другой банке лежало что-то тёмное, по виду напоминающее муку, но пахло пеплом и угольной пылью. Дальше она смотреть не стала. Под столом в беспорядке валялись ложки, тряпки, пара пустых бутылок без пробок, и всё это, казалось, давно не трогали. В буфете — та же запущенность, застывшая, как пыль на стекле. Она достала тряпку, вытерла подоконник. Пыль липла к ткани, как жир, и, даже когда стекло стало чище, оно не просветлело. К вечеру дождь усилился. Капли барабанили по крыше, по железной миске у порога, по ободу ведра, и звуки, каждый по отдельности мягкий, складывались в общий гул, от которого у Гермионы постепенно начинала болеть голова. Она взяла книгу о травах, открыла случайную страницу: «Отвар ладанника — для спокойного сна». Прочитала трижды и не запомнила ни слова. Она нашла на полке в спальне чайник, поставила на плиту. Вода шумела, но не закипала, и Гермиона стояла рядом, наблюдая, как по стенкам поднимаются крошечные пузырьки, как дрожит металл от жара. Когда заварила чай, села у окна. За стеклом стояла глухая серая стена дождя, и больше не было ничего. Чай оказался горьким, горше полыни, но она всё равно допила, потому что горечь хотя бы имела вкус. Позже, уже в сумерках, она заметила на потолке трещину — длинную, как недописанная строка, она тянулась от кровати к окну. Гермиона подумала, что заделать её надо в первую очередь, а потом просто смотрела, как к потолку поднимается тепло от печи. Пламя потрескивало, сверху время от времени падали крошки извести. Пахло копотью и влажной древесиной. Из соседней комнаты слышалось тихое постукивание — то ли ветер, то ли старая балка двигалась под порывами ветра. Шум дождя повторялся, как одно и то же предложение, которое перечитывают и каждый раз пропускают смысл. Гермиона легла на кровать. Матрац пах железом и какой-то кисловатой травой — возможно, когда-то здесь сушили сборы. Лежать было неудобно, но тело быстро привыкло, и она уснула. Проснулась она от шороха. Он был не громкий — монотонный, будто кто-то прошёл вдоль стены. Она приподнялась, прислушалась: ничего. Только ветер. Опустилась на подушку, но глаза не закрывались. Когда звук повторился, чуть ближе, Гермиона поняла, что идёт он не снаружи, а будто из-под пола, оттуда, где особенно скрипели доски. «В старых домах так бывает», — подумала она и посмотрела на печь. Пламя было спокойным, значит, всё в порядке. Утром дождь не прекратился. Свет стал ещё серее, пробиваясь сквозь низкие облака. Гермиона вышла на крыльцо, открыла дверь и вдохнула влажный холод. И вдруг у ступеней она заметила след: четыре подушечки, когти. Отпечаток лапы?.. Не собачьей — явно больше. След был глубокий, внутри блестела дождевая вода. Рядом был ещё один. И ещё. Гермиона наклонилась, однако касаться не решилась. Ветер тянул запах глины и мокрой шерсти. Подняв взгляд, увидела, что дальше, между яблонями, трава примята, а возле колодца земля вывернута когтями — кто-то рылся или копал. Она постояла, пытаясь понять, не кажется ли ей, но следы были настоящими. Вернувшись в дом, она снова заварила чай. Трава набухала в воде медленно, и Гермиона смотрела, как по поверхности поднимаются крошечные пузырьки. Она подумала, что, может, это была деревенская собака, но тут же вспомнила: соседей поблизости нет, ближайший дом находится за несколько километров. Днём она занялась кухней, решив, что пора привести всё в порядок. Нашла кусок мыла, обёрнутый старой бумагой, и швабру с рассохшейся ручкой. Она привыкла жить без колдовства — сама мысль о магии уже давно не вызывала у неё грусти или безысходности, поэтому она засучила рукава. Вода быстро становилась мутной, тряпка темнела от пыли, и дом, словно просыпаясь, скрипел под каждым её движением. Уборка заняла два часа. Когда всё было закончено, на ладонях осталась тонкая серая плёнка, не смывающаяся даже после нескольких попыток. Гермиона подошла к печи, поставила на край ведро с чистой водой. Она слушала, как от жара стенки ведра тихо потрескивают, как вода слегка подрагивает от тепла, и смотрела на руки, вспоминая, какими они были до переезда — гладкими, не знавшими грубой работы. «Магия бы сейчас пригодилась», — подумала она. К вечеру вернулась тишина — та же, что и раньше, но чуть более настороженная, будто уже она прислушивалась к движениям Гермионы, а не наоборот. Каждый её шаг отзывался эхом: звук чашки, поставленной на стол; ведро, поставленное на место; собственный вздох. Всё было слишком отчётливо, слишком слышно. Перед сном она проверила дверь, хотя знала, что запирать её бессмысленно: щеколда держалась на одном гвозде. Тревога притянула мысли о защитных чарах, и Гермиона даже попробовала произнести вслух заклинание, но, как и ожидалось, ничего не вышла. Тогда она просто потушила свет, сняла сапоги и пошла к кровати. Когда уснула, ей приснился сад. В самом его центре стоял тот же колодец, что и в реальности, крышка его чуть приоткрыта, словно кто-то недавно заглядывал внутрь. Она знала, что не стоит подходить ближе, но шагнула. Вода на дне была неподвижной, гладкой, как стекло, и от неё шёл холод, как из подвала. — Кто здесь? — спросила Гермиона. Из-под крышки отозвалось то же слово, повторённое чужим голосом: — Кто... здесь? Она не успела испугаться, потому что проснулась. В комнате было темно, но Гермиона чувствовала, что не одна. Снаружи капало с крыши, как обычно. Рядом с ней послышался вздох. Гермиона не шевельнулась, только крепче вцепилась в подушку. Сердце билось неровно, но не громко. Потом она ощутила запах — сырой, немного сладкий, как от мокрой травы, зверя или осенней земли. — Кто здесь? — прошептала она, повторяя за собой из сна. В ответ — тишина. Гермиона подумала, что это усталость, что ей просто послышалось, а все шумы издавала она сама. Повернувшись лицом к стене, она прикрыла ухо ладонью и попыталась уснуть. Когда сон вернулся, он был другой: беззвучный и неяркий. И только под утро, в полусне, она услышала фразу произнесённую так же спокойно, как если бы кто-то сказал это через плечо: — Дом не любит чужих. Гермиона распахнула глаза. Сначала ей показалось, что рассвело, но в окне стояла ночь. Пламя в печи почти угасло, воздух остыл. Неизвестный голос вдруг повторил — тише, доносясь оттуда-то из-за стены: — Дом не любит чужих. Она приподнялась, пристально глядя на окно. В нём не было ничего, кроме темноты. Гермиона протёрла глаза тыльной стороной ладони и потом заметила в углу две тусклые точки, горящие желтым светом. — Я не чужая, — сказала она. Ответа не последовало. Через минуту раздался новый шорох, похожий на шаг, и всё стихло. Гермиона сидела на кровати, вжавшись в стену, завернувшись в плед, пока не наступило утро. Когда рассвело, на стекле стали видны разводы — такие появляются, когда дышишь на стекло и протираешь рукой, чтобы лучше разглядеть, что творится внутри. Гермиона подошла, коснулась пальцами холодного стекла, и отпечатки тут же затуманились. Она вышла на крыльцо. Следы у ступеней были размыты, новые не появились. Воздух стоял неподвижно. Далеко, за яблонями, что-то шевельнулось и задело кусты. Или ей это показалось. Гермиона вернулась в дом, закрыла дверь и поставила чайник на плиту. Вода успокаивающе зашумела. Она смотрела, как появляется пар, и думала, что это хорошо — когда есть вещи, которые всегда издают один и тот же предсказуемый звук.