Волчий сад

Следующие недели как будто сошли с привычной оси времени. Они стали ощущаться, как одно и то же утро, застрявшее между вдохом облегчения и выдохом разочарования. Гермионе казалось, всё вокруг живёт в ожидании того, какой из них первым нарушит равновесие. Она просыпалась теперь чаще не от звуков, а от ощущения, что пробуждалась внутри другого сна — такого, где стены кажутся слишком тонкими, а воздух внутри них хранит чужое присутствие, но настолько бережно, что нельзя понять, есть ли оно на самом деле или только память о нём. А за окном зима с каждым днём всё больше уступала часть своих обязанностей грядущей оттепели. По утрам вода в ведре охватывалась всё более тонкой ледяной коркой, всё больше полосок солнечного света появлялось на полу и меньше трещин на руках Гермионы требовало припарок из отвара коры дуба. И всё же это «чуть-чуть» каждый раз обманывало Гермиону: казалось, будто вот-вот начнутся перемены, но в доме ничего не менялось. Скованные льдом ставни всё так же требовали внимания, печь разгоралась с тем же капризом сухой смолы, чай закипал не быстрее и не медленнее, чем всегда. Или ей казалось это? На самом деле Гермиона перестала различать, где начинается день. Иногда ей чудилось, что она уже встала, растопила печь, вычистила золу, поставила чай, — а потом оказывалось, что всё это происходило в каком-то промежуточном слое времени, не здесь и не там. Сны приходили всё чаще, и каждый новый был не продолжением предыдущего, а как бы повторением с незначительными изменениями, от которых, казалось, зависело всё: то Беллатрикс сидела ближе к огню, то дальше, то касалась её лица кончиками пальцев, то держала ладонь на бёдрах Гермионы, и там оставалась после пробуждения невыносимая память тепла. От этих малых сдвигов мир казался живым, и что он — просто ещё одна более глубокая реальность. В этих снах Беллатрикс уже не просто приходила — она словно жила там, дышала рядом, поворачивала голову на звук, иногда улыбалась той своей усталой улыбкой, которая могла разом и согреть, и ранить. После пробуждения Гермиону преследовало странное ощущение, перерастающее в необъяснимую внутреннюю судорогу, сводящую болью все конечности разом. Она готова была поклясться, что в воздухе, прямо у её лица, на расстоянии одного вдоха, было лицо Беллатрикс. Живое, почти осязаемое, оно было настолько неспоримым, что в первый момент после пробуждения именно оно казалось реальностью, а всё остальное, включая дом, стены, кровать, — не более чем привычным фоном. И только спустя минуты, когда сердце, разогнавшись, делало два или три лишних удара, разум успокаивался, и она разбирала, что лежит в той же комнате, в той же тишине, просто сон ещё не успел уйти до конца и стоит, как туманная пелена, между ней и действительностью. Иногда после этого она вставала, подходила к столу, зажигала свечу, видела, как тень от пламени колышется по стене, и в этой тени ей мерещилось движение — будто кто-то прошёл позади, наклонился, чтобы что-то сказать. В такие моменты она зажмуривалась, но темнота не ослепляла её память, и тогда Гермиона садилась на кровать и ждала, пока дыхание войдёт в привычный ритм. Сначала эти пробуждения казались случайностью, потом стали привычкой, потом — потребностью: тело само просыпалось, чтобы убедиться, что между ними всё ещё есть тонкая нить. Беллатрикс, когда приходила, больше не ложилась у печи. Она выбирала места ближе к кровати — то у изножья, то на полу сбоку, и Гермиона замечала, как взгляд волчицы будто скользит по ней, не отрываясь, с тем странным вниманием, от которого Гермионе почему-то становилось легче. Иногда ей казалось, что волчица следит не за ней, а за теми снами, которые просачиваются в закрытые веки, пока она спит. Бывали среди ночи такие часы, когда Гермиона поднималась, открывала окно, чтобы вдохнуть холодный воздух, и стояла так, пока из леса не доносился монотонный гул ветра. Воздух становился влажным, в нём чувствовался запах земли и тающего снега, и ей казалось, что вот-вот где-то между деревьями промелькнёт тот силуэт — не зверя, не женщины, а нечто промежуточное, то, что живёт только в той грани между сном и бодрствованием, где невозможно что-либо удержать. Временами Гермиона пыталась возвращать себе дисциплину: заставляла себя читать, чинить одежду, записывать в дневник мелкие бытовые заметки, но рука часто замирала на середине строки, когда из памяти всплывало какое-то движение — как Беллатрикс во сне поднимает руку, отодвигая от её лица прядь волос, или как склоняет голову чуть набок, словно прислушиваясь к чему-то между слов. Эти простые жесты стали навязчивыми, они повторялись в её теле против воли: она смущённо замечала, что делает то же самое — поворачивает голову под тем же углом, дышит с теми же паузами, даже моргает реже. И чем чаще приходили сны, тем чаще Гермиона в эти самые обычные минуты, когда в руке был нож, на плите — кастрюля, в носу — запах сушёной травы, становилась рассеянной, не похожей на саму себя. Она чувствовала это, как жар, это и тут же взглядом искала волчицу, чтобы успокоить сердце. Однажды, под утро, ей приснился сон, который не отличался от яви. Там был дом, точно такой, как её собственный, со всеми трещинами и пятнами копоти на стенах, с блокнотом на столе. Даже звук ветра совпадал. Свет исходил не от печи, а от самой Беллатрикс, стоявшей у стола. Её волосы снова казались влажными, на плечах застыли следы подтаявшего снега, и от этого всё выглядело до невозможности правдоподобно, как если бы она действительно вернулась снаружи, из февраля. — Ты не спишь, — ласково сказала она. — Я не уверена, — ответила Гермиона. — Но если сплю, пусть это длится дольше. Беллатрикс чуть улыбнулась, подошла, прошла мимо стола, где две чашки отбрасывали одинаковые тени, и остановилась в шаге от Гермионы. — Ты изменила дом, — сказала она. — Он стал похож на тебя. Всё в нём такое... живое. — Останься в нём. — Я не ухожу из него. Я прихожу к тебе. Эти слова прозвучали так просто, что свет вокруг задрожал. Беллатрикс подняла руку и, не касаясь, провела ею вдоль лица Гермионы, словно по воздуху. — Я долго думала, что мне нечего тебе сказать, — продолжала она. — Но, кажется, я ошибалась. Она опустила глаза, потом снова посмотрела прямо, с каким-то нежным упрямством. — Каждый раз, когда ты зовёшь меня, человек, остающийся внутри, — она положила руку на свою грудь, — всё слышит. И я прихожу, хотя, по правде, мне не следует этого делать. Беллатрикс села на край стола, чуть приподняла взгляд, словно вспоминая небо. — Ты думаешь, я открестилась от любви, — сказала она после паузы. — Нет. Я просто перестала бороться с тем, что неизбежно. Мы встретились не в жизни, а в разломе между снами и явью. Разве ты не знаешь, Гермиона, что это может быть опасно? Гермиона сделала шаг ближе, не зная, откуда в ней это движение, как будто тело само решило преодолеть последние сантиметры, где воцарился страх: — Разве не ты даёшь мне надежду? Беллатрикс улыбнулась, почти тепло, понимая, что Гермиона всё равно не поймёт её. — Потому что я тоже была человеком. Она замолчала, но потом заговорила чуть громче: — Но я больше не человек. В отличие от тебя, — она посмотрела пристально, — Прости меня за то, что я так не смогла окончательно потерять память; чтобы волчица, берегущая твой сон у кровати, была просто волчицей. Она сказала это так искренне, что Гермионе стало больно, как бывает, когда слышишь правду, в которую не хочешь верить. Беллатрикс тихо встала, подошла вплотную и, не спрашивая разрешения, провела ладонью по её щеке. — Я прихожу к тебе, в этот покой, — сказала она. — Но я не создана для него. Прошу тебя, не ищи способа удержать. Всё, что ты сделаешь ради этого, разрушит то, ради чего ты жила. Гермиона закусила губу почти до крови. — Мне было хорошо рядом с тобой, — добавила Беллатрикс после короткой паузы. — Так хорошо, что это почти больно. И если бы я могла остаться, я бы осталась. Но этот дом, этот свет, даже твои руки — всё это принадлежит тебе, а не мне. Гермиона с трудом сглотнула, чувствуя, как пересыхает горло. — Ты думаешь, что я смогу жить иначе? Беллатрикс чуть покачала головой, как будто знала, что этот вопрос навсегда остаётся без ответа. — Живи, — сказала она тихо. — Это труднее, чем помнить, но честнее. Она прижала ладонь к её губам — не целуя, просто касаясь, чтобы заставить молчать, и в этом движении было столько бережности, что Гермиона почувствовала, как внутри всё оседает, как уходит напряжение. — Просыпайся, моя любовь, — прошептала Беллатрикс, — пока ты ещё можешь. Это прикосновение было настолько материальным, что во сне Гермиона едва слышно вдохнула, почувствовав, как нёбо пересохло, — и именно от этого собственного, слишком громкого, странного вдоха она проснулась. Комната была та же, что во сне. Свет от свечи, дотягивающийся от стола до края кровати, был почти из таким же тёплым; воздух имел незначительный привкус золы, который бывает у огня к утру; и от этого точного совпадения её голова отказалась сразу верить, что проснулась. Она позвала, не громко, так, как зовут человека из соседней комнаты, — и ведь она никогда не позволяла себе этого ни разу за зиму, — а когда тишина, вежливо ничего не ответила, позвала ещё раз, но уже дрожащим голосом. Потом ещё, громче. Пламя свечи дрогнуло, и в этот миг ей показалось, что где-то у двери прошуршал звук шагов. Она вскочила, босиком прошла по полу, глядя в темноту, но дверь была закрыта. Вернувшись, она ощутила, что сердце разрывается от невыносимого ощущения, что сон продолжается, что она проснулась внутри него. И тогда — не сразу, а будто из самой темноты — на краю кровати мелькнула тень. Беллатрикс, в зверином облике, стояла молча, смотрела прямо на неё, а потом, не отводя взгляда, шагнула ближе и медленно запрыгнула на кровать. Это произошло впервые. Тяжесть её тела прогнула матрас, и Гермиона, не успев ничего понять, ощутила, как на грудь опускается тепло, огромное, живое, и это тепло было настолько настоящим, что она не удержалась и заплакала. Внезапное ощущение, что между ними исчез барьер, охватило её. Волчица устроилась так осторожно, будто боялась сдавить её грудь, уложила голову у её подбородка и замерла. Гермиона чувствовала, как шерсть щекочет кожу, как ровно поднимается и опускается тяжёлый бок, как дыхание Беллатрикс становится ритмом её собственного сердца. Она лежала, не шевелясь, и понимала, что в эту секунду никакое различие между человеком и зверем, сном и явью, любовью и страхом не имеет смысла. Всё существовало только как дыхание — череда вдохов и выдохов, как два потока воздуха, смешивающиеся в одной точке. Так они пролежали долго — ночь почти выдохлась, и в окне начала бледнеть полоска света, когда Гермиона, чувствуя, что слёзы высохли, провела рукой по шерсти, очень бережно, от затылка к плечу, и сказала едва слышно: — Ты здесь. Волчица не шевельнулась, но в ответ её дыхание стало чуть глубже. Гермиона не знала, сколько ещё продлится эта странная жизнь между снами и пробуждениями. Иногда ей хотелось просто остаться так — не думать, не искать различий, не спрашивать, кто из них живёт в чьём мире. Всё остальное казалось бессмысленным. В эти минуты она верила, что любовь — это совершенно не то, что она знала о ней раньше. Но когда солнце, наконец, поднялось, волчица спрыгнула с кровати и отошла к двери, обернулась — и в этом взгляде было что-то тревожное, как будто она уже знала, что это равновесие долго не удержать. Гермиона почувствовала, как внутри у неё что-то тянется за этим взглядом, как если бы часть её самой пошла следом. *** Дни после этого утра были наполнены странным спокойствием, в котором всегда чувствовалась подспудная тревога. Беллатрикс больше не ложилась на кровать, но стала бережнее, сдержаннее, в своей звериной манере. Гермиона ловила её взгляд, и между ними застывало молчание, в котором слишком много уже сказано, чтобы говорить. Сны продолжались, но реже. Они становились менее яркими, теряли формы, не удерживали обрывков слов, не позволяли запомнить тепло. Беллатрикс в них всё больше напоминала силуэт, поспешно стёртый рукой с заиндевелого окна. Гермиона просыпалась всё чаще с ощущением, что сердце бьётся с трудом, словно оно не вернулось вместе с ней в реальность. Иногда она ничего не могла вспомнить из сна и от этого крепко сжимала виски руками, то ли пытаясь удержать воспоминания внутри головы, то ли чтобы сдержать головную боль. И в эти дни, когда между снами и явью не оставалось прослойки, когда время стало вязким, как тёплый воск, Гермиона заметила, что в её теле поселилась странная привычка — по утрам она ищет рукой то место на груди, где ночью лежала голова Беллатрикс, как будто надеется найти там след тепла. И каждый раз не находит, всё же продолжая искать, словно этот невидимый след — последняя грань, за которую она не готова перейти. После она думала: если Беллатрикс в итоге исчезнет из её снов, то она всё равно останется в её реальности, пусть даже зверем, но тем, что всегда рядом; волчицей, готовой согреть, когда становится слишком страшно; созданием леса, уходящим в чащу, но всё равно возвращающимся к ней. Что если всё это и есть их новая форма жизни? Ответ подходил комом к горлу и скатывался слезами по щекам.