Волчий сад

Дни после того сна, который Гермиона сначала упорно пыталась вытеснить будничной рутиной, а по вечерам вспоминала деталь за деталью, потянулись длинными, бесшумными лентами. В этих лентах не было ни узлов, ни резких стыков — всё шло своим неторопливым чередом сквозь скользкую ткань зимы. Однако в самой этой медлительности что-то преобразилось. Если раньше Гермиона жила среди знакомых предметов, то теперь она жила среди признаков присутствия того, кого никогда не было рядом. Всё вокруг казалось невозможно телесным, будто в доме появился ещё один слой реальности, а на её коже — тонкая едва уловимая вторая кожа, на которой крепко держалась память о прикосновении Беллатрикс, не оборачиваясь в боль и не расслаиваясь на сожаления. Гермиона просыпалась часто, не в страхе, а от появившейся привычки тела спрашивать темноту: «Ты здесь?». Темнота отвечала ей тем, чем ум никогда не удовлетворяется, — шорохом вдоль стены, едва слышным шуршанием шерсти у печи, почти неуловимым изменением температуры вокруг её лица, как если бы кто-то сидел рядом и ушёл именно в ту секунду, когда она открыла глаза. Иногда рядом было дыхание, успокаивающее и совсем близкое. Настолько близкое, что Гермиона сильнее вжималась в подушку, потому что назвать это дыхание «волчьим» было бы такой же ошибкой, как назвать её собственное спокойным. Беллатрикс в эти дни держалась иначе — она не стала мягче и не стала суровее, не начала говорить больше и не ушла в молчание, но в её движениях появилась та осторожность, которую легко можно спутать со слабостью. Она всё ещё не говорила о снах, понимая, что случайное слово может обрушить опоры их дома, возведённые с трудом, и потому выбирала тишину как способ сохранить важное. И тем не менее повадки её выдавали те же терзания, охватывающие после пробуждения Гермиону. Порой, когда они сидели у огня, Беллатрикс подолгу смотрела на языки пламени — не как зверь, заворожённый светом, а как человек, что пытается вспомнить слово, замершее на кончике языка. В такие минуты её звериные черты смягчались, и Гермионе казалось, что стоит только попросить — и Беллатрикс обернётся человеком. Но всегда происходило одно и то же: волчица моргала, как бы просыпаясь, и всё исчезало. Она резко вставала, делала шаг в сторону, вспоминая, что ей больше не суждено сидеть так близко, не положено быть кем-то, кто понимает. Иногда, возвращаясь после охоты, волчица останавливалась на пороге, задерживала взгляд на столе, где лежал под полотном дневник, следом — на дыхании Гермионы, которое в эти секунды неизменно становилось глубже, и только после этой короткой проверки входила. Она подходила к печи и ложилась так, чтобы видеть сразу и дверь, и потрескавшиеся от мороза руки Гермионы. А Гермиона всё чаще думала, что её привычка жить без магии подвергается самой серьёзной проверке, с которой она сталкивалась со времён отъезда из города. Потеря перестала болеть годы назад — она стала просто частью её жизни, как старый шрам, о котором не думаешь, пока не заденешь. Но теперь, когда Беллатрикс приходила к ней во сне — живая, упрямая, прекрасная, — это отсутствие снова стало невыносимым. Она корила себя за то, что думает: если бы могла колдовать, — может быть, смогла бы помочь, изменить, вернуть. Вместо этого оставалось одно — сушить брезенты, варить супы из корнеплодов, читать вслух короткие строки из блокнота с инициалами «Б. Блэк». Днём это казалось утешением, ритмом, в котором можно спрятаться. Но ночью, когда сон возвращал Беллатрикс, а утро оставляло только пустоту, Гермиона смотрела в потолок, чувствуя отчаяние от невозможности действовать. Тогда она брала блокнот, читала строчки, шептала их, как будто между словами могла проскользнуть искра, и когда чернила на старой бумаге становились слишком болезненными, чтобы не дрогнуть голосом, она замолкала и слушала, как за окном снег и ветер спорят, кто из них громче. И всё же с каждым днём внутри происходило то, чему она не пыталась давать названия. Раньше она ходила по снегу осторожно, считая шаги, но теперь ощущала, что идёт низко, почти пригнувшись, будто старается не выдать дыханием своего присутствия. Бессильное желание почувствовать хоть что-то из той реальности, где Беллатрикс ещё есть, охватило её отчаянным наваждением. Иногда она шла в сад ночью и останавливалась там, где утром видела следы лап, — ставила ноги в эти углубления, словно хотела представить их своими, продолжить след там, где он прерывался. Она не знала, зачем делает это, но, глядя вниз, на собственные следы, смешанные с чужими, ощущала что-то вроде облегчения, как после слёз, которых она себе не позволяла. *** Сон, в котором волосы Беллатрикс скользили по её плечу и оставляли запах тёплого дыма, был не последним, и каждый следующий происходил как повтор того, что однажды уже случилось. Гермиона возвращалась к одной и той же сцене, полной света, в которой можно было вдохнуть полной грудью. Порой Беллатрикс стояла так близко, что Гермиона слышала, как между рёбер женщины бьётся живое сердце. Иногда они просто сидели рядом на полу у печи, и женщина из сна молчала, поглаживала пальцами её ладонь. Ещё реже — она оказывалась в объятьях Беллатрикс, под знакомым одеялом с неровной строчкой. Гермиона целовала щёки Беллатрикс, её ключицы, запястья, рёбра, бёдра, отчаянно не размыкая переплетений пальцев, боясь разорвать их связь. В этих снах Беллатрикс отвечала не сразу, немного медля, порой даже борясь с собой, чтобы коснуться Гермионы. И когда она решалась, движения её были неторопливы, а в их безмятежности было что-то нестерпимо нежное, почти священное. Она гладила Гермиону по волосам, по плечам, оставляя на коже следы, остающиеся безболезненными ожогами. В эти моменты Гермиона молила небо, чтобы они таковыми и остались, когда она проснётся; даже если будут болеть, даже если будут кровить. Пускай. Их дыхание смешивалось, и в этих коротких, неровных вдохах чувствовалось больше признаний, чем могли бы вместить все романтические новеллы мира. Гермиона старалась запомнить каждую деталь — запах кожи, шершавость пальцев, тяжесть руки, лежащей на животе. Всё это существовало на грани сна, и потому казалось ещё реальнее. Она знала, что проснётся — обязательно, рано или поздно, — и всё исчезнет, но пока сон держал их, можно было не думать о том, что будет потом. Можно было просто быть рядом, в этой тишине, где нет ни прошлого, ни будущего. Во сне, случившемся с четверга на пятницу, Беллатрикс повернулась к ней лицом и их лбы почти соприкоснулись. В глазах Беллатрикс была глубокая, как колодезная шахта, усталость, и какое-то смирение, словно она была по-настоящему реальна и понимала, что всё это — не навсегда. Гермиона провела пальцем по её губам, хотела что-то сказать, но не смогла — в горле стоял комок. Беллатрикс чуть прижалась ближе, на выдохе, и шепнула что-то неразборчивое, что тут же испарилось в воздухе. Потом наступило то мгновение, когда всё стало неподвижным. Гермиона ощутила, как сон медленно уходит, как слабеет прикосновение, дыхание, тепло. И, просыпаясь, она всё ещё чувствовала вкус её кожи — солёный, живой, настоящий. И каждый раз Гермиона находила в себе силы, чтобы встать утром и идти по снегу с ведром, не задавая себе вопросов, которые могут войти в её грудь осколком стекла. Волчица ничего не говорила, но однажды, на исходе дня, когда Гермиона подняла глаза от книги, она увидела, что та смотрит на неё необычайно внимательно, будто пытается запомнить каждое движение губ. И тогда вдруг Гермиона сказала: — Наверное, величайшая ирония жизни заключается в том, что она позволяет нам влюбляться в тех, с кем нам никак не суждено быть. Беллатрикс ответила почти сразу: — Возможно, потому что любовь выбирает мёртвых, потому что живые не выдержали бы её силы, — с тоской произнесла она, не поднимая глаз. Гермиона не стала вытаскивать из её слов больше смысла и оставила их как есть. Вечером, когда волчица приподнимала голову, прислушиваясь к ветру, Гермиона невольно повторяла её движение — эта растерянность походила на то, как люди порой повторяют интонацию ушедшего, чтобы убедиться, что его голос ещё жив в памяти. Движения эти были не похожи на подражание: в них не было ни умения, ни достоинства, только отчаянное желание не быть одной. Иногда она наклоняла голову так же, как зверь, и тут же, заметив себя, отворачивалась к стене, словно поймана на чём-то неприличном. Беллатрикс наблюдала за её действиями безучастно, но с долей недоумения, не понимая, что именно заставляет Гермиону ломать собственное тело под чуждые привычки. Как-то раз, когда Гермиона вернулась с улицы с замёрзшими пальцами и долго держала их над огнем, чтобы вернуть коже эластичность, волчица подошла и вдохнула воздух у её руки, как будто хотела убедиться, не запах ли отчаяния стоит над ней, потом, медленно отступив, сказала: — Тебе не нужно уподобляться животному, чтобы быть рядом. — Я просто хочу, чтобы ты не исчезала, — прошептала Гермиона, и эти слова прозвучали наивно. Беллатрикс ничего не ответила, только тихо пошла к двери, где ветер сразу запутался в шерсти, и эта тишина стала самым мягким отказом, какой только может быть. В минуты отдыха она открывала дневник, чтобы просто к нему прикоснуться — положить ладонь на обложку, ощутить шов, где кожаный край расходится, вдохнуть еле живой, сухой запах бумаги, пропитанной чужим временем. В эти минуты ей казалось, что в теле у неё тоже есть страницы, на которых написано что-то важное, но прочитать можно только пальцами. Волчица ничего не комментировала, но один раз, когда Гермиона, не удержавшись, прочла вслух короткую запись — «я знаю о необратимости, о последствиях, но я не могу больше» — и замолчала, волчица, не в силах перевести эту точную фразу в человеческие слова, сказала просто: — Не повторяй моих ошибок, — и этого хватило, чтобы Гермиона отложила блокнот. Однажды вечером она, устав от долгого дня, в котором ничего не случилось, кроме нескольких мелких удач, уснула, но перед этим долго ворочалась, не в силах найти места для головы. Сон пришёл фрагментами, как книга, которая частично сгорела. В этих обрывках она увидела Беллатрикс — не женщину и не зверя, а чистый контур, тёплый, почти осязаемый, — и этот контур подошёл, лег боком к её груди, и Гермиона ясно ощутила тяжесть тела. Ощущение было совершенно материальное, то самое, какого не бывает во сне, и от неожиданности у неё перехватило дыхание. В ту же секунду мягкие губы коснулись её щеки — и этого стало достаточно, чтобы она проснулась. Воздух пах не только печью, но и тем, что осталось от сна в комнате — ощущением присутствия, насыщенно телесным, словно кто-то недавно встал и отошёл на два шага, и вот-вот вернётся. Утром она не стала притворяться, что ничего не случилось. Не стала и рассказывать, потому что слово «случилось» звучало бы как оскорбление её и без того насыщенных работой будней. Она закипятила чай, пододвинула ближе вторую чашку, которой никто никогда не пользовался, и налила в неё кипяток. Беллатрикс, пройдя мимо, мельком задержала взгляд на паре, но ничего не сказала, и Гермиона удивилась, почему та так старательно открещивается от своей человеческой стороны. Если она всё ещё оставалась. В тот день, ближе к сумеркам, они вышли вдвоём в сад. Дом затянулся теплом слишком плотно, и воздух стал сладким, что не понравилось им обеим. Снег по краям тропы подтаял, под коркой слышалась вода, и идти приходилось медленно; у крайней яблони, той самой, на коре которой весной она увидит первые живые капли, Беллатрикс остановилась, подняла морду к воздуху и сказала почти шёпотом: — Пахнет рекой. Гермиона вдохнула тоже и почти ничего не почувствовала. После нескольких попыток уловить в воздухе хоть что-то, дыхание её стало тяжёлым, и в груди появилась боль. И всё же Гермиона продолжала, стараясь убедить себя, что связь между ними ещё есть, что тепло во сне не обман. Когда волчица подошла ближе и посмотрела на неё пристально, Гермиона отвела глаза. — Зачем ты так? — спросила она просто. — Чтобы быть ближе к тебе, — ответила Гермиона. Беллатрикс наклонила голову и ничего не ответила. Позже, когда белизна за окном сменилась угольной пеленой ночи, а внутри дома стало тепло — так, что было слышно, как по стене поднимается жар от печи, — Гермиона долго сидела за столом, не двигаясь, и мысли её были просты, как хлеб и вода. У неё есть дом; есть дневник, в котором остался кусочек чужой души; есть зверь, чьё дыхание теперь дышит в такт её собственному; есть женщина, имя которой она произносит во сне, и нет необходимости спасать кого-то от его формы, потому что любовь — это не исправление. Правда же? С этой простой и одновременно горькой мыслью она вдруг ясно поняла, что больше не может молчать об этом. Она заговорила негромко, и её голос будто вплетался в треск дров. — Беллатрикс, — произнесла она, — я хочу попробовать вернуть себе магию. Беллатрикс подняла взгляд, резко, словно в этих словах что-то радикальное. — Зачем? — Чтобы быть с тобой, — ответила Гермиона. — Потому что, может быть, если я снова почувствую силу, хоть толику её, я смогу сделать что-то, чтобы... чтобы тебе не пришлось вечность быть такой. Беллатрикс приподнялась, опершись на передние лапы. Тень от её тела легла на стену, расползаясь по ней, как чёрный дым. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. — сказала она глухо. Гермиона вздрогнула. — Но ведь кто-то должен попробовать, — сказала она, с упрямством, в котором слышалась не надежда, а отчаянное сопротивление. — Если я смогу хотя бы... вспомнить, как это чувствуется — как отклик, как импульс в теле... Может, ты почувствуешь тоже. Беллатрикс смотрела прямо, и её взгляд был почти человеческим, острым, настороженным. — Ты хочешь вернуть магию ради меня? — спросила она. — Ради нас, — ответила Гермиона. — Если то, что между нами, началось из-за заклинания, если это какая-то древняя связь или ошибка, я должна понять, можно ли её завершить. Или укрепить. Беллатрикс усмехнулась — коротко, но в этом звуке было и презрение, и усталость. — Я не ошибка, Гермиона. — Я этого не говорила. — Но думаешь, — сказала волчица. — Думаешь, что всё можно исправить, если знать нужные слова. Но иногда слова не имеют силы, даже если произнести их под взмах палочки. Она отвернулась, подошла к окну. Снег падал плотными полосами, за стеклом не было видно ни деревьев, ни неба, только белое движение, бесконечное и безмолвное. Дыхание Беллатрикс оставляло на стекле тёплые круги, и они тут же исчезали. — Я не хочу, чтобы ты пыталась, — сказала она тихо. — Если попытаешься вернуть магию, ты потеряешь то, что нашла здесь. Себя. Покой. Меня. Гермиона поднялась. — Но я не могу просто сидеть и ничего не делать. Беллатрикс повернулась, глаза её были блестящими, узкими, как если бы в них отразилось пламя. — Делать — это не всегда значит спасать. Ветер ударил в ставни, и дом дрогнул. Пламя в печи качнулось, заколебалось, стало желтым. — Я не прошу, чтобы ты меня спасала, — сказала Беллатрикс. — Но не превращай моё существование в задачу. Я уже не та, кем была. И, может быть, именно в этом моя свобода. Она медленно подошла к Гермионе. Их разделяло всего несколько шагов. Гермиона стояла неподвижно, чувствуя, как воздух между ними тяжелеет от тепла. Она хотела что-то сказать, но вместо привычных слов вырвалось совсем другое: — Тогда скажи… почему ты приходишь во сне? Беллатрикс чуть прищурилась, будто не сразу поняла вопрос. — Что? — Во сне, — повторила Гермиона, глядя прямо. — Я вижу тебя там. Не волчицей, не такой. Ты — человек. Ты говоришь со мной. Ты прикасаешься ко мне, и я… верю, что это всё по-настоящему. Она осеклась, словно испугавшись собственных слов, но почти сразу продолжила: — Почему ты молчишь об этом, когда просыпаешься? Беллатрикс не ответила. Она отвела взгляд, подошла ближе к окну. В свете пламени её шерсть казалась почти чёрной. — Сны — не место для объяснений, — сказала она наконец. — Но это ты. — Голос Гермионы дрогнул. — Это не просто образы. Ты знаешь, что я вижу тебя там. Почему ты делаешь вид, что этого нет? Как можешь жить, зная, что всё это происходит, и не говорить ни слова? Беллатрикс стояла спиной, и в её позе было что-то упрямое, выстраданное. — Потому что то, что ты видишь, — не я, — произнесла она медленно. — Это то, что осталось от меня в тебе. Отражение. Память, а не присутствие. Я не выбираю эти сны, Гермиона. Они происходят, когда я не жду их. Гермиона шагнула ближе. — Но если это память, почему ты чувствуешь то же самое, что и я, когда я просыпаюсь? — спросила она тихо. — Почему смотришь потом так, будто знаешь всё? Беллатрикс повернула голову, их взгляды встретились. — Потому что мне тоже снятся сны, — сказала она. — Но я не уверена, в ком из нас они происходят. Она отвернулась снова, и голос её стал тише, почти рассеянный: — Не ищи ответа, Гермиона. Иногда то, что связывает, не нуждается в объяснении, чтобы существовать. Беллатрикс стояла, пока снег за окном не слился с её силуэтом, и в тот миг Гермионе показалось, что говорит не зверь, не человек, а сама ночь, которая знает о них больше, чем они друг о друге. — А если я всё равно попробую? — спросила она. Беллатрикс склонила голову. — Тогда я уйду. Слова прозвучали не грозно, а просто — как факт, холодный и неизбежный, как утренний иней. Некоторое время они стояли молча. Ветер всё усиливался, снег свистел в трубе, и дом наполнился звуками, будто дыханием мира, который сам борется за жизнь. Гермиона подошла к печи, подбросила дров, и пламя взорвалось мягким светом, рассыпавшись по стенам. Гермиона больше не проронила ни слова. Она сидела, опершись о край кровати, чувствуя, как в груди нарастает вязкая, медленная грусть. Беллатрикс тихо лежала рядом. Пламя трепетало, стены блестели в его слабом свете, снег за окном падал без конца. И ночь, казалось, не имела ни начала, ни конца — только их дыхание, в котором всё сливалось: и магия, которой больше нет, и любовь, которая всё ещё есть.