Связанные кровью: Два вампира

[Соуп] Мактавиш очнулся от ритмичного, убаюкивающего покачивания. Тело, казалось, парило в невесомости, как в колыбели, легкое, будто пушинка. Было тепло, и Джон плыл в этом тепле, пока не понял, что он — на руках. Чьих-то больших, твердых, уверенных руках, которые держат его под коленями и спиной. Его куда-то несли. Осознание нестандартное — для взрослого мужика его комплекции такое положение было, мягко говоря, не самым привычным — ни физически, ни морально. Соуп задрал голову — и увидел череп. Жуткую голую кость, с черными провалами глазниц. Он моргнул пару раз, фокусируя взгляд, и тут же расплылся в самой идиотской и блаженной улыбке. Гоуст. Его Гоуст нес его на ручках, как невесту к алтарю, как принцессу из сраной сказки. И Соуп не находил в этом ровным счетом ничего зазорного. Наоборот. Он потянулся — и крепко обхватил руками мощную шею лейтенанта. — Эй, я умер, да? — выдохнул он сипло, с трудом удерживая смешок. — А ты, значит, мой прекрасный ангел смерти? Райли фыркнул. Рожи за маской было не видно, но Мактавиш готов был спорить на собственные яйца, что Саймон только что выдохнул с облегчением. — Ещё раз такую хуйню ляпнешь — лично прикончу, — отозвался знакомый глухой голос. Джон хихикнул и прижался щекой к грубой ткани куртки, которая пахла порохом, кровью и чем-то ещё — чем-то своим, саймоновским, от чего в животе сладко сжималось. Положение было… да идеальным оно было, блядь, — пожалуй, Мактавиш предпочёл бы его большинству остальных положений, ну, разве что кроме некоторых самых любимых, где он был не на руках, а под Саймоном, или на Саймоне, или вообще в Саймоне, — но всё же нестандартным. Соуп задумался и понял, что совершенно не помнит, как он в нем оказался. — Что случилось-то? — спросил он, пытаясь не звучать слишком довольным. — Ты вырубился, — коротко ответил Гоуст. — Прямо посреди коридора. В голосе звенела тревога, и Джон вдруг почувствовал себя последним мудаком. Он напугал Саймона, наверняка, до чертиков напугал. — Ага… — виновато пробормотал он, потеребив воротник куртки Гоуста. — И куда мы так романтично направляемся? — В медпункт. — Да ладно, брось, — Соуп дернулся, но сильные руки лишь крепче стиснули его. — Я уже в порядке, Сай, клянусь, просто… голова закружилась, бывает, ага? — Хуй там, — рявкнул Гоуст. — Второй раз за день у тебя «бывает». Не нравится мне всё это, Джонни. — Да всё со мной заебись, — хмыкнул Соуп. И, если честно, чувствовал он себя именно так — легко и охуенно. Сердце энергично колотилось, кровь кипела, а от близости Райли хотелось не просто жить, а вытворять всякое непотребство. Желательно, прямо сейчас. — Отпусти, дойду сам, — пробубнил он, скорее, для проформы. Не то чтобы ему очень хотелось слезать с этих сильных рук — нихрена не хотелось, на самом деле, — но нужно же было продемонстрировать Саймону, что с ним все хорошо. — Дошёл уже, — буркнул Гоуст, не сбавляя шага. — Вдруг опять ебнешься. — Не ебнусь. — Не собираюсь проверять, — отрезал лейтенант. И Мактавиш сдался. Черт с ним. В конце концов, что еще ему было нужно? Его упрямый, молчаливый упырь снова рядом — не прогоняет, не отталкивает, прижимает к себе. Да за это, если подумать, стоило и обморок словить, и башкой об пол пару раз стукнуться. Поэтому Джон просто устроился поуютнее в этой стальной хватке, обвил шею покрепче и уткнулся лбом в плечо, беззвучно торжествуя.

***

В медпункте их встретил сонный дежурный врач, который сразу же оживился при виде свеженького мяса. — Что с ним? — бодро спросил он, потирая руки. — Грохнулся в обморок, — коротко бросил Гоуст, аккуратно сгружая Мактавиша на койку, как мешок с дорогим сердцу хламом. — Но я уже огурцом, док! — тут же встрял Соуп, немедленно получив прожигающий насквозь яростный взгляд из-под маски. Медик взялся за него с самым деловым видом: нацепил прищепку пульсоксиметра, посветил в глаза фонариком, а потом внезапно подло ткнул в палец иголкой глюкометра. — Ай, блядь! — взвыл Джон, уже не уверенный, что готов идти на подобные жертвы ради спокойствия Саймона. — Предупреждать надо, док, а то я тебя рефлекторно ебну! Сам Райли за всеми этими манипуляциями хмуро наблюдал со стороны, скрестив руки на груди — выходить он категорически отказался. Стоял, как статуя, как памятник упрямству и тревоге. Наконец, измерив все, что можно измерить, и позадавав кучу вопросов, врач вынес вердикт: — Показатели в норме. Вероятно, вазовагальный обморок. — По-английски, — буркнул Саймон. — Перенервничал, — пожал плечами медик. — Под капельницей часок полежит, кольнем успокоительное — и до утра лучше оставить под наблюдением. — Док, да я в норме, — попытался возмутиться Мактавиш. Какое, нахер, до утра? У него на эту ночь были охуительные планы, и все они вращались вокруг одного мрачного лейтенанта и его чертовски соблазнительной пятнистой задницы. И других частей тела. Всех частей тела, если честно. — Он остаётся, — рявкнул Райли таким тоном, что даже врач вытянулся по стойке смирно. Джон обречённо откинулся на подушку. — Ну пиздец, — пробормотал он. — Совсем пиздец. Док кивнул, ловко воткнул капельницу и вколол препарат. Почти сразу на Мактавиша накатила гребаная, тягучая сонливость, похоронившая все его похотливые замыслы. Тело стало ватным, язык заплетался, веки наливались свинцом. — Вы можете идти, лейтенант, — обернулся врач к Гоусту. — Он сейчас отрубится. Если что, я вас вызову. — Я остаюсь, — отрезал Саймон, не оставляя пространства для дискуссий. Он взял стул, грохнул его у койки и уселся. Его рука в неизменной перчатке нашла ладонь Джона и крепко сжала её. Последнее, что он услышал, прежде чем сознание накрылось чёрным одеялом, был низкий, хриплый голос: — Спи, Джонни. Всё будет хорошо. Я никуда не уйду. Что ж, план с задницей, конечно, накрылся медным тазом. Но, кажется, ночь он всё равно проведёт со своим упырем. И это, если подумать, было охуенно.

***

Когда Соуп проснулся, мир был резким, ярким и до неприличия изумительным. Он чувствовал себя выспавшимся, бодрым и готовым на любую хуйню — хоть горы свернуть, хоть мир спасти, хоть Гоуста на стол положить и трахать до потери сознания. Хотелось жить, ржать, драться и ебаться, — и желательно всё сразу. Саймона рядом не было, и это неприятно кольнуло внутри — он ведь обещал, что никуда не уйдет, блядь. Но Джон сразу сообразил, что лейтенанта, скорее всего, вызвал на ковер Прайс — всыпать за вчерашний самовольный забег. Врач, заглянувший проведать, потыкал в него, послушал, померил давление и, к несказанной радости Мактавиша, развёл руками: — Здоров как бык. Валяй отсюда. — Заебись, — выдал Джон и, не дожидаясь каких-либо дальнейших рекомендаций, соскочил с койки. Едва натянув штаны, он тут же ломанулся к кабинету Прайса. Стоило только подойти, как дверь распахнулась, и оттуда на него вывалилось все начальство разом: капитан в своей вечной панаме и мрачный, как грозовая туча, лейтенант Райли. Соуп, сияя как новогодняя ёлка, щёлкнул каблуками и отсалютовал им. — Сержант Мактавиш вернулся в строй, сэр! — отрапортовал он, вытянувшись в струнку. — Чувствую себя на миллион баксов! — Не выдумывай, Мактавиш, — мгновенно зашипел Гоуст. — Иди отдыхай. Сейчас же. Но Прайс усмехнулся. — Да брось, Саймон. Выглядит живее всех живых. Рад, что ты в порядке, сынок, — он хлопнул Джона по плечу. — Как раз вовремя. Мы идем на брифинг. Соуп просиял еще шире. А Гоуст — наоборот. Под балаклавой что-то дернулось, и его взгляд стал таким тяжёлым и раскалённым, что Джон почти физически почувствовал, как по коже поползли мурашки. Ещё пара секунд — и в груди у сержанта могла бы появиться аккуратная, дымящаяся дыра, выжженная чистым, концентрированным негодованием.

***

Атмосфера в брифинг-руме была напряженная. После вчерашнего провала парни сидели насупленные и помятые, внутренне сжимаясь в ожидании закономерного разноса. И только один Мактавиш пребывал в состоянии полнейшего, ничем не омрачённого похуизма. Пока все копили раздражение, он чувствовал себя так, будто заново родился — волшебная капельница и восстановительный сон творят чудеса, особенно, если в качестве физиотерапии у тебя — лейтенант Райли. Доктор Гоуст. Психолог, нарколог и реаниматолог под одной маской. Побочные эффекты: зависимость, тахикардия и полное, необратимое облегчение. — Так, — начал Прайс, — по Потрошителю ничего нового. След простыл. — И нам за это не влетит? — с кривой усмешкой спросил Газ. — Пока нет. У нас новая проблема, посерьезнее, чем один спятивший вампир-линчеватель. В последние две недели произошел резкий всплеск уличной преступности. Грабежи, нападения, разбои, столкновения между группировками. — А к нам-то это каким боком относится? — фыркнул Ройс. — Пусть копы разбираются. — Аналитики связывают это с появлением на улицах новой сыворотки для усиления импринтинга. Кэп сказал — и все сразу заткнулись. Взгляды непроизвольно скользнули к Гоусту и Соупу — история месячной давности была еще слишком свежа в памяти. — Сыворотка Макарова? — спросил Роуч, хмурясь. Джон напрягся — сразу же вспомнил это мерзкое, противоестественное, выворачивающее наизнанку ощущение подчинения, страстного всепоглощающего желания защищать урода, которого он ненавидел до мозга костей, до последней клетки. Из-за этой ебучей сыворотки он бросился на своих — не мог не броситься, хоть внутри все орало. Он готов был убить — за тварь, которая измывалась над Гоустом, и от этого его самого разрывало на куски. Но едва он почуял, что ублюдок сдох, превратился в кровавую кашу от рук и зубов его лейтенанта, чуть только изменившийся запах коснулся рецепторов — эта сраная пелена чужой власти упала, оставив после себя стыд и дикое болезненное облегчение. Прайс покачал головой. — Похоже, но не то. Это какой-то дешевый ширпотреб. Мелкие вампирские банды скупают её, чтобы создавать небольшие, послушные отряды. Используют их для грязной работы. Но есть нюанс, — капитан сделал паузу. — От этой дряни люди быстро дохнут. Мы находим десятки трупов новообращенных вампиров и упырей. Это расходный материал — одноразовые рабы. Ройс свистнул. — Очень удобно. Так им и надо, тварям. — Наша задача — не моральные оценки, сержант, — строго посмотрел на него Прайс. — Мы получили данные о логове одной такой банды. Вчера они вынесли магазин электроники — сработали слаженно, скрылись от полиции. Наша задача — задержать их. По возможности, живыми. Это вампиры, не упыри, так что у них должен быть хоть какой-то рассудок. — Нужна информация? — уточнил Роуч. — Верно, — кивнул капитан. — Это дерьмо распространяется бесконтрольно, людей обращают пачками, увеличивается количество неудачных мутаций — упырей. Не говоря уж о смертях. Необходимо узнать, откуда ноги растут. Нас подключают из-за того, что дело придется иметь с импринтнутыми. Вопросы? Вопросов не оказалось.

***

[Гоуст] Грузовик мерно покачивался на пути в Норидж, где в небольшом мотеле засели вампирские отбросы, обнесшие магазин электроники. Мотор гудел, тряска убаюкивала, а мозг лейтенанта Райли гнал по кругу одну и ту же заезженную до дыр плёнку. Сыворотка. Проклятая сыворотка. Я заберу твоего мальчика. Сделаю из него совершенного, чистого вампира — не вот это жалкое чудо природы, которым ты стал. Он будет моим, Саймон. Абсолютно преданным. Будет смотреть на меня снизу вверх, с послушанием, с восторгом. Будет моей покорной сучкой. Картинка в голове была яркой, словно это произошло вчера, а не месяц назад. Холодные злые глаза Макарова, вкрадчивый голос, шипящий в самое ухо. Джонни, такой горячий, такой сладкий… мой Джонни. Не твой. А ты… ты будешь смотреть, как твой любимый мальчик стонет подо мной. Тебе будет больно, Райли? Тебе будет хотеться сдохнуть? Спазм сжимал горло каждый раз, как он представлял это. Его Джонни, с пустыми, послушными глазами, стоящий на коленях перед Макаровым. Без воли. Без той самой дерзкой, яркой, живой искры, что сводила Саймона с ума. Повинующийся любому приказу. Пустая оболочка, сломанная сывороткой и чужой волей. Это был самый черный, самый удушающий кошмар, который только могло породить его измученное сознание. Он бы этого не выдержал. Он бы окончательно свихнулся. Разорвал бы себя на куски голыми руками, лишь бы не видеть это. Его взгляд, будто на привязи, потянулся к Мактавишу. Тот сидел напротив, что-то бодро рассказывая Роучу, размахивая руками, смеясь — этим своим заразительным, солнечным смехом, от которого хотелось жить. Как всегда шумный, как всегда яркий — словно утро после чудовищного сна. Казалось, вчерашний обморок не оставил и следа. Но Гоуст не верил в это внезапное «выздоровление», ни на грамм не верил. Захлопнув дверь своей комнаты вчера, он тут же прильнул к ней с другой стороны, жадно вслушиваясь в удаляющиеся шаги Мактавиша — и услышал этот страшный глухой звук, с которым тело Джонни рухнуло на пол. И пока Райли нес его в медпункт, тихая, всепоглощающая паника сжимала его ледяными пальцами со всех сторон — настоящий чертов ужас, холодный как смерть, липкий, как кровь на ладонях. Он боялся, что Джонни не проснётся. Боялся, что его сердце остановится прямо у него на руках. Боялся, что это конец — что он потеряет его навсегда, так и не успев сказать всё, что нужно было сказать. Вся злость после провала с Потрошителем — эта ярость из-за собственной уязвимости, из-за унизительного осознания, что кто-то так легко смог его одолеть, — испарилась в тот самый миг, когда Джонни упал в обморок. Она была такой мелкой, такой ничтожной по сравнению с вымораживающим душу страхом за него. Саймон вспомнил его глаза перед этим — растерянные, искренне желающие помочь, поддержать. А он что сделал? Рявкнул. Оттолкнул. Как отталкивал всегда и всех, кто приближался к его боли слишком близко. Идиот. Конченый идиот. Почему ты не можешь, блядь, просто принять помощь? Да, он впустил Джонни ближе некуда. Дал ему ключи от всех своих замков, поделился самым сокровенным — своим уродством и своей жаждой. Но самые тёмные, самые гнилые подвалы своей души — страх, что он его сломает, что однажды ему придётся стать его палачом, эта вечная, грызущая злоба на весь мир и на себя — он держал наглухо запертыми. Делиться этим? Нет. Это было бы непосильной тяжестью для такого солнечного дурачка, как Джонни. Он не хотел заражать его своей тьмой. Боже, как он его любил. Одержимо, до физической боли, до того, что выть хотелось. Любил этот свет, эту дурную дерзость, этот неугомонный смех, что вытаскивал его из мрака. Любил его руки, его голос, его запах — всё, каждую мелочь, каждую деталь. Хотел уберечь, спрятать, защитить от всего мира — а этот идиот, вместо того чтобы отлежаться и прийти в себя, сразу рванул в бой. Гоуст следил за ним, почти не дыша, не отрываясь, как ястреб. Выискивал малейшие признаки усталости, скрываемой боли. Боялся пропустить момент, когда ему вновь станет плохо. Панически боялся, что Джонни снова рухнет во тьму, и на этот раз он не успеет его вытащить. Он сжал кулаки. Нет, ни хера. Он не допустит этого, не позволит его солнцу потухнуть. Что бы ни ждало их в этом гребаном отеле, он будет прикрывать Джонни с удвоенной, с утроенной яростью. Встанет между ним и самим адом. Потому что альтернатива — снова увидеть его лежащим без сознания или, что в тысячу раз хуже, с пустыми глазами раба — была неприемлема. Это был тот рубеж, за которым для него не существовало уже ничего. Ни долга, ни чести, ни приказов. Только Джонни. Только его безопасность. Только его жизнь. И если кто-то попытается отнять её — Саймон Райли станет тем самым чудовищем, которым его всегда считали. С удовольствием.

***

Мотель «Редстоун» стоял у самой трассы. С виду — обычная дыра для дальнобойщиков: два этажа, облупленная вывеска, парочка машин на большой парковке, даже терраса имеется — наверно, летом туда выносили столики. Операция обещала быть щекотливой — в мотеле могли оказаться гражданские, у вампиров могло найтись оружие. Но стоило Гоусту приблизиться к зданию, как стало понятно — гражданских тут нет. По крайней мере, живых. Да и вообще живых тут дефицит. Первое, что врезалось в мозг — запах. Не просто запах крови, к нему он привык за годы службы. Это был тяжёлый, приторно-сладкий смрад смерти, уже успевший впитаться в ковры, в стены, заполнить воздух густой, удушающей пеленой. Он прилипал к нёбу, как сахарный сироп, оседал в лёгких, въедался в кожу. А за ним — картина, от которой даже у закалённых бойцов мурашки по загривкам пробежали. Они не попали в засаду. Не столкнулись с сопротивлением. Они вошли на бойню. На ресепшене их встретила администратор — всё ещё вежливо улыбающаяся, но с аккуратной дырой во лбу. Замершая в последнем, непонимающем выдохе. В холле лежал мужчина — горло вскрыто так глубоко, что между рваными лоскутами плоти зловеще белели позвонки. Кровь растеклась по линолеуму тёмным, густым пятном, уже подсохшим по краям. Дальше по коридору — еще трупы. Несколько тел — на заднем дворе. И больше всего — на втором этаже. Молодые мужчины и женщины. Одни — с огнестрельными ранами, другие — с резаными, нанесенными с чудовищной силой. Все — вампиры, Гоуст прекрасно чуял это. Все убиты наверняка, четко, без шансов на регенерацию. Крови было море, а следы боя, сопротивления почти отсутствовали — их застали врасплох, вырезали тихо, быстро, как скот. В одном из номеров Ройс и Роуч нашли склад ворованного добра — стопки коробок с новенькими смартфонами, планшетами и прочее барахло. Убийца ничего не взял — не ради наживы пришел. Прочесав все здание, отряд собрался в холле, обмениваясь мрачными взглядами. — Это община, — констатировал Прайс, задумчиво глядя на трупы. — Около тридцати человек вместе с новообращенными. Вампиры, особенно молодые, часто сбивались в небольшие стайки, по несколько пар. Так легче добывать кровь, легче не сойти с ума. С вампирскими проблемами к обычному психологу не пойдёшь. С кем поделиться страхом перед собственной жаждой? С кем обсудить кошмары, в которых ты — монстр? Рядом с себе подобными всегда находился тот, кто понимал без слов. Своего рода семья — маленький клан. Но та же самая близость, та же потребность в защите и понимании, делала их уязвимыми. Такие общины, отрезанные от всего мира, очень легко скатывались в банды. Защита превращалась в агрессию, взаимовыручка — в круговую поруку, а отчаяние — в жестокость. Изгои, объединённые общим проклятием, сами начинали сеять проклятие вокруг. — Это он. Потрошитель, — глухо произнес Гоуст то, о чем все подумали. Он почувствовал, как дернулся Соуп при звуке этого имени. Как судорожно втянул воздух. Взгляд, мгновенно нашедший его, стал остекленевшим, почти диким. На одно короткое мгновение в обычно ясных синих глазах вспыхнуло что-то нездоровое, лихорадочное — чистый, животный страх. И через секунду этот страх обрёл запах — резкий, кислый, с горькой нотой адреналина, ударивший в ноздри Саймона, будто пощёчина. Джонни боялся. Боялся за него.

***

Они собрали, что смогли — телефоны, ноутбуки убитых вампиров, где могли найтись контакты, зацепки. Сдали смену прибывшей из Нориджа команде зачистки и криминалистам и отправились обратно на базу. Настроение было такое себе, разговор не клеился, парни только изредка перебрасывались обрывочными фразами. Взрыв смеха Ройса над какой-то тупой шуткой прозвучал как выстрел и тут же затих, придавленный гнетущей тяжестью того, что они только что видели. Но под кожей лейтенанта Райли разгоралось сейчас нечто, куда более неуместное и жгучее, чем смех. Джонни сидел напротив — и слава, сука, всем богам, что не рядом. Мактавиш, судя по всему, накрутил себя до состояния стянутой до предела пружины. Всю обратную дорогу он не сводил с Гоуста тяжелый, прилипчивый, почти безумный взгляд. Выглядел бледным, едко пах страхом, постоянно ерзал на месте, словно по нему муравьи ползали, сжимал и разжимал кулаки. Будто хотел сказать что-то, но не решался — не здесь, не сейчас. Саймон молчал. Делал вид, что смотрит в окно, что его не колышет эта буря, бушующая в одном шаге. Но он чувствовал ее каждой порой. Каждый прерывистый вдох Джона, каждый нервный выдох, каждый стук его сердца. И каждый раз, как взгляд поневоле цеплялся за Соупа, в груди у Саймона что-то сжималось. Он понимал. Слишком хорошо понимал. Мактавиш видел Потрошителя — его скорость, его силу. Видел, как тот едва не размазал Гоуста. А теперь он видел и эти растерзанные тела, эту бойню. И его мозг, предательское воображение, дорисовывало самую страшную картинку — ту, в которой Саймон лежит среди этих трупов. Холодный. Недышащий. Навсегда. Этот страх был ему до боли знаком. Потому что он и сам носил его в себе — тяжёлый, леденящий камень под рёбрами. Страх потерять Джонни. Страх, что однажды этот солнечный, яростный, невыносимо живой человек превратится в бездыханное тело. И сейчас он видел своё собственное отражение в широко распахнутых синих глазах Мактавиша — тот же самый беспомощный, всепоглощающий ужас перед возможной потерей. Не смотри так, Джонни. Не бойся за меня. Я не хочу быть тем, кого ты боишься потерять. Он отчаянно хотел утешить его, но как? Какими словами сказать, что всё будет хорошо, если самому холодно до костей? Он хотел стереть, развеять этот ебучий страх — любым способом. Разбить его, выжечь, заменить чем угодно: злостью, похотью, жаром, сжигающим дотла желанием. Заставить его дышать иначе — не судорожно и прерывисто, а хрипло, со стонами, с его именем на губах. Обнять так, чтобы хрустели кости. Впиться в губы до крови. И если бы Джон сидел рядом — Гоуст не был уверен, что сумел бы удержаться. Стоило лишь на секунду представить, как это тёплое, мускулистое бедро прижимается к его собственному, как между ними остаётся лишь тонкий слой ткани… и его тело тут же отозвалось предательским пульсом. Кровь ударила в пах, член налился, упёршись в тесную ширинку. Саймон с силой впился пальцами в ладони, заставляя себя думать о чём угодно, только не об этом. О трупах. О вспоротых глотках. О Потрошителе. Но это не помогало. Потому что даже мысли о Потрошителе неизбежно возвращали его к Джонни — к страху потерять его, к яростному, животному желанию защитить, спрятать, впитать в себя, чтобы никто больше не мог отобрать. К желанию вообще.

***

Возвращение на базу покоя не принесло. Прайс сразу же забрал его на брифинг с аналитиками. Потом были рапорты — долгий, нудный After Action Report и еще более долгий и унизительный дисциплинарный. Капитан в этот раз навстречу не пошел и самовольный рывок на Потрошителя с рук не спустил, выжал по полной программе, заставив отчитаться за каждый свой проёб, за каждый шаг, который мог стоить жизни ему и отряду. Было уже за полночь, когда Саймон поставил последнюю подпись. Он чувствовал себя выпотрошенным, выжатым до последней капли, хоть за сегодня не сделал ни единого выстрела. Хотел только тишины. И — может быть — секунды, чтобы убедиться, что Мактавиш образумился, угомонился и отбился, а не сидит и ждет его под дверью комнаты. Джонни нужно было отдохнуть, восстановиться. Эти проклятые головные боли, этот обморок… Мысль о том, что ему снова может стать плохо, высверливала мозг насквозь. Джонни не ждал его под дверью комнаты. Тупой шотландский сержант устроил засаду прямо у выхода из штаба. Стоял у стены, опершись плечом о бетон, засунув руки в карманы — такой охуенно красивый в расстегнутой куртке, под которой видна была эта долбаная футболка в обтяжку, в этих ебучих узких синих джинсах, бесстыже вычерчивающих внушительный бугор между его ног. А внизу, в ответ на этот вызывающий вид, его собственный член без всяких сомнений дёрнулся, будто получив электрический разряд, и начал стремительно наливаться кровью, становясь каменным прямо в тесной ткани штанов. — Наконец-то, — выдохнул Соуп нетерпеливо. — Что ты тут делаешь, Мактавиш? — хрипло спросил Гоуст, прекрасно, впрочем, зная ответ. — А ты как думаешь, лейтенант? — усмехнулся Джон, и его взгляд, тёплый и тяжёлый, намеренно скользнул вниз, к паху, задержавшись на сформировавшемся там напряжённом рельефе с откровенным, голодным интересом. — Скучал, блядь, по тебе, зараза кровососущая. И прежде чем Саймон успел придумать хоть одну вменяемую отмазку, как отослать его спать — никак, Райли, не ври себе, ты не хочешь, чтобы он уходил, ты хочешь, чтобы он тебя трахнул до потери пульса — Джон ухватил его за предплечье и потащил к казармам. И Саймон пошел, не сопротивляясь. Все внутри него сдалось, капитулировало без боя и с облегчением под колючим взглядом этих блядских синих глаз, в котором и злость, и голод, и немой упрек — «ты слишком долго не был рядом, я с ума уже схожу без тебя». Идти за Джонни было естественно. Как дышать. Как биться сердцу. Как жить. Да и выбора-то у него не было. Мактавиш не просил — он требовал то, что принадлежало ему. Соскучился. Чёрт возьми, как же соскучился. Так хотел его, что дышать уже нельзя было от этого дикого жара, разлившегося по шее. Он выжег, вымыл, вытравил из него все — воспоминания о бойне в «Редстоуне», позорный провал с Потрошителем и даже — гори ты в аду, Райли — беспокойство за здоровье Джонни. Похотливая тварь в нем вожделела — его рук, губ, члена. И за этой жаждой не оставалось больше ничего.

***

Мактавиш едва дождался, пока Гоуст вгонит ключ в скважину. Дверь с треском распахнулась, он втолкнул лейтенанта в темноту, влетел следом, захлопнув её пинком, и прижал Саймона к стене, выбив из него удивленный хриплый выдох. Стремительным движением Джон сорвал с него балаклаву, отшвырнув её в угол к чертовой матери, замер на мгновение, пожирая влюбленным взглядом открывшееся лицо, и впился в его губы — жадно, отчаянно, с оголтелым голодом, словно душу из него пытался высосать через рот. Гоуст застонал, толкнулся бедрами вперед, и Джонни ответил тем же — вжался в него всем своим горячим и твердым телом. — Я с ума схожу, Сай, — прошептал он, проезжаясь по его бедру крепким стояком, и электрический разряд пронзил пах Гоуста, прокатился по всему организму колючей волной. — Ты мне нужен. Прямо сейчас. Сколько раз они спали за этот чертов месяц? Не сосчитать. Перепробовали все — каждую позицию, каждый угол, каждый способ свести друг друга с ума. Изучили от и до, довели до предела, до точки кипения. Но достаточно было двух дней — двух дней без единой долбаной возможности слиться в одно целое, раствориться друг в друге — чтобы затрясло, как в сраной ломке, чтобы воздуха перестало хватать. Чтобы каждое прикосновение выжигало насквозь, по ощущениям оставляя ожоги третьей степени на коже. — Саймон… Пожалуйста… Трахни меня… Гоуст замер, удивленный. Это было… не по сценарию. Они перепробовали за этот месяц все — и он прекрасно знал: Джонни обожал быть сверху. Обожал дразнить его, растягивать удовольствие, наблюдать, как его железный лейтенант теряет контроль под ним, превращается в стонущую, требующую ласк тварь. Он кайфовал, тащился от этой от власти, от этого владения, от игры. И Саймон всегда давал ему это, с наслаждением уступая бразды правления, отдавая себя полностью. — Джонни… — начал он. Хотел спросить, уточнить, понять, но тот снова приник к его губам, перебивая, заливая любое возражение горячим потоком поцелуев. — Пожалуйста, — повторил Джон хрипло. — Я хочу чувствовать тебя. Мне… нужно… У Саймона горло сжалось от этого голого, уязвимого «мне нужно». От этой мольбы, с которой Мактавиш смотрел на него. Ему не нужно было просить — он и не просил никогда. В те нечастые моменты, когда ему жглось натянуться на хрен Гоуста, он просто разворачивал к нему свой восхитительный зад — и требовал. «Давай, элти, засади мне» — и никакого выбора у Гоуста не было. Но сейчас он умолял — и это… это сносило крышу. — Всё, что захочешь, сержант, — прохрипел он, срывая с Джона футболку. Они разделись в лихорадочной спешке, одежда полетела на пол, путаясь под ногами. Штаны, футболки, трусы — всё нахер, лишь бы быстрее добраться до кожи, до тепла, до жизни. Соуп упал на койку, на спину, раскинулся, задирая ноги, — распаленный, жаждущий, с горящими пронзительно-синими глазами. Саймон судорожно схватил тюбик лубриканта, выдавил на пальцы холодную слизь и ввел один в горячее сжавшееся нутро Мактавиша. Джонни засопел нетерпеливо, дергаясь бедрами навстречу. Выдержал всего пару движений, напряженный до предела, — и схватил Гоуста за запястье, останавливая. — Не надо, — зашипел он. — Хватит, Сай, я готов, вставь уже, блядь, пожалуйста… Нихера он не был готов, но Райли сам уже трясся от вожделения, от невыносимой потребности соединиться с ним — и не мог удержать это. Он направил свой каменно-твердый, пульсирующий от желания член к сжатому входу и медленно, с бесконечной нежностью, но неумолимо вошел. Ебаный пиздец. Сознание помутнело на секунду. Джонни был так чертовски туг, так невероятно тесен, горяч и гладок изнутри, что Саймону на миг показалось, что он умер — просто сгорел дотла и вознесся в чертов рай. Хотя ему-то, дорога, скорее всего, прямая в ад — но если ад вот такой, с этим жаром, с этими звуками, с этим телом, рвущимся навстречу, — он готов гореть там вечно. Он вошел до конца, застыл, чувствуя, как каждая мышца Мактавиша обжимает его, сдавливает как тиски, не желая отпускать. Чувствуя каждую клеточку этого невероятного, пылающего тепла, что принимало его в себя. — Джонни… — сдавленно выхрипел он. Соуп лежал под ним с закрытыми глазами, весь поглощенный ощущениями, на лице застыла гримаса, в которой боль переплеталась с блаженством. Он был прекрасен — абсолютно, дико прекрасен в этот момент, отдающийся, безоговорочно принадлежащий Саймону. Всё, что имело хоть какую-то ценность в этом проклятом мире, сейчас находилось здесь, в этой маленькой комнате, на этой слишком узкой для двух здоровенных мужиков койке, в этом жарком, влажном соединении их тел. В принципе, это и был весь его мир. — Двигайся… Пожалуйста, двигайся… — взмолился Мактавиш, и в его сорванном голосе была такая отчаянная, животная нужда, что Саймон не смог бы отказать, даже если бы вдруг по какому-то ебаному сумасшествию захотел. Вот только он не хотел. Ни единой клеткой своего существа. Весь смысл его существования сейчас свелся к тому, чтобы двигаться. Сначала медленно, осторожно, не отрывая взгляда от искаженного наслаждением лица Джонни — он боялся сделать больно, навредить. Но очень скоро ритм участился, стал глубже, жестче. Его бедра жили своей собственной, первобытной жизнью, раз за разом вламываясь в податливое, но все еще тугое нутро Соупа. Сжатый со всех сторон его горячим телом, Саймон погружался в неконтролируемый кайф, в слепящую эйфорию, когда думать уже было невозможно, оставались только выжигающие дотла ощущения. Он наклонился и вжался губами в горячую кожу на груди, покрытую темными волосами, лизнул соленый пот, прикусил розовый сосок. — Ты прекрасен… — шептал он, вкладывая в каждый толчок все свою жадность, всю свою нежность, всю невероятную, невообразимую — одержимую и болезненную — любовь, которую он испытывал к этому мужчине. — Ты так охуенно прекрасен, Джонни. Сильное тело под ним горело, отзывалось, двигалось навстречу. Мактавиш шептал что-то между отчаянными стонами, но Гоуст не слышал. Он трахал его с такой силой, что койка грозила развалиться прямо сейчас, отбивая по стене их общий, неистовый ритм — бум, бум, бум, как пулемётная очередь. Он не сразу понял, что Джон зовет его, возможно, уже не в первый раз. — Скажи, Саймон, пожалуйста… — Что сказать, Джонни? — выдохнул он, не прекращая движений. — Что я — твой. Я хочу быть твоим, Саймон. Я должен быть твоим. Гоуста едва не порвало от нахлынувших чувств — будто взрывной волной накрыло. Он наклонился и прошептал прямо в распахнутые губы: — Ты — мой, Джонни. Мой. А я — твой. И в эту же секунду тело Мактавиша содрогнулось в оргазме, задница сжалась вокруг члена Саймона, как капкан, и он спустил себе на живот горячими струями. Гоуст хотел сделать то же — выйти, кончить Джону на живот — но тот обхватил и крепко стиснул его ногами, не позволяя вынуть, удерживая внутри железной хваткой. — В меня, — прошипел он. Горячее семя излилось внутрь — до последней капли, заполняя его. Саймон, задыхаясь, рухнул сверху, и Джонни обнял его, прижал к себе. — Не оставляй меня, элти… — прошептал он в его плечо. — Никогда не оставляй. — Никогда, — пообещал Саймон.

***

Когда спустя долгие минуты, дыхание, наконец, пришло в норму, а сердце перестало колотиться, как ебанутое, Саймон приподнялся на руках, спустил ноги с кровати. Мактавиш тут же вздрогнул всем телом, рванулся вперед, схватив его предплечье обеими руками. — Куда ты? — голос сорвался на высокой, почти панической ноте, как будто Саймон собирался уйти навсегда. Райли застыл. Воздух снова наполнился этим ненавистным ему кисло-горьким запахом страха — чужим, но до боли знакомым. Джон смотрел на него широко распахнутыми глазами, дыхание сбилось, пальцы сжимали его руку до боли. Под грудиной у Гоуста неприятно шевельнулось. Болезненное, ледяное подозрение. — В душ, Джонни, — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всего на минуту. Соуп моргнул, будто очнулся. Потряс головой, сбрасывая наваждение, вытряхивая панику из своего взгляда. Выдохнул с нервным смешком: — Прости. Я… не знаю. Просто испугался… не уходи надолго, ладно? Гоуст коснулся губами его вспотевшего лба, встал и пошёл в душ. И уже под горячими струями воды, смывающими с него пот и запах секса, он едва не взвыл — негромко, сдавленно, как раненый зверь. Не от боли, а от бессилия. От ярости, направленной на самого себя. От леденящего душу понимания, которое, наконец, обрушилось на него всей своей тяжестью. Это случилось. Опять. Этой ебучей капли крови при поцелуе оказалось достаточно. Мактавиш заимпринтился. И теперь всё — головные боли, обморок, паника, эта навязчивая, нездоровая тяга, безумное желание принадлежать — всё было следствием. Симптомами. Виной Саймона. Когда они легли спать, Джон вцепился в него с силой, не оставляющей пространства для воздуха. Обхватил руками, ногами, прижался всем телом, уткнулся лицом в шею, как будто мог вобрать его в себя, раствориться в нем. — Джонни, — хрипло сказал Саймон, проводя ладонью по его напряженной спине. — Ты меня задушишь. — Плевать, — пробормотал тот, уже засыпая. — Не отпущу. Райли сжал зубы, обнял его и прижал ближе — как будто мог защитить. *Тупой идиот, защищать его нужно только от тебя самого.* — Спи, — тихо сказал он. Но сам не сомкнул глаз до самого утра. Лежал, слушая дыхание Джонни, и чувствовал, как тревога, холодная и липкая, только крепнет.