Связанные кровью: Два вампира

[Гоуст] Ночь за иллюминатором была беспросветной — глухая слепая тьма, без единой звезды. Внизу расстилались плотные ватные облака, а под ними булькала безразличная холодная бездна Атлантического океана. И где-то между этой пропастью и небом, в пузе металлической сигары, несущейся со скоростью восемьсот километров в час, сидел он — Саймон Райли. Лейтенант. Вампир. Тварь, если уж по-честному. В стекле иллюминатора отражалось его лицо — вернее, то, что от него осталось. Балаклава с рисунком черепа, из прорези которой смотрели усталые глаза, которым давно следовало закрыться и больше не открываться. Маска приросла, стала его частью, превратилась в настоящую истинную рожу. Он носил ее, чтобы скрыть, какой он на самом деле монстр. Но, оказалось, что скрыть эту ебучую правду было невозможно, она лезла наружу, как вонь из мусорного бака. Они летели в Мексику. Аналитики порылись в цифровых ошметках, собранных в «Редстоуне», и смогли выйти на след этой смертоносной сыворотки, за поставками которой стоял картель Лас Альмас. Его глава, некий Эль Син Номбре, когда-то водил дела с Макаровым. И теперь, судя по всему, поставил наследие покойного ублюдка на конвейер, упростив до состояния уличного наркотика — дешево, сердито и максимально эффективно. Ширпотреб для массового потребителя, который убивал за считанные дни. Прайс связался с мексиканскими коллегами — полковником Алехандро Варгасом, командиром местного спецотряда Лос Вакерос. Тот сказал прямо: «У нас тут ад, капитан». Сыворотку гнали на чёрном рынке, картели и банды устроили гонку вооружений, плодя армии импринтнутых зомби для разборок. Людей обращали пачками, и кончались они быстро — от пуль либо от этой гребаной кривой химии. И Варгас был рад любым рукам, хоть британским, хоть самого черта. Его люди были измотаны, ресурсов не хватало, дряни на улицах появлялось всё больше, а правительство делало вид, что ничего не происходит. Локальный апокалипсис, настоящая катастрофа. Но у Гоуста была катастрофа и поближе — своя, персональная. Она сидела в соседнем кресле, болтала ногой, щелкала жвачкой и смотрела на него из-под ресниц, как будто хотела живьём сожрать. Сержант Джон «Соуп» Мактавиш. Его напасть, его слабость, его личный конец света. Сорок девять часов. Сорок девять ебаных часов с того момента, как Саймон понял. Осознал, как ударом в челюсть — импринтинг случился. С тех пор он считал минуты. Ждал, когда его проклятая кровь, эта ядовитая дрянь, наконец выйдет из организма Джонни и перестанет на него влиять. Но она влияла. Ещё как. Это было видно невооруженным глазом, для того, кто знал, на что смотреть. Джонни фокусировался на нем с нездоровой одержимостью, будто прожектор включил — ослепительный, безжалостный, направленный прямо на него. Если Саймон был рядом — Джон не видел больше никого. Если уходил — Джон находил его, как привязанный. Он перестал травить свои идиотские шутки, перестал болтать с парнями о всякой ерунде. У него теперь было занятие поважнее — пялиться на своего лейтенанта. И если бы только пялиться. Его прикосновения стали чаще, настойчивее, в них появилась незнакомая Гоусту прежде лихорадочная жажда. «Хочу тебя», «хочу быть твоим, Сай» — шептал Соуп, и каждое «возьми меня» звучало как «запри меня в клетку, сделай своим рабом, зацементируй эту связь навеки». Личное солнышко лейтенанта Райли перестало греть и начало обжигать. И он не мог ни убежать, ни потушить пожар. Не мог отказать, когда Джонни опускался перед ним на колени, глядя снизу вверх своими синими, как морская глубь, глазами — такими, что можно было захлебнуться, раствориться, исчезнуть в их глубине. Когда губы плотно обхватывали член, и Гоуст понимал — вот она, его погибель. Он не мог задавить в себе одержимую тварь, которая жаждала Джонни, которая не хотела и не способна уже была существовать без этого мужчины. Такой же тварью стал и Соуп. Только если Саймон выбрал это сам, то Джон — нет. Его воля была связана кровью, как цепью. Каждый раз, когда Гоуст входил в него, в его невозможную тесноту, он слышал в собственном стоне эхо будущего приговора. Он спасался в теле Джонни, как в последнем убежище, и одновременно хоронил в нём остатки своей, едва рождённой, надежды на нормальность. Брал его — и ненавидел себя, потому что это было изнасилование в чистом виде. Потому что подлинный Джон, тот, что выбрал его месяц назад, глядя на него трезво и ясно, никогда бы не стал проситься в собственность. Не стал бы вещью. Единственное, за что он держался, чтобы не сунуть ствол себе в рот, — мысль, что это временно. Что кровь уйдет — и Мактавиш вернется. Снова станет собой — живым, громким, ярким, его солнцем, а не тенью, залипшей на вампире. Саймон бы запер его, честное слово. Приковал к койке, пока не станет безопасно. Но не мог. И Прайсу ничего не докажешь — Соуп держался в рамках: не бросался на него во время брифинга, не нарушал приказы, отрабатывал на тренировках, был функционален. Был солдатом — а солдаты нужны. Особенно сейчас, когда они на пути в мексиканский ад. Где пули летают быстро, а смерть подкрадывается тихо. Саймон сжал зубы и уставился снова в иллюминатор. Череп скалился ему из толстого стекла. Он моргнул — и в окне появилось второе лицо. Мактавиш потянулся вперед, разминая затекшую спину — и на короткий миг отражения на разных слоях стекла почти наложились. Его череп и лицо Джонни совпали — мертвое и живое, смерть и тот, ради кого он отчаянно цеплялся за остатки жизни. Он дернулся и резко отвернулся, попав прямо в ловушку синих глаз. Слишком живых, чтобы принадлежать кому-то. Слишком дорогих, чтобы потерять. Губы Мактавиша растянулись в дурацкой ослепительной улыбке, а горячая ладонь легла на бедро Гоуста, сжала не сильно, но так ощутимо, что каждый нерв под кожей взвыл. Опять. Они летели уже четыре часа — впереди было еще семь — и Джон с завидным упорством начинал домогаться лейтенанта примерно каждые тридцать минут. Саймон в шестой раз снял его руку, осторожно положил обратно на подлокотник, чувствуя, как подрагивают его собственные пальцы. — Мы не одни, — напомнил он, голос прозвучал хрипло, как будто горло перетянули колючей проволокой. Прайс и Газ мирно дремали на заднем ряду, Ройс и Роуч — впереди смотрели какой-то боевик, изредка разражаясь сдержанным ржачем. Джонни наклонился ближе, так близко, что Саймон почувствовал его дыхание на своей шее, и прошептал с лукавым блеском в глазах: — Да всем похуй, элти. Никто не смотрит. Никто и не заметит. Его рука снова опустилась — на этот раз выше, уверенно и точно, прямо на пах, где под тканью уже начинало назойливо пульсировать. Саймон сглотнул, сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Джонни. Кто угодно сразу бы распознал в этой интонации последнее предупреждение лейтенанта Райли. Кто угодно, но не сержант Мактавиш. Его пальцы начали медленно, настойчиво тереть член через штаны. — Хочу тебя, Сай, — выдохнул Джон. — Так сильно хочу. Не могу думать ни о чём другом, блядь. Только о тебе. *Потому что ты заимпринтился, идиот.* *Потому что я отравил тебя своей кровью.* *Потому что я чудовище, которое не может даже любить, не испортив всё к чёртовой матери.* Гоуст мысленно проклял себя в шестой раз. — Прекрати немедленно, — отчетливо сказал он. — Это приказ. Это было нечестно. Подло. Против этого у Джона не было защиты — импринтинг заставлял тело подчиняться, даже если разум был против. Рука замерла. Он отстранился, и на лице появилась обиженная гримаса, как у ребёнка, у которого отняли игрушку. — Что, тебе не нравится? — он надул губы, синие глаза сверкали обидой и недоумением. Саймон едва удержал себя, чтобы не броситься, не схватить его, не попытаться замолить свою вину, покрывая любимое лицо поцелуями. Ему было до одури, до тошноты противно от самого себя. — Нравится, — прорычал он, сжимая зубы. — Даже слишком. Поэтому и не надо. Успокойся. Джонни на секунду замер, будто обрабатывая полученный приказ, встроившийся куда-то глубоко в подкорку. Потом вздохнул, откинулся на своё кресло и скрестил руки на груди, как наказанный школьник. — Ладно, — буркнул он. — Как скажешь, элти. Саймон отвернулся к иллюминатору, глотая ком горькой вины. Прости, Джонни. Чёрт бы побрал нас обоих. Мактавиш не видел, что с ним что-то не так. Он вообще ничего не видел, кроме лейтенанта. И Саймон не стал ничего говорить ему. Нахера? Все равно сделать с этим дерьмом ничего нельзя, а Джонни либо не поверит, либо начнет обвинять себя — ведь это он вцепился в губу Гоуста во время поцелуя. Но кто это позволил? Кто размяк, как последняя тряпка, потому что лучший человек на этой гребаной планете по какой-то нелепой прихоти выбрал именно его? Кто пошёл на этот риск — прекрасно зная, к чему это может привести, — потому что не смог заткнуть свою ебучую, ненасытную похоть? Саймон Райли — вот кто. Он должен был держать дистанцию, контролировать себя, не позволять этой жажде взять верх. Но не удержался. Потому что Джонни был как наркотик — одного раза хватило, чтобы подсесть насмерть. И теперь он платил за это. Они оба платили. Я должен был держаться от него подальше. Должен был сказать «нет» с самого начала. Должен был… Но не мог. Не мог отказать себе в этом единственном кусочке счастья, который судьба швырнула ему под ноги. Не мог отпустить Джонни, даже зная, что этим погубит его. Ледяной лейтенант растаял, как долбаная целка, от пары взглядов и горячего шепота, от жгучей унизительной потребности быть любимым. Положил хер на всю опасность, на свою гнилую природу, поставил на кон жизнь другого человека — самого дорогого ему человека. Потому что он был слабым. Эгоистичным. Чудовищем, которое гадит всё, к чему прикасается. И теперь они летели в Мексику. В ад, где смерть поджидала за каждым углом. Где пули не разбирали, кто прав, кто виноват. Где одна ошибка могла стоить жизни. И Джонни был под импринтингом. Был одержим им. Я должен защитить его. Должен сделать всё, чтобы с ним ничего не случилось. Потому что если Джонни будет ранен… Если окажется на грани смерти… Я не смогу обратить его. Не смогу спасти. Его чертов последний козырь, запасной план — дерьмовый, отчаянный, но это все, что у него осталось. Если Джонни окажется при смерти — обратить его в вампира. Регенерация починит любые раны, вытащит с того света. Да, есть риск, что он станет упырём, если мутация пройдёт криво. Всегда есть риск. Но Саймон старался не думать об этом. Все пройдет хорошо — должно пройти хорошо. У такого человека как Джонни не может быть таких проблем. *Серьезно, Райли? У Джонни уже есть «такие» проблемы — ты.* Но если Гоуст обратит его сейчас, то обречет на вечное безумие рядом с собой. Значит, оставался только один вариант — не дать ему умереть. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Я буду рядом. Всегда. Каждую гребаную секунду. Прикрою, приму пулю на себя. Но он выживет. Он должен выжить. Саймон снова посмотрел на отражение в иллюминаторе. На череп, за которым скрывался человек, который научился хотеть, бояться, любить. Который был готов на все, чтобы защитить того, кто ерзал сейчас в соседнем кресле, глядя на него голодными, нездоровыми глазами и разрываясь между приказом и желанием снова до него дотронуться. Я не подведу тебя, Джонни. Клянусь. Потерпи ещё немного. Пожалуйста. Всё будет хорошо. Я сделаю так, чтобы всё было хорошо. Даже если для этого придётся разорвать себя на части.

***

[Соуп] Мексиканское солнце било в глаза, слепящее и беспощадное, как прожектор на допросе. После туманного зимнего британского неба оно казалось форменным издевательством — будто кто-то направил огнемет прямо в рожу. От жары плавилось всё: асфальт, воздух, мозги и сам сержант Мактавиш, который чувствовал себя куском мяса на сковородке. И в этом раскалённом, прогретом, как духовка, аду их встретили двое чертей. Первый — полковник Алехандро Варгас. Самый, блядь, мексиканский мексиканец из всех, что Соуп видел — а он, по правде, не видел ни одного, но сразу понял, что если кто и должен был представлять всю Мексику, то именно этот горячий парень. Обаятельная улыбка в тридцать два белоснежных зуба, кожа цвета обожженной карамели, яростная солнечная харизма — хоть плакат вешай: Bienvenidos в ад, братцы. Он сразу же протянул руку Прайсу. — Капитан. Рад наконец встретиться. — Взаимно, полковник. Спасибо, что согласились на сотрудничество. — Да мы сами рады, — заразительно рассмеялся Варгас. — У нас тут полный пиздец, если честно. Любая помощь на вес золота. Второй мужик был пониже, стройнее, с короткими темными волосами и таким спокойным, вдумчивым лицом, что рядом с Алехандро он казался оазисом тишины в эпицентре карнавала. — Мой заместитель, сержант-майор Родольфо Парра, — представил его полковник. — Можете звать меня Руди, — улыбнулся Парра, протягивая руку Прайсу. Капитан пожал ее и представил своих парней. — Bienvenidos, hermanos, — поприветствовал Алехандро, оглядывая их и с интересом задерживаясь взглядом на Саймоне, застывшем в своей обычной позе «не подходи, убью». От этого у Соупа внезапно взыграло что-то первобытное и тупое. Захотелось бычить. Захотелось встать перед Гоустом, как пёс, защищающий свою косточку, и сказать этому красивому мексиканцу: иди-ка лесом, команданте, нехер тут пялиться на чужое. — Лейтенант Райли, — протянул Варгас. — Говорят, тебя зовут Гоуст? — Tengo miedo de los fantasmas [я боюсь призраков (исп.)], — вставил Руди, и оба засмеялись. Соуп не знал ни слова, кроме «фантазма», но понял главное: над его Саймоном сейчас ржут. Руки сами сжались в кулаки, кровь забурлила и он бросился на защиту, как цепная собака. — Я думаю, он предпочитает… — Так сойдёт, — резко бросил Гоуст, обрывая его. В его голосе Мактавиш ясно услышал — не начинай, Джонни. Алехандро рассмеялся и хлопнул в ладоши, призывая к вниманию. — Ладно, джентльмены. Поехали на базу. По дороге введу вас в курс дела. Они загрузились в грузовик — Гоуст влез последним и уселся напротив. Не рядом. Сука, не рядом. Соупу показалось, будто ему кулаком в грудь врезали. Саймон весь полет держал дистанцию, останавливал его — хер его знает, почему. Что за манера все время отстраняться? Что плохого в том, что Джон хочет прикоснуться, погладить, сделать приятно своему же мужику? Что ужасного в том, чтобы залезть под эту чертову маску и поцеловать, если хочется так, что аж зубы сводит? Это же он — Гоуст, его лейтенант, его упырь, его всё. Они почти одно целое — разве не так и должно быть? Но он мотал головой, показывая: «Не сейчас». Ну да, блядь, не сейчас. А когда, Саймон? Когда солнце взорвется? Когда у меня уже вынесет крышу окончательно? Он не злился, нет. Просто копил энергию, как пружина под давлением. Ведь его милый, стеснительный Саймон, закрытый как сейф в швейцарском банке, весь состоял из «нельзя», предпочитал прятать свои чувства за семью замками и стальными дверями. И Джон был готов сдерживать ради него свои совершенно естественные порывы: ведь видеть эту охуенную задницу в тактических штанах и хотеть сжать ее — это совершенно естественно, это биология, мать её. Что ж, терпение — форма предвкушения, тем более они скоро доберутся до базы, и там наконец-то не будет этих Алехандро и Прайсов и прочей лишней публики. Только он и Гоуст. И вот тогда — ох, тогда лейтенант перестанет изображать неприступного святого и возьмет его как следует, сделает своим, как и должно быть, как правильно, как необходимо для выживания. Член снова встал. Ну а что, неудивительно — Соуп в последнее время просто не вылезал из состояния постоянной боевой готовности, почти не помнил, как это, когда он не стоит. Как тут не, если рядом ходит такая конфета — его любимый упырь. Весь такой неебически идеальный, с этими огромными руками, которые он сейчас скрестил на груди. Джон обожал эти руки — они так легко поднимали его, удерживали на весу, насаживая на член Гоуста, пока он захлебывался от восторга, терял способность связно мыслить и превращался в бесформенную массу из стонов и спермы. Черт, Саймон был охренеть как силен со всей этой вампирской хренью в крови. Мактавиш едва не застонал вслух, но в этот момент Роуч сунул ему в руки планшет. На экране была какая-то карта с жирной красной точкой. Что это? Соуп на секунду вынырнул из сладостных грёз о лейтенанте и прислушался. — …предполагаемое расположение лаборатории… — сказал Родольфо. А, понятно. Это лаборатория, где Лас Альмас варят свою дрянь. Парра, кажется, хороший парень. Спокойный, улыбчивый. И глаза у него такие — внимательные, цепкие. Смотрит на Алехандро так, как будто между ними что-то есть — что-то сладкое и запретное. А Варгас глядит в ответ, как кот на кусок мяса — будто вот-вот сожрёт его живьём, с костями и перьями. Охерительно горячий мужик, надо признать. Интересно, а как они с Гоустом выглядят со стороны? Как хорошие напарники? Боевые товарищи? Или всем так же очевидна эта невидимая нить, что тянет его к Саймону, как к единственному источнику кислорода в округе? Как магнитом, как гравитацией, как проклятием и благословением одновременно. Джон посмотрел на лейтенанта — и столкнулся с ответным взглядом изумительных темно-ореховых глаз в окружении густых светлых ресниц — кто вообще разрешил этому парню быть таким охуенным? Его пробило током от этого зрительного контакта, передернуло с ног до головы, по спине побежали мурашки, пах узлом скрутило. Блядь, как он мог когда-то жить без этого взгляда? Как он вообще дышал, ел, спал, существовал, не зная, что где-то ходит по земле этот мужик? Гоуст смотрел на него — совсем не так, как на других. Джон видел в его глазах огонь, тлеющий под пеплом, и благодарил всех богов разом, что Саймон позволил ему разгореться, позволил проломить свои ебучие стены и поселиться в его чертовой крепости. Пустил внутрь, в самое сердце, туда, куда никого не пускал. И теперь Джон был там — навсегда, вросший намертво, хуй прогонишь. Райли вернул свой взгляд на Варгаса, и Мактавиш послушно повернул голову туда же, как подсолнух за солнцем. — …связаться с моим человеком, уточнить данные… — сказал Алехандро. Соуп провел ладонью по взмокшей шее. Пиздец, жарко. А Гоуст сидит весь завернутый в свои тряпки с ног до головы — потому что он, видите ли, упырь, и никто не должен об этом знать. И нахрена только Саймон прячет лицо — оно же прекрасно. Эти восхитительные узкие бледные губы самой, блядь, идеальной формы — они так красиво изгибаются, когда он улыбается. А никто этого не видит, никто не знает, как улыбается Гоуст. Это было жестоко и несправедливо по отношению ко всему миру, но Джон был чертовски рад, что это сокровище принадлежало только ему, что это его личная тайна, его клад, зарытый очень глубоко. Пусть так и остается. Он сам все стянет, когда они будут наедине. Уткнется в его шею, вдохнет запах — едва уловимый, ведь его счастливый упырский ублюдок почти не потел. Пройдется ладонями по телу, по грубой шершавой коже, изучит каждый сантиметр, как карту сокровищ. Выцелует черные линии вен на шее, руках, бедрах — эти темные реки под кожей, по которым течет его проклятая кровь. Оботрет языком серые пятна — каждое ебаное пятно, каждую отметину. Саймон стеснялся их, глупый. Джон их обожал. Любил до безумия, до помешательства. Они охуенные, уникальные, его личный узор. Он же как прекрасный огромный леопард — сильный, гибкий, смертоносный, с этими пятнами на шкуре. Его личный хищник, который позволяет себя гладить. Мысль оборвал Газ, ткнув локтем в бок. Эй, приятель, это неприятно, знаешь ли! Отвали! — Ты все равно не смотришь, — прошипел он и забрал у него планшет. — Очень даже смотрю, — буркнул Соуп, злясь. Иди нахуй, Газ. Ты мешаешь. Мешаешь смотреть на то, на что действительно стоит смотреть.

***

На базу прибыли уже под вечер, когда солнце начало наконец сваливать за горизонт, унося с собой часть этого мексиканского пекла. Крепость Вакеросов оказалась просто роскошной — Мактавиш сейчас готов был считать роскошью любое помещение с кондиционером. Он чуть не зарыдал от счастья, когда почувствовал свежий воздух на разгоряченном лице. Вода в душевой была прохладной, почти холодной — и это было охуенно. Мактавиш чувствовал себя как кусок мяса, пролежавший весь день в горячей духовке, и освежиться было совершенно необходимо. Парни под соседними кранами считали так же — и помещение наполнялось удовлетворенными мужскими стонами, блаженным мычанием и кряхтением. Так сразу и не сообразишь, что происходит. Потом разошлись по комнатам. Разместили их со всеми удобствами. Прайсу и Райли, как офицерам, выделили отдельные каморки, простым смертным достались парные. Соуп оказался в одной комнате с Роучем — но, само собой, ночевать он в ней не планировал, почти сразу подорвался на выход. Роуч, который листал какой-то журнальчик, лежа на койке, поднял на него взгляд. Ничего не сказал и вернулся к чтению. Роуч — отличный парень. До нужной комнаты Мактавиш бегом бежал. Сердце колотилось, внутри все горело, распирало от нетерпения, от предвкушения, от острой, жгучей нужды увидеть Саймона, быть рядом с ним, прикоснуться, вдохнуть его запах. Он забарабанил лихорадочно в дверь — с той стороны отозвался тихий хрипловатый голос: — Джонни? — А кого ещё ты ждешь в такое время, а? — хихикнул Соуп. Щелкнул замок, возвещая конец его мучениям, дверь распахнулась — и у Мактавиша выбило напрочь пробки. Забыл, как дышать. Мысли разбежались за ненадобностью, оставив только одну, пульсирующую, как неоновая вывеска: ебать-ебать-ебать. Гоуст стоял перед ним без маски. И наполовину без одежды — и от этого у Соупа наполовину же отключился мозг. Вырубилась та самая половина, которая отвечает за контроль, приличия, и чтобы, сука, не пускать слюни на своего лейтенанта. С влажных белых волос еще стекали капельки воды — падали на широкие плечи, скользили по рельефным грудным мышцам. Смотреть на это было решительно невозможно. Не смотреть — тем более. Во рту пересохло — это можно было бы списать на мексиканскую жару, но Мактавиш не вел черную бухгалтерию, он прекрасно знал, от чего его так сушит. — Нашёл где поплескаться, да? — хрипло выдохнул Джон, пожирая глазами красивое большое тело. — И даже не позвал. Нечестно, элти. Саймон хмыкнул, пропуская его внутрь, но на губах промелькнула улыбка — редкая и драгоценная. — Тут нет ничего, что ты не видел. — Ошибаешься, Сай, — Соуп шагнул ближе, — я мог бы всю жизнь смотреть и всё равно не насмотреться. И прежде чем Гоуст успел ответить, Мактавиш сократил расстояние до нуля, схватил его за затылок и поцеловал. Губы Саймона были прохладными, влажными. Он ответил сразу, впустил его в себя, открылся. Его руки — огромные, сильные, до безумия нежные — легли на спину Соупа, скользнули вверх и вниз, притянули ближе. Джон прижался всем телом, и все, что не было Саймоном, просто перестало существовать. Как ему не хватало этого. Этих губ. Этих рук. Этой близости. Внутри всё плавилось, тело наливалось жаром, член твердел, упираясь в бедро Саймона. — Я соскучился… — прошептал он между поцелуями, ловя ртом воздух. — Мы виделись час назад, сержант, — усмехнулся в ответ Гоуст. — Блядская вечность… — Джонни… — Только не начинай, — перебил Соуп, поглаживая шею подушечками пальцев, ловя ими пульс. — Не говори, что мне нужно отдохнуть — Завтра тяжёлый день. Тебе действительно нужно… — Мне нужен ты, — сказал Джон тихо и сделал самое естественное, самое неизбежное движение на свете — опустился на колени. Он расстегнул ремень с ловким щелчком, потянул вниз молнию и стянул штаны вместе с бельем — распаковал свой подарочек. Член Гоуста был ещё мягким, тёплым, тяжёлым на его языке. Соуп с наслаждением взял его в рот, обволакивая губами, и принялся изучать, как будто в первый раз. Он водил кончиком языка по нежной коже, ощущая каждую складку, каждую вздутую венку, собирая солоноватый вкус Саймона — его личный, уникальный, незаменимый вкус. Дыхание над ним стало тяжелее. Пальцы запутались в его волосах — не толкая, не направляя, а просто вцепившись, будто Гоуст искал точку опоры в опьяняющем шторме. Плоть под языком начала оживать, твердеть, наполняться кровью, медленно, но неумолимо увеличиваясь прямо у него во рту. Это было настоящее гребаное волшебство. Джон тащился с этого процесса по-черному. Каждый новый сантиметр твердости, каждый пульсирующий толчок — это был немой, но самый честный на свете крик его лейтенанта: я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя. И его вставляло от этого осознания куда сильнее, чем от любого собственного оргазма. Он работал ртом и рукой, стараясь растянуть этот миг превращения, этот интимный триумф, когда ледяной Гоуст таял у него на языке. Потом насадился глубже, приняв в расслабленное горло уже почти полностью твердый член, чувствуя, как тот упирается в упругую стенку, дергается и наливается окончательно, став каменным. Гоуст низко застонал — и Мактавиш довольно хмыкнул прямо ему в пах. Промычал что-то в ответ — нихера не понятно из-за хера во рту, вышло лишь неразборчивое мурлыканье — но от вибрации Саймон вздрогнул всем телом. Джон медленно снялся с его члена, перешедшего в боевой режим, с наслаждением провел по нему еще раз языком от основания до головки, собирая выступившую смазку, нежно поцеловал тяжелые яйца, лизнул по шву между ними. Не сводя с лейтенанта восторженного, пьяного взгляда, он поднялся на ноги, стянул с себя штаны и трусы и плюхнулся на узкую койку. Развел ноги, приподнимая бедра в немом, откровенном, наглом предложении. Все твое, элти. Бери же меня скорее. Саймон какого-то хрена смотрел на него очень долго, вместо того, чтобы тут же вогнать свой тщательно подготовленный член. В его взгляде было что-то странное, непонятное Мактавишу и от того напрягающее. — Джонни, — тихо сказал он наконец. — Ты уверен? Может, ты хочешь… сам? Как обычно? Соуп растерялся. Что? Почему ты спрашиваешь? Широкая улыбка сползла с лица, а внутренности сжал колючий холод. — Ты… ты не хочешь меня? — с трудом выдавил он, поднимаясь, и голос предательски дрогнул. Ты разлюбил меня? Я что-то не так сделал? Надоел тебе? — Нет! Саймон тут же бросился вперёд, рухнул на колени перед койкой, его большие ладони грубо и в то же время бесконечно нежно обхватили лицо Соупа, не давая тому отвернуться, спрятаться. — Нет, Джонни, черт возьми, нет! — его голос был яростным, а глаза, такие темные и глубокие, горели настоящим отчаянием. — Я хочу тебя. Так сильно, что, кажется, скоро сойду с ума. Я просто… — он замолчал, бессильно проводя большими пальцами по его скулам. — Я просто должен быть уверен, что это то, чего ты хочешь. Джон выдохнул, аж в ушах зазвенело, и все его тело обмякло от этого стремительного облегчения. Он прижался щекой к шершавой ладони. — Я хочу, — прошептал он со всей переполнявшей его страстью. — Хочу принадлежать тебе, Сай. Понимаешь? Саймон поджал губы, и его ноздри нервно дрогнули, словно он с трудом сдерживал какую-то бурю внутри. Молчал секунду. Две. Кивнул коротко. Наклонился и нежно поцеловал его. — Понимаю, — прохрипел прямо в губы. — Ложись.

***

Койка на базе Лос Вакерос отчаянно скрипела, протестуя против адской нагрузки — два здоровенных мужика на ней сливались в одном порыве, намертво впивались друг в друга, соединялись в одно целое. Мактавиш лежал, раскинувшись, зажмурившись, с закатившимися глазами и блаженной улыбкой. Его тело было одним сплошным нервом, натянутым до предела. Каждый сокрушительный толчок Гоуста — мощный, глубокий, выбивающий напрочь душу и разум, — вгонял его в транс. В ухо хрипело горячее, прерывистое дыхание, и Джон ловил каждый звук, как последний глоток воздуха. — Да… да, Сай… вот так, охуенно… ты… чёрт… — слова срывались с губ бессвязным, пошлым бормотанием, но ему было плевать. Он тонул в этом. В этом чувстве, что его берут. Владеют им. Клеймят изнутри. И это было лучше любого наркотика, любой победы, любой другой херни. Его собственный член, твёрдый как сталь, бился о живот, оставляя липкие брызги — но это была ерунда, просто фон для главного симфонического оркестра, где дирижёром был Саймон — его Саймон — внутри него, вокруг, повсюду. Шершавые пальцы гладили по щеке с бесконечной трепетной нежностью, жесткие губы касались влажно и жарко — шеи, ключиц, уголка рта. — Джонни… — его имя на устах Саймона прозвучало как молитва и проклятие одновременно, так что комок подступил к горлу, а в уголках глаз закипели предательские слезы. Он точно знал, что нужен. Каждой своей клеточкой знал, что его обожают. Его лейтенант, его ледяная крепость, его упырь — сходит с ума по нему. И эта непоколебимая, несомненная уверенность в своей принадлежности несла сладкую, выматывающую, необходимую боль, заставляла кайфовать в тысячу раз сильнее. Каждый удар бедер был не просто движением — это было заявление, выжженное каленым железом. Закрепление своего права. Ты мой, Мактавиш. До самого конца. Навсегда. Он обвил Саймона руками, впился пальцами в его мощную спину, чувствуя, как под кожей играют стальные мускулы. Притянул его ещё ближе, глубже, желая слиться с ним, раствориться полностью — чтобы не было этого блядского воздуха между. — Я твой… — просипел он сломанным, пьяным от наслаждения голосом. — Сай, я весь твой, блядь, делай со мной что хочешь… Гоуст в ответ издал какой-то звериный, сдавленный звук и вогнал в него свой член с новой, отчаянной силой. Охуенно, правильно, необходимо. Это было почти — почти до конца, почти полностью. Саймон забирал все — его дыхание, его рассудок, его тело. Но не брал единственное, что Джон жаждал отдать больше всего на свете. Ту последнюю, запретную грань, что отделяла их от абсолютного, совершенного единства. — Укуси меня, — выдохнул он, и голос сорвался на хриплый шепот, заглушаемый шумом крови в ушах и ритмом их тел. Гоуст замер внутри — и эта внезапная неподвижность была мучительнее любого удара. — Укуси меня, Сай, — повторил Мактавиш, впиваясь в него взглядом, пытаясь прожечь ту стену страха, что он видел в его глазах. — Я знаю, ты хочешь. Я чертовски хорошо знаю, как сильно ты с этого тащишься. Он сам до одури хотел этого — снова почувствовать зубы, разрывающие плоть, губы, прилипшие к коже, собирающие текущую теплую кровь, язык, зализывающий рану. Это был бы высший акт доверия. Высшая форма обладания. — Скоро операция, — его слова лихорадочно опережали мысли. Нужно было убедить, заставить этого упрямого идиота понять. — Тебе нужны силы. Ты давно не пил. Так возьми. Возьми у меня. — Нет, — глухо ответил Гоуст. — Почему?! — Соуп почти взревел от ярости и непонимания. — Я же твой, блядь! Бери! Возьми, чёрт тебя дери, это же твоё! — Джонни, — Саймон отстранился, поднялся над ним. — Нет. Я не буду. Утром возьму шприцем. Как всегда. Джон закрыл глаза. Ебучий шприц. Как всегда. Как будто между ними что-то стерильное. Разогретое отчаяние, невыносимая, разъедающая душу обида наполнили все его существо, все внутри горело, пульсировало, требуя одного — пусть он перестанет сдерживать себя. Пусть перестанет строить все эти искусственные преграды, эти долбаные стены между ними. Саймон не доверял ему до конца. Боялся его сломать. Но Джон был не хрупкой фарфоровой куклой, он был крепким, блядь, солдатом, и мог вынести всё, что угодно, особенно от него! Отчаянная, пьянящая мысль ударила в виски. Если Саймон не сделает этого сам… он сделает это за него. Его рука резко рванулась под подушку. Пальцы нащупали холодную рукоять. Его прекрасный, любимый, параноидальный упырь всегда спал с ножом. — Джонни, что ты… — начал Гоуст, но было уже поздно. Соуп не думал. Он действовал на чистом инстинкте, на этой всепоглощающей потребности доказать, отдать, принадлежать. Лезвие бритвенной остроты чиркнуло по внутренней стороне предплечья — быстрым, точным движением. Острая, жгучая боль на секунду опередила хлынувший поток тепла. Кровь тут же залила кожу, толстой струйкой потекла по руке, капнула на простыню. Он перевел взгляд на Саймона. И всё остальное перестало иметь значение. Ведь Саймон замер. Полностью. Застыл как каменная статуя, дыхание оборвалось. Его зрачки расширились так, что почти поглотили радужку, став двумя черными безднами. Ноздри напряженно раздулись, вбирая воздух, насыщенный для него одним-единственным — самым желанным — запахом. Низкий рычащий звук вырвался из груди. Он смотрел на текущую по руке Джона кровь с таким гипнотическим, животным голодом, что у того по спине пробежали мурашки — от невероятного, извращённого возбуждения. — Видишь? — прошептал Мактавиш, и его голос дрогнул. Он поднял окровавленную руку, поднёс её к лицу Саймона, почти касаясь губ мокрым, теплым разрезом. — Это для тебя. Всё для тебя. Перестань сдерживаться. Пожалуйста… Возьми… Гоуст потянулся. Его бледные губы раскрылись. Кончик языка, розовый и влажный, дрогнул, готовый коснуться раны, слизать драгоценную влагу… и в последний миг он отшатнулся, как от раскалённого железа. Резко вышел из Джона, заставив взвыть — от внезапной пустоты, от непонимания. Что случилось? Почему он остановился? Саймон стоял, тяжело дыша. Всё его тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью — от злости или от страха, Соуп не мог понять. — Что ты наделал?! Ты… конченый идиот. Голос лейтенанта был тихим, но в нём звенела такая ледяная ярость, что Джон похолодел, липкий панический ужас сковал горло. Я всё испортил. Саймон смотрит с отвращением. Он разочарован. Он сейчас уйдёт. Оставит меня. Прогонит. — Твою мать, Джонни… Гоуст провёл ладонями по лицу, и это движение было странно усталым, почти беспомощным. Вся ярость из него будто вытекла, сменившись тяжёлым, безнадёжным истощением. — Ты под импринтингом, — сказал он тихо. — Ты одержим мной. Не можешь остановиться. Не понимаешь, что делаешь. Мактавиш опешил, охренел, застыл, словно его ледяной водой окатили, а в довесок еще и пощечину зарядили. — Что? Опять? Опять ты за своё, про этот ебучий импринтинг?! — Да, — отрезал Саймон. — Потому что это правда. В том поцелуе… — Нихера! — взорвался Соуп, вскакивая с койки. Боль в руке, пустота между ног, ледяной ужас в душе — всё это слилось в один яростный вопль. — Это не импринтинг! Это я, блядь! Я тебя люблю! Я! — Джонни… — Нет! — он схватил свои штаны, начал натягивать их яростными, неуклюжими рывками. — Ты задолбал! Задолбал не верить мне! Задолбал строить стены! Задолбал своим сраным импринтингом! — Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности! — это был почти крик, голос Гоуста сорвался. — А я хочу, чтобы ты, наконец, доверял мне! — заорал Джон в ответ, натягивая футболку. — Но ты не можешь! Ты не можешь просто поверить, что я люблю тебя! Что я сам, своей тупой башкой, выбрал тебя! Что это не какая-то долбаная магия, а мой, блядь, собственный выбор! Он схватил ботинки, не глядя на Саймона, и пошёл к двери. Каждый шаг отдавался в душе оглушительной пустотой. — Джонни, подожди… — Иди нахуй, элти, — бросил он через плечо, и голос вдруг стал тихим и безжизненным. И вышел, громко, намеренно громко, долбанув дверью, словно захлопнув её между двумя частями своей разорванной надвое жизни. Но не успел он пройти и десяти шагов, как его накрыло безумным неудержимым желанием вернуться. Немедленно. Прямо сейчас. Прикоснуться, впиться губами в его кожу, врезать в эту ублюдскую, бледную, самую любимую в мире рожу — и тут же зализать раны. Мактавиш даже развернулся, но сжал кулаки и заставил себя остановиться. Нет, он не вернется. Он зол, он имеет право злиться. Он повернулся обратно — и сразу заболела голова. Сначала — просто резкий укол. Потом боль нарастила мускулы, сдавила череп стальными тисками. К тому времени, как он доплёлся до своей комнаты, внутри черепа уже бушевала настоящая буря, выжигая всё, кроме одного навязчивого импульса: вернуться к Саймону. Роуч поднял взгляд от журнала, посмотрел на него, открыл было рот. — Всё норм, — выдавил Джон, качнув головой, и тут же пожалел — мир поплыл и закружился. Мудрый и молчаливый Роуч просто кивнул и вернулся к чтению. Не лез. Не задавал вопросов. Роуч — отличный парень. Джон рухнул на койку, зажав голову руками. Что за хрень? Боль не отпускала. Пульсировала, нарастала, превращалась в пытку. И ему стало казаться, что если он сейчас встанет и вернется в комнату лейтенанта Райли, упадет перед ним на колени и будет умолять о прощении, — эта боль пройдет. Но он не вернулся. Он лежал, стиснув зубы, и терпел.

***

Когда Мактавиш проснулся утром, боли не было. Организм, видимо, окончательно заебался — и просто вырубил её, а заодно прихватил с собой бодрость, энергию и всякое желание шевелить булками. Осталась только выжженная пустота и разбитость, будто его всю ночь молотили кувалдой. Рана на руке благополучно затянулась корочкой, но простыню он заляпал прилично — бурые пятна кричали о его вчерашнем идиотизме. Роуча в комнате не было, наверно, ушел завтракать — даже не разбудил, сволочь. Соуп быстро оделся — натянул футболку с длинным рукавом, чтобы скрыть порез — и пошел искать Гоуста. Они должны были поговорить. Должны были помириться — Соупа буквально выворачивало от того, что между ними повисло, от этой ледяной стены, что выросла за одну ночь. Но в комнате Саймона не было. Парни нашлись в столовой — пили кофе. Встретили его паскудными ухмылками — весь этот позорный вчерашний скандал, наверняка, был слышен на всю базу. — Все, тишина закончилась. Наш шотландский ураган подошел, — с порога поприветствовал его Ройс. — Утро доброе, Мактавиш, — хмыкнул Газ. — Вид у тебя… боевой. Роуч не сказал ничего. Роуч — отличный парень. — Где лейтенант? — спросил Джон, чувствуя, как щёки предательски полыхнули жаром стыда. — Они уехали, Соуп, — сказал Ройс, отставив кружку и глядя на него с чем-то, отдаленно похожим на сочувствие. — Кэп, Райли и Алехандро. На встречу с осведомителем. Что, блядь? — Как уехали?! Почему мне ничего не сказали? Газ тяжело вздохнул и покачал головой, смотря на него с нескрываемым упреком. — Сказали, Мактавиш. Алехандро говорил об этом вчера в машине. Долго и подробно говорил. Прямо в тот момент, когда ты пялился на лейтенанта, будто у него золотой слиток между ног торчит, вместо того, чтобы слушать. Соуп застыл. Он вдруг вспомнил. Вспомнил тот самый момент в джипе. …связаться с моим человеком, уточнить данные… Голос Алехандро, доносящийся сквозь гул мотора. И свое собственное раздражение на Газа, который отвлек его от созерцания Гоуста. Он с такой яростью отмахнулся тогда, считая, что его отрывают от самого важного. А важным была миссия. Задача. То, ради чего они здесь. Ты одержим мной. Не можешь остановиться. Не понимаешь, что делаешь. Слова Саймона отдались в нем леденящим душу эхом, прокатились по позвоночнику холодной волной. Твою мать… Соуп автоматически схватился за свою порезанную руку. Что он наделал? Зная, как боится Гоуст навредить ему, зная, чего ему стоит удерживать свою постоянную жажду — он сунул ему под нос свою кровь, как конченый мудак. Тупой, тупой, тупой, блядь, уебок Мактавиш Потому что… потому что хотел принадлежать Саймону. Хотел так сильно, что забыл обо всём остальном — о миссии, о безопасности, о том, что Райли не железный, что у него есть свои страхи и границы. Джон развернулся, ничего не говоря, и вернулся в свою комнату. Сел на кровать, уставившись в пол. Здесь, в одиночестве, вдали от Саймона, в его голове наконец прояснилось. Та туманная, навязчивая пелена, что застилала разум, заставляла кровь гореть, а мысли путаться, — она спала. Отступила, как утренний туман под лучами солнца. И он с ужасом узнал это ощущение. Оно было знакомо. Такое же внезапное, пугающее прояснение он чувствовал, когда умер Макаров — и его чертов импринтинг, усиленный сывороткой, перестал действовать. Саймон был прав, Джон все-таки заимпринтился от того поцелуя, от долбаной капли крови, попавшей ему в рот. Он тяжело вздохнул, провел ладонями по лицу. Что ж, это херово, конечно, но не конец света. Через несколько дней действие крови кончится — импринтинг от одной капли не может длиться долго — и он снова сможет… ну, не то чтобы оторваться от Гоуста, но хотя бы думать о чём-то ещё. Контролировать себя. Быть нормальным человеком, а не одержимым психом. Как только элти вернется, он извинится. Он тупой придурок, но Саймон простит его — конечно, простит. И Соуп вдруг в ужасе понял, что лейтенант ушел на операцию, так и не выпив его крови. Крови, которую он так навязчиво предлагал. Блядь. Джон вскочил с койки, прошёлся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Нужно было что-то делать. Нужно было… что? Бежать за ними? Идиотская идея, он даже не знал, куда они поехали. Оставалось только ждать. Ждать и молиться, чтобы Саймон вернулся целым. Чтобы у Джона был шанс всё исправить.