Связанные кровью: Два вампира

[Гоуст] Гоуст вышел из прохладных, кондиционированных казарм прямиком в мексиканское пекло. Густой воздух обжигал легкие — с раннего утра жара стояла такая, будто солнце решило спалить всё живое к херам, и Саймон не мог винить его в этом желании. Ему самому хотелось того же. У серого внедорожника уже стоял Прайс в надвинутой на глаза панаме и со своей извечной сигарой в зубах. Островок стабильности в этом ебнутом мире — даже жара ему нипочем, удивительный человек. Сегодняшняя задача была пустяковой — встретиться с осведомителем Алехандро, получить, если повезет, данные по лаборатории картеля и свалить обратно в прохладу базы. Рутинная хрень — никакого героизма, никаких взрывов. Прайс взял его просто для подстраховки, на тот самый «всякий случай», который не должен был произойти. — Ты в порядке, лейтенант? — спросил кэп с подозрением, пристально глядя на него, пытаясь пробраться взглядом под маску и заглянуть прямо в гнилое нутро. Гоуст внутренне ощетинился. Разумеется, Прайс слышал их с Соупом ссору — вся база слышала его горластого сержанта. Саймон надеялся только, что среди криков Джонни капитан не разобрал проклятое слово «импринтинг». — Порядок, — ответил он коротко. И соврал. Соврал, сука, Прайсу в лицо. Он не был в порядке. Он был дерьмово далёк от порядка. Ночь он провел без сна, тупо уставившись в потолок, прислушиваясь к звукам этажа, выискивая среди них те, что принадлежали Джонни. Забытый за последний блаженный месяц голод снова проснулся после недели воздержания, обхватил горло своими жадными клешнями, напоминая, кто он на самом деле такой. Но не это его ломало. В таком состоянии — на грани, с вечно ноющей бездонной дырой внутри — Гоуст провел последние пять лет своей жизни и службы. И он справлялся. Неплохо справлялся. Был отлаженным механизмом, вышколенной функцией, острым оружием, почти не дающим осечек — потому что именно в этом заключался единственный смысл. Война, миссия, долг — вот был его кислород, оправдание для его существования. Но где-то по пути прицел сбился, механизм сломался ко всем чертям, оружие проржавело. Смысл куда-то подевался, а на его месте оказалась дурацкая вихорчатая причёска, дурной акцент и пара синих глаз, ставших его личным кусочком летнего неба. И Саймон с леденящей душу ясностью отдавал себе отчёт: если встанет выбор между Джонни и долгом, он сделает его чертовски легко. И сейчас вместо того, чтобы гнать прочь мучительные мысли, настраиваться на работу, быть эффективным, его мозг, предательский и разбитый, снова и снова прокручивал вчерашнее. Так что нет, Гоуст определенно не был в порядке. Он был разобранной, расфокусированной развалиной, держащейся на соплях и скотче. Но маска — его верная, уродливая броня — скрывала всё это. И Прайс, после секунды тяжёлого молчания, кивнул. Не потому что поверил. А потому что сейчас, перед выездом, было не лучшее время ворошить это дерьмо. Этот разговор он отложил — но обязательно начнёт. — ¡Buenos días, amigos! — подошедший Алехандро пожал им руки, сияя белозубой улыбкой. — Готовы к романтической прогулке по мексиканским трущобам? Надели свои самые красивые бронежилеты? Они загрузились в машину — Варгас за рулем, Прайс рядом, Гоуст сзади. Полковник пребывал в самом прекрасном настроении, не затыкался ни на секунду, как будто работал на энергии раскаленного солнца и жгучих мексиканских перчиков. Капитан лениво поддакивал, поддерживая иллюзию диалога, Саймон же хранил ледяное молчание, уставившись в пыльное стекло, — и это явно действовало Варгасу на нервы, расшатывало его мир, не давало покоя, как непристегнутый ремень. Он обернулся через плечо, вцепившись в Гоуста взглядом и хищно блеснув белозубой ухмылкой. — Молчаливый сегодня, а? ¿Mala noche, Fantasma? Или наоборот, слишком хорошая? — подмигнул он с намёком. Прайс поднял брови. — Алехандро, — сказал капитан предостерегающе. — ¿Qué? — Варгас рассмеялся, не смутившись ни на грамм. Выруливая за периметр, он весело добавил: — Вся база вчера слышала, какие вы, британцы, горячие, когда вас за живое берут. — За дорогой следи, — сухо сказал Прайс. — Sigo, sigo, capitán, — примирительно поднял руку Алехандро. — Я всего лишь цитирую народную мудрость. Donde hay gritos, hay pasión. Где громкая ссора, там… ну, ты знаешь. Громкое примирение, comprendes? — Он снова подмигнул Райли в зеркало заднего вида. — Так говорят у нас, в Лас Альмас. Саймон уставился в окно, на проплывающую мимо пыльную, выжженную солнцем прерию — пустую, как и он сам. У вас в Лас Альмас ошибаются, полковник. Не всякая ссора заканчивается примирением. Иногда после неё не остаётся ничего. Ни криков, ни страсти. Только оглушительная, всепоглощающая тишина. Он не собирался говорить Мактавишу про импринтинг — собирался не говорить, если честно. Знал, что сержант в таком состоянии не услышит, не примет, не захочет понять. Так оно и вышло. Вместо заботы Соуп увидел недоверие, вместо любви — отвержение. Решил, что Саймон списывает все на химию, будто сомневается, будто его, Джона, чувства — ненастоящие, навязанные, искусственные. Обиделся, устроил скандал, ушел, хлопнув дверью. И Гоуст не мог его винить — вся вина лежала тяжёлым камнем на нём одном. Он и правда с трудом в это верил. Этот яростный, яркий, самый живой человек из всех, кого он знал, добровольно выбрал его. Закрытого, переломанного, не умеющего ни говорить, ни чувствовать, как нормальные люди. Застрявшего между жизнью и своей собственной чёрной бездной. Разве это не чудо, граничащее с безумием? Но он заставил себя поверить. Поверить, что Джонни любит его — такого. Сомневаться было бы кощунством, оскорблением, предательством того света, что Джон так глупо и щедро изливал на него. Да, это было чудо. Безумное, неправдоподобное, сжигающее нервы. И он сдался ему. Без оглядки нырнул в этот ослепительный пожар, готовый сгореть в нем до пепла. Но то, что творилось с Джонни сейчас, не было любовью. Это была одержимость. Болезнь, которую он, Саймон, в него привил. Импринтинг уничтожил в его сознании всё живое, как напалм, оставив после себя выжженную пустыню, где цвел один-единственный, ядовитый цветок — потребность принадлежать. Стать вещью. И Райли видел, как Соуп умирает заживо. Как гаснет озорной огонёк в его глазах, как стихает его дурацкий смех. Всё, что делало Джонни — Джонни, теперь работало на одну цель: его, Гоуста. Его живое, яркое солнце превратилось в прожектор, слепящий и выжигающий всё вокруг, чтобы освещать лишь одного-единственного урода. И этот урод был он. Когда Джон ушел, хлопнув дверью, он хотел броситься следом — вцепиться, приковать к себе, снова вжаться в него так, чтобы их сердца колотились в унисон. Стереть обиду, заглушить этот разлад диким, животным единением. Не останавливаться до тех пор, пока они оба не забудут, кто они, и будут помнить только — чьи. Но не мог. Потому что то, что произошло, едва не уничтожило его самого. Вот и сейчас — стоило лишь вспомнить, как его повело. Весь салон словно наполнился этим густым сладким дурманом, забивающим ноздри, берущим за горло, затмевающим собой весь остальной мир. Дурной, блядь, самоубийственный шотландец вскрыл себе вену и сунул ему под нос, словно драгоценный подарок, — а это и был самый страшный, самый желанный дар на свете. И этим жестом он едва не подписал себе смертный приговор. Потому что то, что проснулось в Саймоне в тот миг, было ужасным. Все человеческое умерло, сгорело в одночасье, оставив лишь уродливую, омерзительную, голодную тварь, алчущую этой божественной крови. Она уже обладала телом Джона, получив его нечестно, неправильно, незаслуженно, осквернив своим вторжением. Член монстра был глубоко внутри Мактавиша, в тугой, горячей, самой идеальной плоти, и одного лишь этого было достаточно, чтобы сорваться с катушек. А этот запах добил его — ударил под дых, вынес нахер рассудок. Тварь застонала — низко, похотливо, с животным восторгом, рванулась наружу, разрывая слабые оковы его воли — хотела пить, хотела трахать эту горячую, отдающуюся плоть, пока от неё не останется ничего, кроме бездыханной оболочки. И не было ни малейшего сомнения — она не остановится. Мактавиша — и последние обломки его самого — спасло лишь одно. Волна абсолютного, бездонного, всепоглощающего ужаса. Страха за Джонни, который тварь не смогла пережевать и проглотить. Он оказался сильнее всей грязи, всего дерьма, что клокотало внутри. Ему пришлось совершить насилие над собственной душой. Вывернуть её, как перчатку, переломать хребет, разорвать пополам — чтобы оторваться. Чтобы не сделать то, что превратит остаток жизни в один сплошной вопль, который можно будет заткнуть только свинцом. И пуля в висок стала бы не наказанием, а гигиенической процедурой. Сейчас, перед уходом, он долго стоял у комнаты, которую Соуп делил с Роучем, не зная, что ему делать. Даже через закрытую дверь он чуял кровь — едва поджившую рану, дьявольский нектар, взывающий к твари. Ему следовало пойти к Прайсу и взять пакет — но после Джонни от пакетов его воротило. Как, блядь, после чистого героина можно вернуться к разбавленному дерьму с угла? Все остальное казалось помоями. Поэтому он просто ушёл, даже не попрощавшись. Сбежал. Оставил его одного — обиженного, раненого, отравленного его же собственной проклятой кровью. И теперь не знал, сможет ли Джон простить его, когда наваждение пройдет, когда спадет этот гребаный импринтинг. Или, очнувшись, он увидит рядом лишь чудовище и сбежит сам, на этот раз навсегда? И сможет ли он сам себя простить? Пожалуйста, Джонни. Не оставляй меня. *Отпусти его, долбаный мутант. Ты делаешь только хуже.* — Саймон, — окликнул его Прайс. — Ты со мной? Голос капитана хлестнул по роже, как пощечина. Гоуст вздрогнул, напрягся, будто его поймали на чём-то постыдном, выдернул себя из кровавого водоворота воспоминаний, заставил сфокусироваться на суровом лице Прайса. — Так точно, сэр, — ответил хрипло. Он выпрямился, расправил плечи, глубоко вдохнул. Сейчас не время для ебучего самокопания. Впереди операция — он не мог позволить себе роскошь отвлекаться. Потерпи, Джонни. Я вернусь. И мы всё исправим. *Лучше бы тебе не вернуться, урод. Единственное, что ты исправишь — это похоронишь его окончательно.*

***

Гостиница на углу улицы, где они должны были встретиться с информатором Варгаса, оказалась облезлой дырой под гордым названием El Milagro . Вывеска стерлась до состояния нечитаемости, штукатурка на фасаде облупилась до кирпича, а решетки на окнах проржавели — типичная дешёвая ночлежка, где не задают вопросов и не запоминают лиц. Идеальное место для тайной встречи — или чтобы кого-нибудь прикончить. Алехандро припарковал джип в переулке, и они втроём вышли на раскалённый асфальт. Нагретый воздух дрожал, искажая очертания зданий, как будто весь город плавился в адском пламени. — Номер двести четыре, второй этаж, — сказал Варгас, проверяя обойму. — Мой человек должен быть там. Гоуст первым вошёл в здание, автоматически сканируя пространство. Узкий коридор, потрескавшаяся плитка на полу. Большой вентилятор под потолком лениво гонял запах пота, плесени и плохих сигарет. Стойка ресепшена пустовала — за ней никого не было, валялся только журнал регистрации, и стояла грязная кружка с недопитым кофе. — Где администратор? — тихо спросил Прайс. — Может, в сортире, — пожал плечами Алехандро. — Или на перекуре. Или ему просто похуй. Здесь не «Ритц-Карлтон», кэп. — Тут что-то не так, — сказал Гоуст, втягивая воздух. Пахло свежей кровью — и вряд ли в гостинице забивали свиней. — Siempre pasa algo, amigo. Всегда что-то не так. Добро пожаловать в Лас Альмас, — фыркнул Варгас, но его взгляд стал настороженным, а рука легла на рукоять пистолета. Саймон двинулся к лестнице, ведущей на второй этаж, и остальные последовали за ним. Деревянные ступени натужно скрипели под тяжелыми ботинками. Коридор наверху был таким же узким и затхлым, но более коротким, и кровью здесь пахло еще сильнее. Номер двести четыре притаился в самом конце, под тусклым светом одной-единственной лампочки. Алехандро отстучал условленный ритм — три коротких удара, пауза, ещё два. Никто не отозвался. Варгас нахмурился и повторил. Снова ничего. — Мигель? — позвал он негромко. — ¿Estás ahí? Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Прайс и Гоуст переглянулись. Капитан кивнул, и Саймон выставил пистолет вперёд, прикрывая. Алехандро медленно повернул ручку — дверь оказалась не заперта и распахнулась с тихим скрипом. В центре убогой комнатушки, привязанный к стулу скотчем, сидел их осведомитель — мужчина средних лет, в джинсах и рваной футболке. Его голова была неестественно запрокинута, рот забит кляпом, а на шее красовался аккуратный, безжалостно глубокий разрез. На полу растеклась тёмная лужа крови — она еще не успела высохнуть и липко блестела в солнечном свете, пробивающемся из-за неплотно задернутых тяжелых штор. В нос ударил сильный запах — медный, тяжёлый, смешанный с мочой и дерьмом. — Mierda, — выдохнул Алехандро, и его лицо окаменело. — Miguél… И в тот же миг, как по сигналу, с тихими щелчками открылись двери соседних номеров. Оттуда, словно тараканы из-под плинтуса, повалили вооруженные морды с татуировками картеля. Долбаная засада, тот самый блядский «всякий случай», который не должен был наступить. Гоуст сразу почуял среди бандитов двух вампиров. Надо было пить. Чертов идиот, надо было взять этот ебучий пакет. Времени на раскаяние не было. Он бросился вперед изо всех сил, волей преодолевая сопротивление тяжелого тела. Мир вокруг замедлился, люди задвигались словно в слоумо. Их пальцы заторможенно давили на спуски, заставляя распускаться в дулах короткие огненные цветы. Первому он влетел плечом в грудь — услышал хруст рёбер, крик, и тот полетел назад, врезаясь в стену. Второго ударил в челюсть — та треснула с мерзким звуком, и бандит осел на пол, воя и захлёбываясь кровью. Но Саймон рвался к вампирам, которые стояли дальше — и вот те нихера не замедлились. Они двигались с той же проклятой скоростью, что и он, и стволы их оружия бодро плевались свинцом. Одна пуля пробила плечо, вырвав клок плоти, обжигая острой болью. Вторая с мерзотным мясным звуком вошла в бедро, от чего он едва не рухнул — но устоял, не остановился. Не мог остановиться. Он был живым щитом, гребаной пулезащитной бронёй для Прайса и Варгаса — и пока он держался, они могли стрелять. Его рывок купил им драгоценные секунды, дал преимущество, которым они мастерски воспользовались — и пока Райли сворачивал шею ближайшему вампиру, остальные бандиты уже отправились на радугу. Все было кончено секунд через тридцать. Коридор превратился в настоящую бойню — заваленный телами, забрызганный мозгами и кровью, провонявший порохом и смертью. — Все целы? — хрипло спросил Прайс, перезаряжая магазин. — Порядок, — выдохнул Гоуст, с трудом поднимаясь на ноги. Регенерация работала, но так лениво, словно у нее был вечер пятницы, и на горизонте уже маячили выходные. Раны не закрывались, а лишь медленно, мучительно стягивались, сочась кровью. Ему пришлось опереться о стену, чтобы не рухнуть. — ¿Fantasma? — подскочил к нему Алехандро. — ¡Carajo! Ты жив вообще? Я знал, что ты псих, но не думал, что настолько. Он подхватил Саймона под локоть, помогая выпрямиться. — Ты ранен. — Идти могу, — буркнул Гоуст, отстраняясь. Варгас захохотал и легко хлопнул его по здоровому плечу. — ¡Valiente cabrón! Ты чертов герой, hermano. — Потом поблагодаришь, — рявкнул Прайс. — Уходим. Быстро. Они бросились к лестнице. Нога горела огнем, слушалась плохо, каждый шаг отдавался мучительной болью, кровь тянулась по штанине липкими полосами. Алехандро, не спрашивая, снова подхватил его под руку, и они почти бегом спустились на первый этаж. И в этот момент раздалась оглушительная, разрывающая барабанные перепонки очередь. Стена здания взорвалась — штукатурка, кирпичи, осколки стекла полетели во все стороны. Пули прошивали воздух с низким яростным жужжанием разъярённых ос, вгрызались в стены, разносили к чертям мебель, превращая пространство в адскую мясорубку. Судя по звуку, работал крупнокалиберный пулемёт, установленный на пикапе снаружи. — Вниз! — заорал Прайс, и они упали на пол за массивной стойкой ресепшена, вжимаясь в липкую, грязную плитку. Очередь, казалось, не собиралась затихать никогда, превратившись в оглушительный, бесконечный рёв. Стена напротив испускала дух, рассыпаясь под шквалом свинца, и сквозь свежие раны-проломы хлестал слепящий солнечный свет, оригинально контрастируя с адом, творящимся внутри. Воздух наполнился густой и едкой известковой пылью, которая сразу полезла в легкие — тонко намекая, что дышать им осталось недолго. Гоуст прикрыл голову руками, пока острые осколки кирпича и стекла падали на спину и ноги, цепляясь за ткань, втыкаясь в кожу. Конец. Отсюда мы не выберемся. Мысль была на удивление спокойной, даже облегчающей. Он представил Джонни, его лицо, его восхитительные глаза — синие, как небо над Шотландией, ясные, не замутненные этим ебаным наваждением, свободные от его, Гоуста, тени. Джонни избавится от импринтинга. Будет свободен. Будет жить. Это была приемлемая цена. И вдруг… выстрелы прекратились. Кто-то наверху видимо решил, что день сегодня неподходящий для избавления, и великодушно разрешил им помучиться еще немного. Тишина обрушилась так же внезапно, как и грохот пулемёта — оглушающая, звенящая в ушах. Гоуст поднял голову, прислушиваясь. С улицы донеслись полные ужаса и паники вопли на испанском. — ¡Dios mío! ¡Atrás! ¡ATRÁS! Зазвучали беспорядочные выстрелы — и крики стали обрываться на полуслове, сменяясь короткими, хриплыми визгами и приглушёнными хлюпающими звуками. Прайс и Алехандро переглянулись с невысказанным, но совершенно очевидным вопросом «Что, блядь, происходит?» И тогда дверь в гостиницу, изрешечённая пулями, как швейцарский сыр, с протяжным скрипом открылась. В проёме, залитая мексиканским солнцем, стояла высокая, крупная фигура. Здоровенный мужик — лишь немногим меньше самого Гоуста. Несмотря на чудовищную жару на нем была кожаная куртка — с бронежилетом под ней. А в руках — два огромных ножа, с которых густо капала темная кровь. Потрошитель. Саймон вскочил на ноги — игнорируя боль в бедре, головокружение и тошноту от потери крови — и с самым недружелюбным, не оставляющим никаких сомнений в его намерениях, видом наставил пистолет на незваного гостя. — Стоять, — рявкнул он. — Ни шагу, ублюдок. Потрошитель замер в дверном проёме. Испуганным он не выглядел, наоборот — толстые губы растянулись в презрительной усмешке. — Гоуст, не стрелять! — резко скомандовал Прайс, поднимая руку. — Да, Гоуст, не стрелять, — передразнил мужчина. — Я вообще-то только что вас спас, ребята. Там снаружи с десяток трупов, которые собирались превратить вас в решето. Немного благодарности не помешало бы, как думаете? Саймон сжал челюсти: — Сэр, это Потрошитель, — процедил он сквозь зубы. — Он… — Я знаю, кто это, — оборвал его Прайс. — Опусти. Ствол. Сейчас. Лейтенант тяжело вздохнул и медленно, нехотя опустил оружие. Мужчина сделал шаг внутрь, и Гоуст инстинктивно двинулся вперёд, загораживая собой Прайса и Алехандро. Потрошитель рассмеялся — низким, хриплым, царапающим слух смехом. — О, как мило и трогательно, — протянул он с издёвкой. — Защищаешь стаю, упырь? Обычно вы, мутанты, только о себе и думаете. Или ты весь такой особенный? Алехандро нахмурился, переводя взгляд с Потрошителя на Гоуста и потом на Прайса. — Упырь? — переспросил он. — Что он несёт? Капитан тяжело вздохнул и вышел вперед, становясь между Саймоном и гостем. — Хватит. Что тебе нужно? Потрошитель коротко хмыкнул. Затем, не сводя цепкого взгляда с Гоуста, он неспешно поднял клинки, давая всем рассмотреть зазубренные лезвия, и с преувеличенной нарочитой медлительностью стряхнул с них кровь. Алые капли веером брызнули на пол. Лишь удовлетворившись произведённым эффектом, он с двумя почти бесшумными щелчками убрал ножи в ножны. Это было не сложение оружия, а его показательное убирание с глаз — напоминание, что так же легко можно и обратно достать. — Я знаю, что вы ищете лаборатории картеля Лас Альмас, — сказал он. — Где они производят свою сраную сыворотку. Верно? Прайс и Алехандро переглянулись. Варгас кивнул. — Верно, — подтвердил капитан. — И что? — И то, что уничтожение лабораторий не поможет, — Потрошитель скрестил руки на груди. — Эль Син Номбре просто откроет новые. Через неделю, через месяц — какая разница? Вы отрежете гидре одну голову, а вырастут две новые. Вам нужно убить саму гидру. Алехандро сразу оживился. Он шагнул вперёд, и в его глазах загорелся острый нетерпеливый азарт — словно у охотничьего пса, который наконец уловил след и уже готов был вцепиться в добычу на другом его конце. — Эль Син Номбре, — выдохнул он. — Ты знаешь, кто это? — Нет, — качнул головой Потрошитель. — Никто из тех, с кем мне довелось пообщаться, не знал, кто он и как выглядит. Но я выяснил, где он прячется. — Где? Говори. Сейчас же. — Не так быстро, amigo, — усмехнулся Потрошитель. — Я мог бы пойти и один, но этого ублюдка чертовски хорошо охраняют. Слишком рискованно, я могу не успеть добраться до него. Прайс прищурился, и в его взгляде появилось понимание. — Так тебе нужна помощь, — сказал он. — Поэтому ты здесь. — Умный капитан, — одобрительно кивнул Потрошитель. — Да, мне нужна помощь. И вам она тоже нужна. Это в ваших интересах. Убьёте Син Номбре — убьёте картель. Убьёте картель — остановите производство сыворотки. Все довольны, все счастливы. — Нет, — резко сказал Гоуст, и все повернулись к нему. — Мы не будем работать с ним. Потрошитель усмехнулся. — О, а вот и голос разума, — протянул он с издёвкой. — Что не так, упырь? Боишься конкуренции? — Ты психованный маньяк, — Саймон шагнул вперёд, глядя на него в упор. — Ты убиваешь всех без разбора. В том числе невинных. С тобой нельзя иметь дело. — Невинных? — Потрошитель рассмеялся со злостью. — Не бывает невинных вампиров. Все, кого я убил, заслужили это. Каждый. — Редстоун, — бросил Гоуст. — Ты вырезал там целую общину. — Эта община, — оборвал его Потрошитель, — обратила десяток людей в вампиров с помощью дешевой нестабильной сыворотки. Только чтобы ограбить магазин. Десять обычных людей, которые не просили этого, которые не хотели этого, были превращены в монстров и обречены на смерть. И я остановил их. Я остановил тех, кто это сделал. Так что не смей говорить мне о невинных, кровосос. Сам-то ты, пожалуй, не невинен, а? Он шагнул навстречу, прожигая Гоуста ледяными, полными ненависти глазами — Саймон сжал кулаки. — Хватит! — рявкнул Прайс. — Оба заткнулись! Сейчас же. Они подчинились, замолчали, но продолжали душить друг друга взглядами. Густое напряжение между ними стало почти осязаемым, заискрилось в воздухе, готовое вспыхнуть в любой момент. Прайс повернулся к Алехандро. — Твоё мнение, полковник? Варгас не колебался ни секунды. — Я за, — сказал он твёрдо. — Я давно охочусь за Эль Син Номбре. Если есть шанс его взять — я готов работать хоть с самим дьяволом. Цель оправдывает средства. Прайс кивнул и повернулся к Потрошителю. — Хорошо, — сказал он. — Мы выслушаем твой план. Но мне нужно знать, с кем я имею дело. Кто ты? Потрошитель помолчал секунду. Потом пожал плечами. — Зови меня Блэйд, — сказал он.

***

Джип трясло на разбитой дороге, и каждый толчок отдавался мучительной болью в теле. Алехандро положил хер на скоростной режим и гнал изо всех сил. Прайс сидел рядом с ним на пассажирском сиденье, а их новый союзник — сзади, вместе с Саймоном. Райли чувствовал себя предельно паршиво. Раны почти не затягивались, регенерация сделала ручкой и свалила в закат, когда ему стало нечем заплатить ей. Плечо раздирала тупая, ноющая пульсация. Бедро горело, как будто в него воткнули раскалённый прут. Он потерял слишком много крови и с ней слишком много сил — и это особенно сильно его нервировало, потому что рядом сидел ёбаный маньяк. Присутствие вампира физически давило, не позволяло расслабиться — как лезвие, приставленное к горлу. Потрошитель расположился расслабленно, откинувшись на спинку сиденья, но это была обманчивая расслабленность хищника, готового в любой момент броситься. Если он решит что-то сделать — Саймон не сможет его остановить. *Слабость — это смерть.* Прайс и Алехандро говорили о чем-то — но их голоса доносились откуда-то издалека, приглушенные, размытые. Саймон не мог — и даже не старался — их разобрать. Сознание плыло, как в тумане, и каждый раз, когда он пытался ухватиться за мысль, она ускользала. А с мыслями ускользал и контроль. Тело требовало восполнить потери, заплатить по кредитам. Требовало громко, настойчиво, с каждой секундой всё сильнее. Голод подкрадывался снизу, липкий, как дым, щекотал ноздри, обволакивал мозг. *Сейчас бы немного крови. Совсем немного. Один глоток, чтобы запустить регенерацию, чтобы не сдохнуть к херам. Чтобы защититься, если этот псих решит прыгнуть.* Прайс. Варгас. Саймон различал их дыхание — неровное, оглушающе живое. Слышал, как стучит по венам их горячая сочная кровь. Она дурманила, манила его. Как барабанная дробь, зовущая к безумию. Как музыка. Прайс звучал как старая машина войны — тяжело, спокойно, с низким, гулким ритмом. Варгас — наоборот: стремительный, живой, весь на адреналине, его кровь играла, вибрировала, как бешеный ритм сальсы. Он мог бы просто потянуться — чуть ближе, совсем немного… вдохнуть этот жар, коснуться губами шеи — и… Стоп. Нет. Заткнись, тварь. Он выдохнул, заставил себя посмотреть в окно. Но зрение мутнело, слюна густела под языком, губы под маской слипались, а слух тянулся к биению чужих сердец, и чем слабее становился он сам, тем громче они звучали. — Почему раны не затягиваются, упырь? — вдруг спросил Блэйд. Саймон резко повернул голову. Потрошитель смотрел на него — внимательно, изучающе, как энтомолог на жука, приколотого к доске. — Ты постишься, что ли? — продолжил вампир с насмешкой. — На диете? Или просто строишь из себя святого? — Не твоё ёбаное дело, — процедил Гоуст сквозь стиснутые зубы. Блэйд коротко рассмеялся. — О, станет моим, если ты сейчас решишь полакомиться нашим водителем, — сказал он, кивая на Алехандро. — Или капитаном. Тогда мне придётся свернуть твою уродливую башку. Варгас бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Оценивающий, но не испуганный. Он неожиданно легко принял новость, что Гоуст — вампир. Охренел немного, конечно. Но скорее от восторга, чем от ужаса. Как будто узнал, что его напарник — супергерой из комиксов, а не опасный кровосос. — Держись, hermano, — подмигнул полковник, встретившись с ним взглядом. — Ещё немного, и приедем. Все будет хорошо. Гоуст кивнул. Блэйд фыркнул. — Посмотрите на него, — протянул он с издёвкой. — Какой хороший. Какой послушный, полезный упырь. Не кусается, не убивает, слушает команды. За это кэп покормит его кровью с ложечки, да? Как хорошего пёсика. Сидеть. Лежать. Фас. Молодец, Призрак, вот тебе печенька. Он наклонился ближе, хищно улыбаясь. — Слушай, а ты из пакетов пьёшь… или из людей? В прошлый раз от тебя несло живой кровью. Так сладко. — Он провел языком по губам. — Я бы такую цыпу тоже попробовал. Угостишь, а? Райли дёрнулся, намереваясь выдрать ему глотку, хоть и плохо представлял, где найдет силы на это. Но резкий окрик Прайса остановил его. — Хватит! — рявкнул капитан, оборачиваясь назад. — Прекрати цепляться к моим людям. Сейчас же. Или я высажу тебя на трассе нахер, пойдешь пешком. Блэйд хмыкнул, но откинулся обратно на сиденье. — Как скажешь, капитан, — сказал он. — Я просто беспокоюсь о безопасности команды. Гоуст снова уставился в окно. Так сладко. До базы осталось совсем немного — и Джонни будет там. Только вот — как он встретит его? Всё ещё обижен? И если да, не сотрёт ли ебучий импринтинг эту обиду, как ластик? Не заставит ли его против воли идти к Саймону, улыбаться, прощать — или просить прощения, даже если он все еще злится? Даже если ненавидит… Не хочу. Не хочу, чтобы он приходил ко мне из-за этого дерьма. Хочу, чтобы пришел, потому что сам этого хочет.

***

Джип, наконец, въехал на территорию базы Лос Вакерос и замер на плацу, подняв облако пыли. — Приехали, — бодро сообщил Алехандро. Гоуст сразу же толкнул дверь и вывалился наружу, едва удержавшись на ногах. Держись. Держись, ёбаный калека. Мир слегка плыл — как будто воздух стал вязким, а кровь шумела в висках громче мотора. Первым делом его взгляд, затуманенный болью и голодом, метнулся по периметру, выискивая единственное, что имело значение. И нашёл. Мактавиш стоял чуть впереди остальных, словно уже на низком старте, готовый сорваться и побежать. В тот миг, когда синие глаза встретились с пустыми глазницами черепа, в них вспыхнула целая буря. Сначала — облегчение, потом — ужас, когда Джон понял, что Гоуст ранен. — Сай! — имя сорвалось с его губ не криком, а сдавленным, раздирающим сердце выдохом, хрипом, вырвавшимся из самой глотки. И он уже нёсся вперёд, как ошалевший, не думая, не колеблясь, как будто и не было между ними вчерашней ссоры. Только Саймон. И расстояние, которое нужно немедленно уничтожить. Но он не успел. Потому что в этот самый момент из-за джипа вышел Блэйд. Джон замер на полном ходу, будто врезался в невидимую стеклянную стену. Всё его тело, секунду назад летевшее вперёд, мгновенно окаменело. А в глазах, только что полных паники и отчаянной нежности, вспыхнула зажигательная смесь — и взорвалась слепой, дикой, первобытной яростью. — Ты, — прошипел он. — Ублюдок! И в следующую секунду бросился на вампира. Без оружия, без плана, с одними лишь сжатыми кулаками и безумным желанием разнести этому пидорасу череп. Гоуст едва успел перехватить Джона прямо в прыжке, вцепившись в него сзади стальной хваткой, и едва не получил локтем в челюсть. Прижал к себе, чувствуя, как обычно податливое ему гибкое тело сейчас стало единым напряжённым мускулом, сотрясаемым дрожью бешенства. — Отпусти! — заорал сержант. — Отпусти, Саймон, я убью его! Я убью его, блядь! Мактавиш рвался в его руках, как в долбаном припадке, выгибался неестественной дугой, пытаясь выскользнуть из стальных тисков. Его локти с силой, не свойственной ему в здравом уме, били Гоуста по рёбрам, пятки молотили по голеням. Это была не ярость солдата — это была слепая мощь болезни, одержимости, придавшая ему почти сверхчеловеческую энергию. Саймон едва удерживал его, стиснув зубы, и каждое движение Соупа отдавалось в раненом плече ослепительной, горящей болью, грозя сорвать и без того шаткий контроль. — Дай мне добраться до него! Он тебя ранил! ОН ТЕБЯ РАНИЛ! — Джонни, нет! Успокойся, черт тебя дери! — прохрипел Гоуст, тратя на него последние крохи сил — а их уже и не оставалось, одна выжженная пустота. Блэйд остановился в паре шагов, глядя с холодным любопытством. Его губы тронула торжествующая ухмылка. — Ну и ну, — произнес он достаточно громко, чтобы слышали все, кто был рядом. — Это что, импринтинг? Создал себе питомца, упырь? Как трогательно, прямо сердце сжимается. Выходит, не такой уж ты и особенный, а? Это был не вопрос — утверждение. Обвинение. Приговор. Смотрите все. Смотрите, что этот монстр сделал с человеком. — Заткни свою пасть, — выдохнул Саймон, но сил на злость не было. Вообще сил больше не было. Он уже не мог этого вынести. Презрительный взгляд Блэйда, этот цирк на потеху всей базе, публичное унижение и доказательство его, Гоуста, чудовищной природы. Он развернулся, не отпуская обезумевшего Мактавиша, и потащил его к зданию штаба. Толкнул плечом первую же попавшуюся дверь — к счастью, она оказалась открыта — втолкнул Джона внутрь и ввалился следом, с грохотом захлопнув ее за спиной, отсекая их двоих от всего мира. Соуп тут же рванулся обратно, но Саймон встал поперёк прохода, как непробиваемая, несокрушимая скала, и преградил путь. Сжал челюсти, напрягся — будто не одного взбесившегося сержанта удерживал, а целый ураган, готовый снести всё к чёртовой матери. — Джонни, стой. Послушай меня. — Он напал на тебя, Сай! Я ему кишки выпущу! Гоуст схватил его за плечи, встряхнул легонько — достаточно, чтобы шотландская буря чуть сбавила обороты. — Блэйд с нами, Джонни, — сказал он жестко. — Прайс с ним договорился. Эта новость полностью сбила его порыв, и Мактавиш застыл, как вкопанный, синие глаза округлились от непонимания. — Че? — выдавил он, и голос дрогнул, искренне протестуя против услышанного абсурда. — Он помогает нам выйти на главу картеля. Джон моргнул растерянно, пытаясь сложить два несовместимых факта. — Но он же… чуть не убил тебя… — В курсе. Но сейчас он на нашей стороне. Тебе нужно успокоиться. Соуп с силой провёл ладонями по лицу, шумно выдохнул. Когда снова поднял глаза — в них появилась твердая, хоть и болезненная, ясность. — Прости. Черт, прости меня, элти. Я… я опять веду себя как конченый псих, — горько усмехнулся он. — Ты был прав — это ебучий импринтинг. Я не могу контролировать себя рядом с тобой. — Знаю, — мягко сказал Саймон. — Всё в порядке, Джонни. Ты ни в чем не виноват. Соуп втянул воздух с тихим всхлипом — коротко, по-детски беспомощно. Он стоял весь такой потерянный перед Гоустом, сжавшийся, с опущенной головой и повисшими под невыносимой тяжестью плечами, будто мир только что рухнул и придавил его за компанию — и сердце Саймона просто разорвалось в груди на две окровавленные половины. Он сделал шаг вперед, разводя руки в стороны. — Иди ко мне. Соуп снова всхлипнул — на этот раз с облегчением — и в следующее мгновение уже влетел в его объятия. Обхватил, прижался, уткнулся лицом в грудь — в самый центр своей вселенной по имени Саймон Райли. Гоуст осторожно отвел раненую руку, пересилив спазм в плече, притянул его к себе другой рукой, впился пальцами в спину, прижимая к своему больному, разбитому телу, жаждая этого контакта, этого подтверждения, что его Джонни здесь, рядом с ним. — Когда я увидел… этого урода… я… я подумал, что он… тебя… Саймон усмехнулся. — И твой гениальный план заключался в том, чтобы броситься на самого опасного вампира, которого мы встречали, с голыми кулаками? Блестяще, сержант. И что ты собирался делать? Заболтать его до смерти своими шутками? Джон фыркнул, улыбнулся в его куртку. — Не знаю, — буркнул он. — Мог бы рассказать, какая у нас в Глазго погода. Час солнце, два дождь, потом опять солнце — он бы сдался от тоски за пару минут. — Ты идиот, Джонни. — Твой идиот, — беззвучно выдохнул Соуп в ответ. Повисла тишина в которой они стояли, застывшие в немом согласии, в невозможности отпустить друг друга. Пытались прижаться как можно сильнее, слиться в одно целое, чтобы больше никогда не расставаться. Это объятие было одновременно и эликсиром жизни, и смертельным ядом, отравляющим их обоих, но сейчас они пили его жадно, не в силах оторваться. — Ладно, хватит соплей, — Мактавиш наконец отстранился и выдал свою коронную, дурацкую, обезоруживающую улыбку, которая всегда все исправляла. — Это же фигня, этот импринтинг, пройдёт. Крови-то была капля, да? Ничего страшного. Саймон медленно, с невероятной тяжестью, покачал головой. — Я не знаю, Джонни. Все неправильно, слишком сильно. Пока это не кончится, мне нужно держаться подальше от тебя. Чтобы не сделать хуже. Он не хотел этого. Не хотел отдаляться от Мактавиша. Он любил его — неистово, безумно — и даже несколько часов вдали были мучением. Он боялся отпускать его от себя, боялся, что с ним что-то случится без его защиты. Но и быть рядом — значило подпитывать этот кошмар, подливать масло в огонь его одержимости. Соуп отшатнулся, резко вскинул голову, глядя на него широко распахнутыми глазами, полными отчаянной паники. — Что? Нет. Нет-нет-нет, Саймон, ты не можешь… Это же бред! Мы можем просто… быть осторожнее! Я буду вести себя прилично, клянусь! — Джонни… — НЕТ! — Соуп схватил его за куртку, вцепился пальцами. — Не уходи. Пожалуйста. Я не могу без тебя. — Джонни, послушай… — НЕТ! Я НЕ ХОЧУ! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ! Голос сорвался на крик, глаза наполнились слезами. Руки Джона лихорадочно шарили по телу Саймона хватая, сжимая, пытаясь удержать, искали точку, за которую можно зацепиться, чтобы не утонуть — и наконец он впился в рану на плече. Гоуст поморщился, резко втянул воздух. Соуп тут же отпрянул, побледнев, глаза расширились — и в них снова возник этот болезненный туман. — Господи… тебе больно. Ты же ранен! — Ничего страшного. Но Джон уже заворачивал рукав в отчаянной решимости, не слыша его. — Возьми! Выпей мою кровь! Вылечись! Он протянул руку — и замер, увидев на смуглой коже свежий, воспаленный шрам. Немое свидетельство его вчерашнего безумия. Точка, в которой все пошло не так. — Я попью из пакета, Джонни… — с трудом выдавил Гоуст. Рука Мактавиша медленно опустилась. Всё напряжение разом ушло из его тела, сменившись горьким пониманием. — Конечно, — тихо сказал он. — Из пакета. Да. Повисло тяжелое молчание. Джон как будто сломался прямо перед ним. Взгляд стал пустым и потерянным, в глазах застыло недоумение, непонимание, губы дрожали. Он не мог поверить в то, что происходит, а Саймон просто не мог оставить его таким. Он шагнул вперед, поднял подбородок Джона двумя пальцами. Посмотрел в любимые глаза, полные слез. — Это ненадолго. Ясно? — сказал он твердо. — Дадим этой дряни выветриться. А потом… всё будет как раньше. — Временная изоляция, ага, — Мактавиш попытался улыбнуться, получилось криво и до слез жалко. Но это все равно был лучший результат за последние минуты. — Только… не пропадай совсем, ладно? Саймон прижался губами к его лбу прямо через балаклаву, обнял в последний, прощальный раз, чувствуя, как тот весь сжимается в его объятиях. — Я рядом, — пообещал он хрипло. — Я всегда буду рядом. Потом отпустил и вышел, оставив за дверью часть своей души. И сразу нарвался на Прайса. Капитан стоял, скрестив руки, и его поза не сулила ничего хорошего. Бородатое лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала буря. — Райли. За мной, — скомандовал он, не оставляя пространства для дискуссий. Они молча прошли в кабинет, который Алехандро любезно предоставил в их распоряжение. Дверь закрылась, и тишина мгновенно стала давящей. Кэп застыл посреди комнаты на несколько секунд, собираясь с мыслями. Когда он повернулся, на его лице была не просто злость — это было холодное, обжигающее разочарование. — Импринтинг, Саймон? — этим голосом вполне можно было охлаждать виски. — Хочешь объяснить, какого чёрта я об этом узнаю от долбаного Потрошителя, а не от тебя? Гоуст застыл по стойке смирно, будто его прибили к полу. — Как это произошло? Тишина тянулась, пока он не ответил: — Это… случайность, сэр. Я был неосторожен. Капля моей крови попала Мактавишу в рот. Он не стал уточнять, при каких обстоятельствах. Не стал говорить о быстрых, жадных поцелуях в тесной кабинке, о своей слабости, о том, как позволил себе забыть, кто он есть. Это уже не имело значения. Факт оставался фактом. — И ты не счёл нужным сообщить мне об этом? Почему, Саймон, почему я узнаю об этом от какого-то постороннего ублюдка, а не от тебя? Почему я должен был увидеть это… это цирковое представление на плацу? Прайс беспомощно провёл рукой по лицу, смахивая невидимую усталость. — Я надеялся, что это пройдёт само, — с трудом выдавил Гоуст. Это была правда. Последняя, жалкая крупица надежды, которая теперь рассыпалась в прах. — Эффект должен был быть слабым. Минимальным. — Слабый эффект? — фыркнул Прайс — Сержант только что голыми руками пытался завалить профессионального убийцу-вампира! Это ты называешь «минимальным», лейтенант? — Нет, сэр. Он помолчал секунду под тяжелым взглядом Прайса и добавил: — Я прошу не ставить нас с сержантом в пару. Временно. Прайс ударил кулаком по столу, отчего задребезжали стаканы. — Ты просишь?! Твою мать, Саймон! Моя лучшая двойка развалилась нахрен из-за… из-за капли крови?! Кэп тяжело дышал, пытаясь взять себя в руки. Потом посмотрел на Гоуста с новым, пристальным вниманием. — Как, лейтенант? Как одна капля могла вызвать такой… такой ебучий контроль? Объясни мне, потому что я не понимаю! Гоуст молчал. Он и сам не понимал. — Я не знаю, сэр, — процедил наконец. — Вероятно, со мной что-то не так. Прайс смотрел на него несколько долгих секунд. Гнев медленно уступал место тяжёлому, гнетущему осознанию. Он видел — Саймон и сам сломлен. Доводить его дальше не было смысла. Капитан с силой выдохнул, и его плечи слегка опустились. — Ладно, — выдохнул он. — Чёрт с тобой. Будем ждать, пока это… пройдет. Он повернулся и достал из мини-холодильника в углу пакет с донорской кровью. Бросил Гоусту, даже не спрашивая. В последнее время лейтенант подводил слишком часто. — Саймон… если произойдет ещё что-то подобное — я хочу знать об этом первым. Не от Блэйда. Не из криков твоего сержанта. От тебя. Ты понял? Гоуст коротко кивнул, сжимая в руке холодный пакет, развернулся и вышел, оставив Прайса одного в тишине кабинета, в компании с грузом новой, неприятной правды и ощущением, что команда, как и сам лейтенант, начала трещать по швам.