Связанные кровью: Два вампира

[Соуп] Два дня спустя Ночь опустилась на базу Лос Вакерос, принося с собой долгожданное облегчение от иссушающего мексиканского зноя. Солнце, наконец, сгорело за зубчатым горизонтом, и над выжженной за день землёй повисла благословенная, почти осязаемая прохлада. Было тихо, если не считать редких обдолбанных цикад, которые, очевидно, тоже страдали бессонницей и никак не могли угомониться. Сержант Мактавиш сидел на скамеечке около штаба и курил. Он вообще курил крайне редко — в основном в барах, на пьяной волне, или за компанию, когда особенно хотелось почесать языком. Всегда с кем-то, потому что для болтуна и балагура вроде него сигарета была социальным ритуалом, жестом, поводом подойти и брякнуть: «Ёлы-палы, братан, прикуришь?» — словно такому трепуну, как он, вообще нужен был повод. Сейчас он курил один, потому что просто нужно было занять руки, перехватить мысли, ощутить во рту что-то реальное, грубое и горькое — едкий дым, обжигающий горло, противный привкус сгоревшего табака на языке. Любую физическую гадость, которая могла бы отвлечь от гадости внутренней. Не сказать, чтобы это помогало. Вообще нихрена не помогало. Джон затянулся и с силой вытолкнул дым изо рта. Проследил, как серый клубок лениво ползет вверх и тает в бархатно-синей гуще ночи. Небо над Лас Альмас нависало низко-пренизко, прямо-таки придавливало к земле, и до звезд, казалось, можно было дотянуться, если встать на цыпочки. Саймон любит смотреть на звезды. Пару раз они выбирались ночью на крышу штаба. Сначала, конечно, ебались, как кролики, прижимаясь друг к другу в темноте — жадно, яростно и совершенно не романтично, как будто мир мог кончиться в любую секунду, и нужно было успеть взять своё. Зато потом просто лежали пластом, разгоряченные, липкие и до одури довольные, и пялились в это бесконечное, холодное небо. Соуп тыкал вверх пальцем и вёл для лейтенанта свой собственный, одобренный лично им, сержантом Мактавишем, курс альтернативной астрономии. — Смотри, — он ткнул в яркую, нагло подмигивающую рыжеватую звезду. — Это Барни. Красноносый дебошир и позор всего района. — Барни, — покорно повторил Саймон, уставившись на созвездие Ориона. — Ага. Видишь эту красную — Бетель-блядь-гейзе, прости господи? Это его нос! Пропитой, красно-фиолетовый шар, весь в сосудистых звездочках и светится как елочная игрушка. Он перевел палец на три яркие звезды пояса. — Он так надрался, что не смог ремень застегнуть после сортира, и теперь у него штаны сползают. Саймон тихо фыркнул, и Соуп тут же перекатился на бок, подпирая голову рукой — нельзя было упускать такой момент. Увидеть, как этот ледяной ублюдок улыбается, было редчайшим шансом, сравнимым разве что с выигрышем в лотерею или встречей с Лох-Несским чудовищем. Его собственные глаза загорелись озорными огоньками. — А прямо перед ним, — продолжил он, указывая на Тельца, — стоит корова. Но Барни-то пьян в стельку, ему кажется, что это его кореш Стив. И он ему машет и орет: «Стииив, братан, иди сюда, бахнем еще по одной, я угощаю!» Мактавиш помахал рукой в ночном воздухе, изображая пьяное приветствие Барни, замолчал и уставился на Гоуста, жадно выжидая. Сначала послышалось что-то вроде сдавленного кхека. Потом — короткий выдох, будто он пытался сдержаться. А потом угрюмый лейтенант Райли рассмеялся. По-настоящему. Тихим, грудным смехом, который, казалось, вырывался наружу против его воли. — Красноносый дебошир Барни, — повторил он, будто пробуя эту дурацкую фразу на вкус и находя ее… забавной. — Ага, — довольно отозвался Джонни, ухмыляясь во тьму. — Теперь ты обречен. Никогда уже не сможешь смотреть на Ориона без этого благородного образа. Он снова лег на спину, глядя в небо, где Барни, красноносый и беспечный, махал бутылкой перед носом у недовольного Стива-быка. Гоуст молчал. А потом вдруг сказал тихо, ни с того, ни с сего. — Когда я был ребенком, думал, что небо — это потолок, а звезды — дырочки в нем. Как будто сверху кто-то живет. По ночам они зажигают свет и через эти дырочки подглядывают за нами. Мактавиш едва не подпрыгнул на месте, повернулся, глядя на него с восторженным изумлением. Охренеть можно! Саймон открывался медленно, неохотно, словно ракушка, которую приходилось поддевать ножом. Почти ничего о себе не рассказывал, хотя Джон готов был слушать часами, жаждая каждой крохи, каждого ничтожного пустяка — да что за бред, любой пустяк, касавшийся Гоуста, был бесценен. И каждый такой момент он собирал, как сокровище, заботливо складывая в шкатулку своей памяти. Оказывается, страшный лейтенант Райли был ребенком, кто бы мог подумать, да? Оказывается, он не родился сразу двухметровым бронированным шкафом со стволом в руках. Оказывается, он смотрел на звезды и даже представлял что-то глупое, наивное и удивительное. Этого Соуп про него не знал — и от этого открытия у него ёкнуло сердце в щемящей нежности. — Элти, — выдохнул он, и в голове родилась новая дурацкая идея. — А ты когда-нибудь загадывал желание на падающую звезду? Саймон помолчал — наверное, копался в пыльных углах своей памяти. — Нет, — выдохнул он наконец. — Никогда. Мактавиш озорно ухмыльнулся, чувствуя, как нарастает его азарт. — Тогда пообещай мне кое-что, элти. Он был на все сто уверен, что этот финт не прокатит. Не может этот параноидальный мрачный мужик, не способный даже чай попить, пока не убедится, что под столом не сидит вражеская засада, согласиться на что-то вслепую — на что-то неизвестное, ненадежное, неконтролируемое — особенно на какую-нибудь хрень, которая всенепременно вырвется изо рта Джона Мактавиша, известного придурка. — Что угодно, Джонни. От этих двух слов у него внутри всё перевернулось и упало. Он чуть не разрыдался прямо там, при элти — глупо и некрасиво, с искривленными губами и завываниями, рвущимися из самого сердца. Чего ему стоило сдержаться — описать невозможно. — Когда в следующий раз увидишь падающую звезду, — сказал он нарочито бодро, пытаясь скрыть, что голос предательски дрожит, — ты должен загадать желание. Обязательно. Договорились? Саймон улыбнулся — совсем капельку, одним уголком своего прекрасного рта, изогнув губы в самую идеальную линию. — Хорошо, Джонни. Мактавиш моргнул, возвращаясь в реальность. Сигарета в его пальцах почти догорела, пепел нарос длинным, шатким столбиком. Он смахнул его и затянулся снова, глядя в мексиканское небо. Оно было другим — не как дома, в Британии, но Орион здесь тоже был — стоял со своим дурацким щитом, держа вечную оборону против гигантского Тельца. Интересно, загадал ли Гоуст желание, как обещал? И если да — какое, черт возьми? Сам Джон вот уже два дня настойчиво, как назойливый попрошайка, требовал у Вселенной одного-единственного, самого простого и самого невозможного — своего лейтенанта. Своего упыря. Своего Саймона. Простое, казалось бы, желание, а нихера не сбывалось. Прайс теперь держал их врозь, как двух бойцовых псов, которые готовы сожрать друг друга при первой возможности. Вот только псы из них вышли бракованные — сожрали бы, может, всех остальных, а друг друга скорее трахнули бы до потери сознания. Капитан отрядил его на основную задачу отряда — взрыв лаборатории картеля Лас Альмас. Правда, основной она называлась только на бумаге — потому что с момента появления ублюдочного Блэйда их главной, первостепенной, ключевой задачей стал захват Эль Син Номбре. И именно туда были брошены все силы группы — кроме, блядь, одного Мактавиша. «Ты — мой лучший подрывник, сержант», — сказал кэп. «Я доверяю тебе, сержант», — сказал кэп. «У тебя будет полная свобода действий, сержант», — сказал кэп. Свобода, ага. Свобода не видеть Райли. Не слышать его хриплого голоса. Не прикасаться. Не целовать. Не трахать. А Джону хотелось именно этого — войти в жаркое и жадное до него нутро лейтенанта, довести его до блаженных стонов — хотелось до судорог, до пожара в штанах, до тупого животного желания, от которого невозможно спрятаться. Он так соскучился по нему, невыносимо соскучился… Но теперь вся сто сорок первая занималась подготовкой к штурму крепости ебаного наркобарона — и Соупа просто трясло от злости, что он не в деле. Не с ними. Не с ним. И хоть вдали от Саймона он действительно соображал получше, это не очень помогало. Потому что теперь весь пиздец ситуации становился кристально, до тошноты очевидным. Гребаный импринтинг. По какой-то ебучей, никому непонятной и совершенно необъяснимой причине, Мактавишу напрочь сорвало крышу из-за пары капель крови Гоуста — и теперь он совсем не мог контролировать себя рядом с ним. Рядом с человеком, которого любил, кажется, больше жизни. И вот теперь приходилось держаться от него на расстоянии. Вдобавок ко всему остальному — как будто, блядь, мало было — Джон, похоже, умудрился перегреться на палящем мексиканском солнышке. Чувствовал себя неважно, тело жарило, и башка раскалывалась, будто за глазницы кто-то закатил чугунный шар и время от времени катал его там туда-сюда, методично долбя по мозгам. Пожалуй, после возвращения стоит снова показаться врачу и выклянчить еще одну спасительную капельницу — универсальное средство от всего, от импринтинга до солнечного удара. Но сейчас таблетки делали свое дело — притупляли страдания до приемлемого уровня, а наблюдение отвлекало — и от жары, и от боли, и от липкого беспокойства о Саймоне. Два дня Соуп провёл в засаде, наблюдая за объектом, на который указал Блэйд. Лаборатория находилась прямо в небольшом поселении — деревушке недалеко от Лас Альмас — и пряталась под землёй, как стыдливый крот. Это давало надежду, что гражданские при взрыве не пострадают. Впрочем, были ли тут гражданские — вопрос философский. С вероятностью процентов в сто каждый местный так или иначе работал на картель — держал ли он в руках ствол или просто таскал мешки с химикатами — разница была чисто техническая, вопрос должностной инструкции. Компанию Джону составлял Руди — тоже неудачник по жеребьёвке, отстранённый от настоящей движухи. Вот и приходилось жариться здесь, разглядывая в бинокль гоняющих мяч пыльных детишек и изредка машины, приезжающие налегке, а уезжающие нагруженные коробками. Они лежали уже несколько часов — и за все это время Парра ни разу не попытался завести разговор первым, задать вопрос, пошутить. Соупу приходилось отдуваться одному — с чем он, разумеется, прекрасно справлялся. Кого же ему это напоминало? Впрочем, в отличие от столь же интровертного Гоуста, Родольфо был вполне доброжелательным и дружелюбным — просто тихим, спокойным, без всей вот этой бравады, которой от Алехандро разило за километр. Надежный, как бетон. Смотришь на него — и сразу понимаешь, что у парня внутри стальной каркас, но снаружи — какое-то редкое для военных тепло. — Вы давно знакомы с полковником? — спросил Соуп, отрываясь от окуляров. — Очень, — ответил Руди с мягкой улыбкой. — Мы росли вместе. Играли в одной футбольной команде. — Дай угадаю, Алехандро был форвардом? — И капитаном, — кивнул Парра не без гордости. — Значит, командует с пеленок, — заключил Мактавиш. — Всегда, — усмехнулся Руди. — Не потому что ему это нравится. Просто… он всегда берет на себя ответственность. За все. Для него это важно. — И как ты с этим живёшь, amigo? Ну… в обычной жизни, я имею в виду. Тебя это не бесит? Руди ответил не сразу, как будто впервые задумался об этом. — Нет. — он чуть пожал плечами. — Как-то так выходит, что его приказы всегда совпадают с тем, что я сам собирался сделать. Так что какая разница, кто первый сказал. Соуп покачал головой. Эти двое, блядь, подходили друг другу как ключ к замку. Их динамика даже немного напоминала ту, что была у него с Гоустом, — только здоровее. Але — гром, Руди — громоотвод. Але — голодный кот, Руди — миска сметаны, на которую он глядит с обожанием. Это звучало как идеальные отношения, может быть, он даже немного завидовал. Но Джон все же смотрел на вещи адекватно — более-менее — парни вместе уже сто лет, было времечко притереться и устаканиться. У него же с Гоустом ещё медовый месяц не кончился, самое пекло, когда все горит и плавится — было бы жестоко требовать от них такой же гладкой, отполированной гармонии. — Лейтенант разве не такой же? — вдруг спросил Родольфо. Соуп задумался. У него было не так уж много возможностей взаимодействовать с Райли вне службы — только их украденные неуставные минутки, да жаркие ночи вместе. Саймон никогда не командовал. Наоборот, для него свободная воля Джона была чем-то вроде фетиша, религии, блядской священной коровы. Он не позволял себе давить ее — начиная от выбора фильма, который они будут смотреть вечером, и заканчивая позой, в которой они будут трахаться. Он ставил границы, которые не смел перейти сам, но внутри них именно Мактавиш был ведущим. Да, Саймон поверил, что Соуп выбрал его сам, без всякого принуждения, но нуждался в постоянном подтверждении этого, в доказательствах. И именно поэтому так боялся этого ебучего импринтинга — мысль, что Джон может подчиняться ему не по своей воле, буквально выворачивала его наизнанку. Это бесило. Это раздражало. Но это было понятно. Это было важно — для Саймона, как для Алехандро было важно нести ответственность. И Соуп не мог злиться на это по-настоящему. — Нет, — наконец ответил он, усмехаясь. — Элти не такой. Он скорее… даёт мне делать, что хочу. Пока я не перехожу черту. — А ты часто переходишь? — с лёгкой усмешкой спросил Руди. — Постоянно, — фыркнул Джон. — Но он меня терпит. Пока что. Он с силой потёр лицо ладонями и снова прильнул к биноклю, пытаясь сосредоточиться на наблюдении, стереть навязчивый образ Саймона, который был сейчас хер знает где, готовясь к своему, куда более опасному штурму. Без него. Обе операции были запланированы на завтра. Они должны были пройти параллельно — взрыв и штурм — чтобы не спугнуть Эль Син Номбре, а значит, Соуп ни черта не будет знать, как там Гоуст и парни. Не будет слышать его голос в рации, не сможет прикрыть ему спину. Сегодня, вернувшись на базу, он видел Райли — мельком. Но даже этого смешного мельком хватило, чтобы начался пиздец. Он застыл посреди коридора, забыв, куда шел. Сердце заколотилось с такой силой, что он услышал его стук в ушах. Дыхание перехватило. Мысли испарились, заместившись одной-единственной, навязчивой, как долбёж отбойного молотка: Саймон. Саймон. Саймон. Подойти. Коснуться. Вдохнуть его запах. Быть рядом. Принадлежать. Он бросился к лейтенанту, но тот уже скрылся в кабинете — дверь за ним захлопнулась, и ее стук привел Соупа в чувство. Вернул в реальность. Позволил увидеть всю свою неадекватность — вот он, красавчик Мактавиш, полный долбоёб. Да, он был влюблён в Гоуста — изо всех сил, как тупой мальчишка. Но всё это было немного слишком даже для самой неистовой влюблённости. Похоже, Мактавиш окончательно и бесповоротно сходил с ума. Это пугало. Но совсем чуть-чуть, если честно. Потому что с ума по Гоусту он сходил и раньше — просто градус немного подскочил, и всё. Соуп вполне мог бы с этим жить — да и, черт подери, жил бы с удовольствием. Мог бы смириться. Обнять своё безумие и принять его как новую норму. Проблема была не в нем. Саймон так не сможет, не позволит, будет держаться от него на расстоянии вечно, изводя себя чувством вины, пока не сведет их обоих с ума. Да и Прайс не станет смотреть на это сквозь пальцы, примет меры — когда твой солдат больше думает о своем лейтенанте, чем о деле, ничем хорошим это не закончится. Его отстранят, переведут в другой отряд — и Джон останется один. Кто-то грузно опустился на скамейку рядом с ним. Джон мысленно чертыхнулся — так ушел в свои депрессивные дебри, что проебал вспышку, не услышал шагов, позволил застать себя врасплох — непозволительная роскошь для элитного спецназовца. — Йоу, Мактавиш. Ройс достал замусоленную пачку, тряхнул её, ловко поймал сигарету зубами и закурил, выпустив струйку дыма в прохладный воздух. — Привет, — буркнул Джон и сам потянулся за следующей, хотя от предыдущей уже тошнило. Они курили молча несколько минут. Потом Ройс прищурился, окинул Соупа оценивающим взглядом. — Ты выглядишь дерьмово, приятель. Соуп пожал плечами, делая вид, что ему всё похуй. — Перегрелся, наверное. Погода тут адская, хуле. Ройс невесело усмехнулся. — Ну да. Как ты? — спросил он прямо. — В смысле… импринтинг? Джон стиснул зубы, затянулся. Говорить об этом не хотелось, тем более с Ройсом, любителем отпускать язвительные комментарии. Но и молчать, по правде говоря, уже было невыносимо. — Да, — коротко выдохнул он. — Херово, если честно. Ройс неожиданно хмыкнул. — Понимаю. Они снова замолчали. Джон смотрел на звёзды, пытаясь не думать о Саймоне, — но Красноносый Барни все портил, радостно махая ему рукой. — Знаешь, — Ройс выдохнул дым колечком и откинулся на спинку скамейки. — Я сегодня весь день провалялся в засаде с твоим новым лучшим другом Блэйдом. Наблюдали за подъездами к особняку Син Номбре. Джон посмотрел на него, приподняв бровь. — И как? — Пиздец, — Ройс коротко рассмеялся. — Он ненавидит всех вампиров и упырей без разбора. Просто… тупо ненавидит, по умолчанию. Даже тех, кто не выбирал это. — Да, я слышал. Тупой уебок. Ройс покачал головой. — Я его раскачал на разговор. У него, конечно, пиздецовая история. Его беременную мать укусил вампир. Он обратился прямо в утробе — потому и стал таким ебейшим крепышом. Его, значит, вырезали, и он много лет думал, что мать умерла. Джон нахмурился. — А она? — А она, оказывается, выжила и стала вампиром. Жила с вампирами. А потом, — Ройс сделал драматическую паузу, — она же и попыталась его прикончить, да заодно и его лучшего друга прирезала. — Ебать, — выдохнул Джон. — Ага. Так что теперь он свято верит, что все вампиры, даже те, которых обратили насильно, становятся чудовищами. Что это, типа, неизбежно. Ройс затушил сигарету, посмотрел на Мактавиша. — Но я теперь вижу, насколько это кривая логика. Джон замер, глядя на него. — Что? — Я гляжу на этого ублюдка, — Ройс ткнул окурком в сторону штаба, где, вероятно, был Блэйд, — и на нашего ублюдка… и вижу разницу. Один ищет оправдание, чтобы резать всех подряд. А второй… — он замялся, подбирая слова. — Второй просто пытается выжить и не сломаться… Ройс тяжело вздохнул. — Я вижу, как Райли старается, Соуп. Как он мучается без тебя. Под этим ебучим черепом, конечно, нихера не разберешь, но… его конкретно мажет, это видно. Никогда, блядь, не думал, что буду жалеть этого стремного мудака. Внутри у Джона сжалось что-то тёплое и болезненное одновременно. — Блэйд всё время цепляется к нему, — продолжил Ройс. — Нарочно провоцирует, как будто пытается вывести на ярость. Доказать, что он чудовище. — Сучий ублюдок, — прошипел Мактавиш, сжимая кулаки. — Не парься. Райли не ведется. Кажется, он действительно больше человек, чем упырь. Джон удивленно посмотрел на него. — Серьёзно? — Серьёзно, — Ройс усмехнулся. — Я всё ещё не фанат упырей. Но Райли… он другой. Типа… нормальный. Джон выдохнул, откинулся на спинку скамейки. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что, — Ройс встал, хлопнул его по плечу. — Держись, Соуп. Всё будет заебись. Он ушёл, оставив Мактавиша одного. Джон сидел ещё несколько минут, глядя на звёзды — маленькие дырочки в бархатно-синем потолке неба, через которые кто-то там, наверху, подглядывал за ним. Надеюсь, вам там нравится шоу, ублюдки, — мысленно усмехнулся он. Потом встал и пошёл в медпункт.

***

Соуп постучал. С той стороны тонкой двери послышался шум — как если бы кто-то в панике нащупал в темноте спасительную балаклаву, стремительно натянул ее и поднялся с кровати. Но дверь не открылась. Соуп постучал еще раз. Кто-то там замер, застыл посреди крошечной комнатушки, затаил дыхание, не зная, что ему делать. Джон почему-то думал, что этот кто-то отчаянно хочет открыть, но боится. Соуп постучал третий раз. Долго ничего. Потом кто-то тяжело вздохнул и сделал шаг вперед. Положил руку на ручку двери, помедлил мгновение — и открыл. — Джонни, нет… — выдохнул Гоуст сквозь маску. — Я не останусь, — быстро сказал Мактавиш и всунул ему в руки то, что принес с собой. — Просто… возьми это. Гоуст посмотрел — и замер. — Джонни… — Пожалуйста, — Мактавиш отступил на шаг, не давая себе возможности передумать, зайти внутрь, остаться. — Просто возьми. И вернись завтра. Живым. Он развернулся и бросился прочь, не оглядываясь.

***

[Гоуст] Гоуст стоял у джипа в полной боевой экипировке. Стоял уже минут сорок, жарился под утренним солнышком, потому что нахера-то приперся самым первым, задолго до остальных. Но ему было насрать. Впереди их ждал штурм крепости, укрепленной как ебаный Форт Нокс. Но ему было насрать. Он не спал этой ночью — глаза не сомкнул, ни на гребаную секундочку. Но ему. Было. Насрать. Он чувствовал себя о-ху-и-тель-но. Невъебенно круто. Десять ебучих Блэйдов из десяти. Каждая чертова клеточка его тела гудела, пела, звеня от переполнявшей её мощи. Он готов был в одиночку идти за сраным Эль Син Номбре — и ни малейшего сомнения не было, что он справится. Потому что Джонни принес ему вчера свою кровь. Две пробирки. Две, блядский боже, пробирки! Он выпил ее — конечно, выпил, как он мог не? И этого было мало. Катастрофически мало. Он так изголодался по самому Джонни, по его божественной крови, по его сути, что с жадностью сунул язык в узкое горлышко, пытаясь дотянуться до дна, до каждой молекулы, что прилипла к стенкам. Язык скользил по гладкому пластику, но не доставал даже до половины. Бесполезно. Рыча от нетерпения, он попытался протолкнуть внутрь мизинец, но палец не влезал в это ебучее отверстие. Пластик впивался в кожу, не пуская его внутрь. Ярость, подпитанная наркотическим кайфом, закипела в нем. Это было его. Каждая капля принадлежала ему по праву, и он не оставит здесь ничего. С едва сдерживаемым ревом он сжал пробирку в кулаке. Хрупкий пластик с треском поддался, лопнул, впившись острыми краями в ладонь. Он не почувствовал боли. Из разломанной оболочки на его руку вылились остатки крови, смешиваясь с каплями его собственной, выступившими из порезов. Не теряя ни секунды, он принялся лизать свою ладонь, впитывая в себя вкус металла, соли и Джонни. Потом схватил осколки и принялся вылизывать их один за другим, словно помешанный, с тщательностью голодного зверя, проводя языком по каждому шероховатому краю, каждому изгибу, пока пластик не стал абсолютно чистым, стерильным. Он стоял, тяжело дыша, с окровавленной рукой, с языком, порезанным об острые края. Вкус крови — их общей крови — заполнил его целиком, сладкий, знакомый огонь потек по венам. Воздух плыл, звенел, был идеален. Его вштырило. Вынесло нахрен, вывернуло наизнанку, размазало от двойной дозы тоненьким слоем по мразотному миру, который вдруг почему-то стал таким светлым и радостным, что блевать захотелось. Он нашел себя стоящим перед дверью Джонни, трясущимся от этого животного кайфа, рука сама тянулась к ручке — все его существо требовало пойти дальше, жаждало подтвердить эту связь, это обладание. Но в угашенном сознании билась одна-единственная спасительная мысль: «Сделаешь хуже. Ему. У него завтра операция. Ему нужна ясная голова». Им обоим нужна была ясная голова — и стиснув зубы, он заставил себя вернуться в свою комнату, схватил осколки пустых пробирок, проводя по ним языком в тщетной надежде найти еще крупицу того ощущения, и провел остаток ночи сидя на полу, сжимая острые кусочки в ладонях, думая только о нем. — Пахнешь своим сержантом, упырь. Снова этот мерзкий голос, который с какого-то хера решил, что лучше него знает, кто он такой. — Удобно, да? И еда, и игрушка в одном флаконе. Гоуст знал, кто он такой. Знал, почему. И знал, чего он стоит, — знал благодаря Джонни. Он медленно повернулся. Сила, бьющая через край, требовала выхода — и он не был уверен, что стоит сдерживаться. — Завидуешь? — спросил он с усмешкой. Блэйд фыркнул. — Тебе? Тому, кто пьет из собственного подчиненного? Тьфу. Ты паразит, Райли. — Возможно. Но несмотря на это кто-то готов отдавать мне кровь добровольно. Кто-то видит во мне, упыре, человека. Гоуст шагнул ближе, почти мечтая спровоцировать, страстно желая врезаться костяшками в жесткую плоть. — А ты, Потрошитель? — он прищурился. — В тебе осталось хоть что-то человеческое? Или одна гниль да ненависть. Глаза Блэйда сверкнули, а челюсти сжались. Еще немного и первый разъяренный удар дал бы Саймону повод — но вмешалась сучная судьба в лице Прайса. — Кончили, оба, — рявкнул капитан. — По машинам. Проводив друг друга взглядами, обещающими скорую и жестокую развязку, они разошлись. Гоуст сел сзади, закинул автомат на колени и закрыл глаза. По его венам текло шотландское солнце, даруя такую ясность и силу, что не было никаких сомнений — Я вернусь живым, Джонни. Главное, чтобы вернулся ты.