Связанные кровью: Два вампира

[Гоуст] Джонни дышал. Джонни смотрел на него. Джонни улыбался. Джонни умирал. Мактавиш пришел в себя в ту же секунду, как оказался на руках у Гоуста. Открыл свои невозможные яркие глаза и сразу же уцепился ими за маску. — Элти, — прошептал он со слабой улыбкой. — Ты вернулся. Разве я мог не вернуться к тебе… Саймон внес его в медпункт, напугав двоих медиков, — из-за чертового спектакля на плацу все вакеросы уже знали, что он упырь, и знание это не способствовало здоровой коммуникации. Люди, привыкшие видеть пятнистых тварей только в прицеле, косились, опасались, старались незаметно обойти стороной. Но этим двум деваться было некуда — клятва Гиппократа сама себя не выполнит. Мактавиша осмотрели, взяли анализы, проверили все, что смогли — и все это под нервирующим неусыпным взглядом Саймона из угла палаты. Он стоял неподвижно, как статуя, но внутри бушевал ураган. Каждое движение врачей, каждое их слово, каждый взгляд, брошенный на Джонни, — всё это он впитывал, анализировал, пытался понять. Что с ним? Результаты были катастрофическими. Все показатели летели к чертям. Соуп дышал с трудом, рвано, прерывисто, лёгкие работали едва-едва, словно забыли, нахрена это нужно. Температура падала — его кожа была холодной на ощупь. Давление, насыщение крови кислородом — все, сука, критически низкое. Врачи сказали, что он не должен быть в сознании. Но он был. Смотрел, улыбался. И говорил — только о том, как любит его. — Люблю тебя, Сай, — шептал Джонни, не отрывая от него затуманенного взгляда. — Так сильно. Ты знаешь? Он повторял это снова и снова, словно боялся, что, если замолчит, перестанет существовать. И эти слова, которые обычно заставляли сердце Гоуста сжиматься от счастья, сейчас причиняли физическую боль, разрывали на куски. — Знаю, — отвечал он, поглаживая Соупа по волосам. — Я тоже люблю тебя. — Не уходи. Пожалуйста, не уходи. — Не уйду. Буду с тобой. Обещаю. Джонни снова счастливо улыбнулся, прикрывая глаза. Дыхание стало ещё слабее. Саймон смотрел на него, чувствуя, как внутри всё разрывается. Из глаз сами собой текли слезы — горячие, соленые, бесполезные — и сразу впитывались в ткань балаклавы. Вряд ли он мог бы сказать, когда плакал в последний раз до этого — это было слишком давно, в той жизни, которой он уже и не помнил. Что происходит? Почему он умирает? Никто не отвечал ему, никто не понимал. Его солнце просто угасало на глазах — и он нихера не мог сделать. Саймон держал его холодную руку своей — без перчатки, в жопу уже всю эту скрытность — и умирал вместе с ним, не замечая даже, что сам не дышит — слушал только, как дышит — слава богу, все еще дышит — Джонни. Он готов был все свои вдохи отдать, все эти ебучие выдохи — нахер они нужны, нахер ему дышать, если его не будет рядом. Дверь распахнулась, впуская в палату запыхавшегося Ройса. — Райли, — выдохнул он, приглушив голос, чтобы не беспокоить Соупа. — Прайс срочно вызывает на допрос Гарзы. Прямо сейчас. Гоуст даже головы не повернул, блуждая потерянным взглядом по лицу Джонни, — тот не обратил внимания на вошедшего, смотрел только на него. — Я занят, — бросил он резко. — Саймон, — мягко сказал Ройс. — Капитан не стал бы звать просто так. Райли стиснул зубы. Словно почувствовав, что его хотят оставить, Соуп чуть дернул рукой, вцепляясь в его пальцы. — Сай… не уходи… ты нужен… Сердце пережало ледяным обручем. — Я скоро вернусь, Джонни, слышишь? Ты даже не заметишь. Не смей умирать. Мактавиш рвано выдохнул, но пальцы отпустил. Гоуст осторожно положил его руку на простыню, нежно убрал со лба выбившуюся прядь поникшего могавка. — Я буду здесь, — сказал Ройс. — Иди. Гоуст заставил себя встать, отвернуться и выйти. Каждый шаг отдавался оглушительной пустотой в душе.

***

Атмосфера в допросной была не лучше. Прайс встретил его тяжелым взглядом — с тревогой, сочувствием и черт его знает, чем еще, Блэйд проигнорировал, Алехандро и вовсе опустил глаза. Только Валерия, прикованная к столу цепью наручников, широко улыбнулась ему, как старому другу. — Повтори то, что ты только что сказала, — потребовал Варгас. Женщина усмехнулась еще шире. — С удовольствием, mi coronel . Оригинальная сыворотка Макарова была ужасно дорогая — Владимир планировал продавать ее богатеньким вампирам. Элитный товар, не для всех, comprendes? У меня же другая бизнес-модель. — Продать как можно больше, — не сдержался Алехандро. — ¡Exacto! — радостно воскликнула Валерия и захлопала в ладоши. — Ты начинаешь понимать, mi amor. Я просто убрала самую дорогую часть — стабилизаторы. На самом деле, они только мешают, ограничивают эффект. — Как именно? — уточнил Прайс. — Без них… ну, происходит нарушение работы мозга. Реципиент становится не просто лоялен к вампиру-донору крови — он становится им одержим. Она довольно хмыкнула. — Но это даже лучше! Клиенты получают именно то, что хотят — армию обожателей. Только запах хозяина начинает буквально сводить их с ума — чем дальше, тем больше. Саймон — до сих пор не понимавший, зачем он здесь, когда должен быть рядом с Джонни, держать его за руку, ловить слабое дыхание, успокаивать и прижимать к себе — напрягся. Это прозвучало слишком знакомо — так знакомо, что спина покрылась холодным потом. — А если организм долгое время не чувствует создателя, — продолжила Валерия, — или если фиксирует его смерть, мозг решает, что ему больше незачем существовать, и отключает все системы. Такая программа самоуничтожения. Саймон почувствовал, как внутри всё оборвалось. Джонни. Нет. Нет, нет, нет… Прайс шагнул к нему ближе, поймал перепуганный взгляд. — Саймон. Мы думаем, что в организме Мактавиша могла остаться сыворотка, которую ввёл ему Макаров месяц назад. Из-за прошедшего времени стабилизаторы в ней могли разрушиться. Поэтому капля твоей крови и запустила усиленный импринтинг по сломанной схеме. Валерия кивнула, подтверждая. — Если это так, то уже поздно. Организм отключается — это не остановить. Ваш сержант умрёт. Саймон шагнул вперёд и схватил ее за шею — такую тонкую, что переломить ее не составило бы никакого труда. — Нет, — прорычал он, впечатываясь твердой маской в ее лоб, сдирая кожу. Валерия захрипела, попыталась схватить его руку, но цепь не позволяла. Блэйд бросился к нему, но Прайс остановил их обоих резким окриком. — Перестать! Гоуст разжал пальцы — и женщина тяжело осела на стул, давясь кашлем и пытаясь восстановить дыхание. Из ссадины на лбу потекла струйка крови. Блэйд скрестил руки на груди, наблюдая за ним. — Ты мог бы его обратить, упырь, — выплюнула Гарза со злостью, массируя шею. — Только это не поможет. Вампирское тело, возможно, восстановит повреждения, но мозг уже перенастроен сывороткой, это не убрать. Он все равно продолжит сходить с ума рядом с тобой — и умирать, если тебя не будет. Дерьмовая жизнь, лучше уж сдохнуть один раз. Его собственное горло сжималось так сильно, что он не мог дышать. Джонни умрет. Его Джонни умирает. *Из-за тебя. Всё из-за тебя, урод.* Саймон развернулся и вылетел из допросной. Быстрее, быстрее — пока он еще жив, пока еще можно взять его за руку, еще можно сказать ему… *Что? Что ты ему скажешь? Что ты его убил? * Ройс встретил его в дверях с побледневшим лицом. — Он отключился, как только ты ушел, — сказал тихо. Райли оттолкнул его плечом, упал на колени рядом с койкой. Джон лежал неподвижный, бледный — и только монитор бездушно информировал, что он еще жив, отсчитывал последние удары сердца. Саймон схватил холодную руку, уткнулся лбом в плечо. — Джонни, — выдохнул он с болью. — Я здесь. Джонни… Соуп медленно открыл глаза, как будто только и ждал его. — Элти, — прошептал он. — Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя… я так тебя люблю… Джон улыбнулся. Прикрыл устало глаза. И Саймон тихо завыл, сжимая холодную руку, отчаянно пытаясь удержать жизнь там, внутри. Это не может быть правдой. Не может быть. Я не могу потерять тебя. *Ты все-таки убил его, ублюдок.* Дверь снова открылась, и в палату вошел Блэйд. Сразу за ним — Прайс и Алехандро. Остальные парни толпились снаружи. Саймон стоял на коленях, уткнувшись лицом в маске в грудь Джонни, и даже головы не поднял. Ничего больше не имело значения, кроме угасающего стука сердца прямо под ним. Он ловил каждый удар — каждое едва слышное сотрясение, которое могло быть последним. — Есть шанс. Он не сразу понял, что именно услышал, но сказанное показалось важным. Потянуло, заставило поднять голову, повернуться, прислушаться. — Есть шанс, — повторил Блэйд. — Что? — Можно попробовать перезапустить импринтинг. Саймон подорвался, вскочил на ноги, движимый какой-то новой отчаянной надеждой. — Как?! — Влить в него ударную дозу твоей упырской крови. И сразу обратить, чтобы сыворотка не успела ее обработать. Блэйд скрестил руки на груди и поморщился. — Шанс крошечный. Сработает, только если твоя кровь окажется достаточно сильной, чтобы перебить предыдущий эффект и запустить нормальную привязку. Но иначе он точно умрет. Надежда тут же сдохла, раздавленная ледяной глыбой ужаса. Саймон покачнулся, медленно опустился на стул, закрыл глаза. — Если сработает… это сделает его моим рабом, — горько констатировал он. — С такой дозой крови… у него не останется выбора. Блэйд пожал плечами. — Зато останется жизнь. Саймон открыл глаза, посмотрел на Джонни. На пламя, от которого теперь остались лишь тлеющие угли. Живой раб или мертвый человек. Выбор, достойный палача. — Решать тебе, сынок, — сказал Прайс. — Но если есть шанс его спасти… поспеши. Гоуст зажмурился снова, сжал кулаки. Что мне делать? Что, чёрт возьми, мне делать? *Ты знаешь.*

***

Толстенная полая игла — не меньше спички в диаметре — вошла в тугую наполненную вену под сгибом локтя. Врач ловко зафиксировал ее пластырем. Если ему и было мерзко касаться упыря — виду он не подал. Катетер защелкнулся, тонкая прозрачная трубочка от него потянулась к аппарату быстрой трансфузии. Вторая трубочка шла к руке Соупа, аккуратно приподнятой на валик. На другой руке установили еще один катетер на отток — для сброса крови, чтобы его не разорвало от избытка Гоуста в венах. — Ставлю на максимум, — коротко сказал врач. Насос загудел низко, звериным утробным рыком — и тёмная, почти чёрная кровь наполнила систему, побежала по трубкам от Саймона к Джону, как тень, что стремится к свету. С каждым толчком мир становился немного бледнее и тише. Саймон чувствовал, как холод втягивается в грудь, как бегут по коже мелкие мурашки, а в ушах поднимается тонкое металлическое жужжание. Мактавиш, наоборот, стал выглядеть лучше — мертвенная бледность сменилась слабым румянцем, синева на губах таяла, уступая место естественному розоватому оттенку. Кривые давления и сатурации на мониторах поползли вверх. Он бы всю свою кровь отдал — до последней капли, если бы только это помогло. Если бы дало Джону шанс выжить и остаться свободным, он бы даже не задумался. Если бы только эта дрянь, отравленная ядом Нолана, была способна хоть на что-то кроме сотворения новых чудовищ. Шансы Джонни на спасение были ничтожно малы. Даже если получится перезапустить импринтинг — все могло пойти по пизде десятком разных способов. Райли не знал, как сработает его чертов яд, достаточно ли он силен, чтобы сделать Мактавиша нормальным вампиром. Ведь если мутация пойдет криво, как у него, Джон может просто не пережить ее — умрет в муках на его руках. И, конечно, не было никаких гарантий, что регенерации хватит, чтобы вытащить то, что уже разрушено. Но даже при самом удачном исходе, если все пройдет идеально и Мактавиш станет прекрасным и сильным вампиром, он навсегда останется привязан к Гоусту — с таким объемом крови это почти неизбежно. И он даже не мог спросить, чего хочет Джон. Ты бы хотел вот так? Жить — любой ценой. Превратиться в чудовище, зависимое от чужой крови. Стать собакой, слепо следующей за хозяином — пусть даже любимым. Джон не мог ответить — он едва дышал, и, приходя в сознание на короткие мгновения, шептал только: люблю… тебя… Гоуст сжал его пальцы. Хотелось кричать, но он сидел неподвижно и молча, как камень. Он уже всё решил. Если чудо случится, если Джон выживет, проклятая сыворотка не испортит все снова и тело выдержит трансформацию — он поможет ему. Научит контролю, объяснит, как жить дальше, убедится, что он в безопасности. Заставит Прайса поклясться, что он прикроет Соупа, кем бы тот ни стал, вампиром или упырем. А потом убьёт себя. Без хозяина Джонни станет свободным. Живым и свободным — как и должно быть. Он не будет рабом. Не будет тенью. Он просто будет. Возможно, он проклянет его за этот выбор. Но он поймет. Он должен был понять. *Все правильно, Саймон. Иначе нельзя.*

***

— Литр есть, — голос медика прозвучал приглушенно, словно из-под воды. Гоуст кивнул, вытянул руку, позволяя отсоединить катетер. На мгновение в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, хриплыми вздохами Джона. Гоуст поднялся — и мир поплыл перед глазами, голова закружилась — ему пришлось схватиться за спинку стула, чтобы устоять на ногах, которые заполнила внезапно неприятная, сосущая слабость. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь протолкнуть оставшуюся, сгущенную кровь. Кислородное голодание затуманивало сознание, окрашивая края зрения в серую дымку. *Соберись, тварь. Не пытайся сбежать от этого.* Саймон встал на колени перед Джонни, откинул простыню и наклонился над ним. Над его бедрами. Врач забегал глазами и резко отвернулся, чтобы не видеть этой отвратительно интимной сцены. Прайс, все это время молча простоявший у стены, уставился в окно. Он мог укусить куда угодно. В шею, плечо, руку. Если бы все прошло хорошо, регенерация затянула бы свежую рану, не оставив и следа. Если бы все прошло плохо, Джонни было бы уже все равно, что у него остался некрасивый укус на видном месте. Пальцы легли на внутреннюю сторону бедра, где жарко пульсировала кровь. Саймон задрал балаклаву и приник губами к холодной коже, поцеловал — несколько раз, извиняясь за все, что произойдет дальше. Он мог укусить, куда угодно — но выбрал бедро. Потому что на другом бедре уже красовался след его зубов — первый и единственный укус, который Джон разглядывал как драгоценность. Потому что если это конец, Райли хотел сделать это еще раз — теперь уже последний. Зубы вжались в кожу, разрывая ее. Теперь ему не нужно было сдерживать свой яд — прозрачную, солоноватую жидкость. Он позволил ему течь, выдавливая каждую каплю, что несла в себе мутацию — надежду на жизнь и самое страшное проклятие. Тело под ним вздрогнуло, мышцы начали непроизвольно сокращаться. Саймон почти не чувствовал вкуса — этого изумительного божественного нектара. Потеряв литр собственной крови, он должен был быть голоден, должен был сходить с ума от жажды — но страх, охвативший его, выжег все дотла. Большая глупость с его стороны — больше он никогда не почувствует этого вкуса. Ведь если Джонни станет вампиром, его кровь перестанет быть источником силы, перестанет разжигать в нем этот невероятный огонь. А если Джонни умрет… Выдавив все, что было, Гоуст отстранился, не вставая на ноги — на это у него не осталось сил — отполз и прижался спиной к стене. Врач тут же бросился обрабатывать укус, от которого уже ползли во все стороны тонкие черные струйки — яд распространялся по капиллярам, начиная свое мерзкое превращение. Прайс стоял неподвижно, как скала. Его взгляд метался от бледного лица Мактавиша к сжавшейся фигуре Саймона, а затем утыкался в пол, будто ища там ответы, которых не было. Врач, залепив рану пластырем, сел на стул в углу и замер, стараясь не смотреть на Гоуста. Повисла тишина, каждая секунда в которой растягивалась в вечность. Они сделали все, что могли, и теперь оставалось лишь надеяться, что яд подействует. Что импринтинг пройдет правильно. Что мутация будет легкой. И что цена за эту новую жизнь не окажется для Джонни страшнее смерти.