Связанные кровью: Два вампира

[Соуп] — Я так скучал по тебе… — И я… с ума сходил… не могу без тебя… — Иди сюда, я хочу тебя прямо сейчас, не могу больше ждать. — Как ты хочешь? — Как угодно, лишь бы тебе было хорошо. — И всё же, как? — Выбери ты, пожалуйста… На мгновение повисла тишина, которая тут же треснула раздраженным рыком. — Блядь, Саймон! — взорвался Джон, толкая лейтенанта в грудь и садясь на край койки. — Перестань это делать! Мы уже убедились, что я не твоя безотказная рабыня, как бы тебе этого не хотелось! Он нервно вскочил на ноги, прошёлся по комнате — сжимая кулаки, закипая внутри. — Ты меня спрашиваешь, как я хочу? Да как угодно, Сай! Хоть сверху, хоть снизу, хоть на голове, блядь! Мне похуй! Я хочу тебя, в любом виде, с любой стороны! Я хочу, чтобы ты тоже делал то, что тебе хочется! — Он развернулся, ткнул пальцем в сторону Гоуста. — Это не ебучий импринтинг! Это нормальное гребаное желание! Но ты постоянно — постоянно — спрашиваешь меня так, будто если ты хоть раз примешь решение, я моментально сломаюсь и заплачу! Гоуст сел на постели и схватился руками за голову. — Прости меня, Джонни, прости, — зашептал он. — Я просто… не могу поверить. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Соуп успокоился в ту же секунду, все раздражение как рукой сняло, стоило ему увидеть, как его любимый упырь снова накручивает себя, готовый принять вину за все грехи мира. Осталась одна только горячая, колючая нежность. Он мысленно послал себя нахуй за нетерпимость и обнял его напряженные плечи, прижал к себе, чувствуя, как тот дрожит. — Прости, прости, элти! Все нормально, я понимаю. Тебе нужно время, чтобы привыкнуть, — он чмокнул пятнистое плечо, проводя по нему губами. — А до тех пор я постараюсь убедить тебя, что вполне могу сам за себя решать. Он чуть отстранился, разглядывая Гоуста целиком — большого и сильного, сжавшегося в комок сейчас, как испуганный ребенок. Точно так же он скукоживался после кошмаров, когда просыпался с криком, сжимая простыню так, будто пытался кого-то задушить. Сердце Мактавиша немножко сжалось — он был категорически против всего, что заставляло его обожаемого мужика скукоживаться. Он готов был объявить этому войну и сражаться самыми нечестными методами. Ломать, жечь, рвать зубами, бить по яйцам — что угодно, любая грязь, лишь бы он больше так не дрожал. Совершенно белые волосы Саймона уже немного отросли — по просьбе Соупа он перестал коротко их брить. И сейчас Джон даже мог ухватиться за них. Что он и сделал, потянув назад, заставляя его откинуть голову и приоткрыть рот. — И сегодня, — продолжил он, и голос его стал низким и обещающим, — я собираюсь отодрать тебя раком, сладкий мой, чтобы ты, блядь, раз и навсегда запомнил, кто тут главный. Джон потянулся и прижался губами к открытой, беззащитной шее Гоуста, прямо под линией челюсти, где его шершавая кожа была особенно тонкой, где особенно сильно колотился нервный, нетерпеливо сбивчивый пульс. Гоуст втянул воздух сквозь зубы — и Джона передернуло от кайфа, прожгло до мозга костей. Потому что в нос ударила огромная сильная густая волна запаха. Раньше от Саймона почти не пахло — Призрак и есть Призрак. Мактавиш мог уткнуться носом в его кожу и выцепить разве что слабый, едва различимый шлейф мыла, пороха и вишенкой на торте — холодную, металлическую нотку догтага. Он почти не потел, его тело было закрытой книгой, и Соупу приходилось вчитываться в каждую строчку, выискивая, вынюхивая крупицы. Он ловил эти редкие, драгоценные ароматы, как наркоман — и всегда жадничал, хотел больше. А сейчас… После обращения, его обоняние взорвалось. Обострилось до болезненной, ослепительной остроты. И теперь, прижавшись лицом к горячей коже Саймона, он провалился, утонул в нем, распахнулся грудной клеткой навстречу. Это был не один запах — это был целый долбаный симфонический оркестр, игравший только для него. Сложнейший коктейль, который его новые, невъебенные рецепторы разлагали на составляющие с пугающей четкостью. Сначала — кожа. Чистая, чуть солоноватая, с легкой дымной нотой. Потом — пот, такой крошечный след, что человеческий нос его бы и не заметил — но для Джона он был густым, терпким, настоящим мужским запахом. Запахом усталых мышц, напряжённого тела, потребности быть сильным даже тогда, когда силы заканчиваются. Из самой глубины пробивался горький душок тревоги, которая никогда не оставляла Саймона, — он не отравлял, не портил, а добавлял остроты, уникальности, сложности его любимому упырю. Его хотелось выгрызть, вытравить, выцарапать из него, выдрать с мясом, а оставшуюся рану зализать, заполнить до краев собой — своей любовью, обожанием, нежностью, что распирала его изнутри. Но круче всего — вкуснее, жирнее, охуеннее — был аромат возбуждения. Тяжёлый, пряный, плотный, как специи, брошенные в кипящее вино. Тягучий, сладко-теплый флер того, как отчаянно Саймон хочет — его, Джона Мактавиша — до потери пульса, до дрожи в коленях, до того, чтобы забыть собственное имя. От него сводило живот, сердце долбилось в бешеном ритме, а кровь устремлялась вниз, собираясь в паху пульсирующей требовательной тяжестью. Все эти сокровища, которые раньше были спрятаны от Соупа где-то в недосягаемой глубине, теперь открылись ему, сделав самым богатым человеком — нет, теперь уже вампиром — на свете. Сущность Саймона распахнулась перед ним — уязвимая, голая, алчущая его — и он вжимался носом в яремную впадину, впитывая, втягивая, вбирая в себя этот букет, заполняя им легкие, пока голова не закружилась от чистого, бесстыдного удовольствия. — Блядь, Сай… — выдохнул он хрипло. — Ты так охуенно пахнешь, ты не представляешь… У меня крышу сносит от тебя. Джон втянул воздух ещё раз — глубже, резче — скольнул кончиком языка по вздувшейся жилке, провел мокрую, дрожащую от желания дорожку вверх по челюсти — медленно, длинно, наслаждаясь каждым миллиметром, собирая всю сущность этого удивительного человека и тихо рыча от восторга. Гоуст дёрнулся, напрягся всем телом, запрокинул голову сильнее — раскрытый, разоблаченный до самого нутра. Запах стал еще ядренее — и Джон застонал. — Это теперь мой самый любимый запах на свете, элти. Его новое опьянение. Его ориентир. Его дом. Запах, по которому он найдёт Саймона в любой тьме. Запах, который принадлежит только ему — и которым он будет дышать, пока существует, и никогда не напьется досыта. Но не только охерительное обоняние вошло в тот премиальный пакет вампирских бонусов, который всучили ему при обращении. Была ещё одна имбовейшая опция — сила. Хищная, гибкая, обжигающе-живая мощь. Мышцы от нее вибрировали натянутыми канатами, а тело горело. Теперь оно наконец-то соответствовало тому, кем он всегда был внутри — ебанутому счастливому психу, готовому горы свернуть. Он чувствовал, будто мог бы пальцами согнуть стальной прут, грудью остановить танк. Сорваться с места и полететь, оставив за собой дымный шлейф. Или, например, перевернуть своего двухметрового лейтенанта, как перышко. Что он, собственно, и сделал. Резким, уверенным движением опрокинул Саймона, поставил на колени, вжал его лицом в подушку и устроился сзади, грубо расталкивая мощные бедра, — занимая место, которое, по его глубокому внутреннему убеждению, принадлежало ему по праву. Гоуст не сопротивлялся, только глухо охнул, и тело его обмякло на мгновение с такой восхитительно-вкусной податливостью, что у Джона едва предохранители не сорвало. Но даже если бы он вдруг решил — если бы в этой покорности дрогнула та самая, вечно напряженная струна контроля — Мактавиш черта с два позволил бы списать себя со счетов. В этой комнате отныне было два вампира, и он готов был побороться за местечко сверху. — Я собираюсь сделать тебя своим, сладкий мой, — промурлыкал Джон, нагнувшись к самому уху Саймона, обхватив его мощный торс, прижимая ладонями напряженные мышцы на животе и груди. — Надеюсь, ты не против. Потому что сегодня сержант Мактавиш за главного… а сержант Мактавиш хочет выебать своего лейтенанта до сладкого визга. Чтобы он плакал и умолял ещё. Его параноидальный, вечно сомневающийся любовник не может поверить, что Джон свободен в своих решениях, свободен в своем «хочу». Что ж… он покажет. Докажет самым прямым, самым жестким, самым убедительным способом, который только может придумать. Способом, который их обоих разобьет в щепки, перемешает в одну сущность с потом, стонами и этой одуряющей новообретённой силой — и соберёт заново. Уже другими. Равными. Лейтенант стоял перед ним раком, опираясь на локти, — полностью открытый, абсолютно доверившийся, о-ху-ительно красивый. Мактавиш медленно провел руками по восхитительному бледному телу, созданному специально, чтобы сводить его с ума, — пятнистая кожа под пальцами была горячей, как раскаленный металл. — Боже, Сай… — выдохнул, срываясь на низкий, похотливый хрип. И получил в ответ приглушенный подушкой стон, от которого остатки самообладания треснули, расплавились и вытекли горячим током прямо в пах. Сопя, жадно дыша, Джон выглаживал Гоуста ладонями, как будто пытался успокоить дикого зверя — хотя зверем тут был он сам. Касался ребер, скользил к талии, обхватывал бока, возвращался снова вверх, жадно, с восхищением, с тупым, яростным обожанием, которое невозможно было спрятать. А потом наклонился, как магнитом притянутый, и прилип губами к этой восхитительной спине, жаждая охватить ее всю, заставить трепетать, отметить каждый сантиметр, каждый крошечный участок. Джон выцеловал мощные широчайшие мышцы, расходящиеся крыльями, впился губами в холмы напряженных лопаток, в желобок позвоночника, который вел вниз — к этому ебучему прогибу поясницы, самой идеальной дуге в мире, которая заставляла сердце Соупа биться в горле, а кровь — закипать в венах. Он приложил к ней ладони, вжал большие пальцы в упругие мышцы по бокам, чувствуя, как Саймон вздрагивает и подается навстречу. Да, Джон обожал быть сверху. Потому что в такие моменты все это невероятное тело было в его руках. Буквально. Он мог заставить его содрогнуться одним движением бедер. Мог выжать из него сдавленный, хриплый стон, вогнав пальцы в мякоть плеч. Мог прогибать его еще сильнее, так, как ему нравилось — а ему нравилось вообще, блядь, все. Каждое крошечное движение, каждый тихий звук, каждый едва дрогнувший мускул. Его собственный кайф зашкаливал. Его накрывало и штырило не только от физических ощущений, а от самого вида, от осознания. От того, что этот ледяной лейтенант, этот живой кошмар для врагов — и для своих иногда тоже — сейчас был разобран до винтиков, раскален и отдан ему на растерзание, не потому, что должен, а потому, что хотел этого до безумия. Джон сжал руки, надавил, прогибая Саймона еще сильнее — доводя идеальную линию до совершенства, как художник, творящий свое собственное искусство, свою одержимость, свое дикое удовольствие. — Блядь… элти… Ты даже не представляешь, что делаешь со мной… Член уже разрывался, требуя — прямо сейчас, вставь, войди, возьми. Прошла неделя — целая ебучая неделя! — с момента их последней близости — и Соуп просто не мог позволить себе долгую прелюдию, это было смертельно опасно для них обоих. Нужно было срочно двигаться дальше, пока он не взорвался прямо здесь и сейчас. Джон оставил спину Саймона — хотя хотел бы целовать её вечно — и спустился ниже, туда, где его ждало настоящее сокровище. То, ради чего, он уверен, и был сотворен весь этот гребаный мир — к его заднице. Он сжал ладонями упругие ягодицы — твёрдые, как всё в этом чертовом лейтенанте, но при этом такие сочные, что хотелось вцепиться зубами и не отпускать — и медленно развёл их в стороны. — Какая же у тебя охуенная жопа, элти, — выдохнул он с восторгом. И это была чистая правда. Джон мог бы написать оду этой жопе. Сложить про неё балладу. Нарисовать портрет и повесить в Лувре, потому что это было искусство. Он провёл большими пальцами по внутренней стороне ягодиц, поглаживая особенно чувствительную здесь кожу и любуясь маленькой сжатой дырочкой между ними — единственным нежным местечком во всем этом жестком, израненном теле. Розовая и беззащитная, она чуть подрагивала от напряжения и ожидания. Джон провёл подушечкой большого пальца по её краю, почувствовал, как колечко дёрнулось в ответ, и Саймон издал сдавленный, хриплый звук, подался навстречу. Он надавил осторожно — кончик пальца промял сопротивление, раздвинул тугие мышцы и погрузился внутрь. Джон столько всего хотел сделать с этой дырочкой. Они бы восхитительно провели с ней время — если бы оно у него было. Но член, тяжелый и налитый кровью напомнил о себе болезненной пульсацией. Еще пара минут, Мактавиш, и ты позорно кончишь, даже не начав. Гоуст тоже подключился, как будто они с членом Джона заключили какой-то тайный пакт против него. — Джонни… — прохрипел он из подушки. — Ради всего святого, трахни меня уже. Или я сам тебя трахну. Мактавиш громко фыркнул. — Ну уж нет. Сегодня я решаю, помнишь? Он взял свой член в руку — возбужденный, жаждущий, мокрый уже на кончике — и провёл головкой между ягодиц. Саймон застонал, попытался насадиться сам, но Джон отстранился. — Не торопись, элти, — пробормотал он. — Я хочу насладиться моментом. Он приставил головку к входу, надавил — и медленно, мучительно медленно начал вводить. Без смазки. Саймон — его чудесный мазохист — не любил нежностей. Какое счастье, что тело вампира было создано для подобных безумств и способно принять этот шквал боли и кайфа. Оно сжималось, тормозило — но Джон продолжал движение, медленно, без пауз, одним ровным толчком, прорываясь в это плотное, сухое, обжигающее тепло. Член прожал сопротивление, и бархатная внутренность Гоуста обхватила его, массируя, сводя с ума туго натянутым трением. — Так хорошо сжимаешь, Сай, — прошептал Мактавиш, упираясь яйцами в промежность Саймона и замерев, давая им обоим время привыкнуть. — Ты идеальный… идеальный для меня. Саймон протяжно застонал — и это был самый прекрасный звук в мире. Джон начал двигаться медленно — вытаскивая почти полностью, потом снова вставляя, наслаждаясь этим сухим скольжением и безумным сжатием. Смотрел вниз, завороженный тем, как его член выходит и снова входит, растягивая эту маленькую дырочку, исчезая внутри Саймона. — Это так охуенно выглядит, элти, — выдохнул Джон. — Ты не представляешь. — Я ебал твой зад, Мактавиш, — прохрипел Гоуст, подаваясь навстречу. — Поверь мне, я представляю. Джон хохотнул и тут же взвыл — задница лейтенанта прижалась к нему, приняв член полностью и крепко сжав его внутри. — Ебать, — выдохнул он. — Ты хочешь меня убить. — Хочу, чтобы ты двигался, — огрызнулся Гоуст. — Быстрее, Джонни, блядь, быстрее. Больше сдерживаться Соуп не мог — бедра сами понесли его вперёд, разгоняясь до предела, до неистового, яростного темпа. Он ускорился, трахал Саймона жёстче, глубже, быстрее, отдаваясь этому ритму, этой дикой потребности владеть, брать, делать своим. Напряжение нарастало стремительно, он был на самой грани — еще немного и взорвется. — Сай, — прохрипел он. — Я сейчас кончу. Не могу больше. Но Гоуст его опередил — он обхватил свой член и в несколько яростных движений достиг разрядки, кончил с хриплым криком, потонувшим в подушке, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг Джона так сильно, так охуенно сильно, что тот едва не последовал за ним. Едва успел выдернуть — и спустил Саймону на спину, заливая серые пятна белыми струями спермы. — Ебать, как красиво, — восхитился он, едва переведя дыхание. — Даже вытирать жалко. Но салфетку все-таки достал. Убрав за собой, Джон рухнул рядом с Саймоном, перекинул через него руку и уткнулся лицом в шею. — Ну что, элти? — прошептал он с ухмылкой. — Убедил? Или нужно ещё раз? Тело Саймона чуть вздрогнуло, и раздался крошечный сдавленный звук, что-то среднее между простым вдохом, всхлипом и утвердительным хмыком. Но Соуп, конечно, уже научился различать эти тонкие оттенки. Это был смех. Тихий, хриплый, настоящий смех. — Убедил, — прошептал Саймон, обнимая его и прижимая к себе. Пиздит, конечно. Его любимый, недоверчивый, ждущий подставы из каждого угла мужик еще долго будет сомневаться. Выискивать признаки импринтинга, пытаться незаметно проверить Мактавиша. И Джон поклялся себе, что будет терпелив с ним. Будет убеждать его снова и снова. Столько, сколько потребуется, чтобы он наконец поверил, хоть целую долбаную вечность.

***

Черт его знает, сколько прошло времени — минут десять, час, целая вечность. Джон не шевелился. Лежал, уткнувшись в шею Гоуста, и дышал. Дышал. Дышал. Для него больше ничего не осталось, кроме этого тяжелого сложного запаха. Всего три дня прошло с того момента, как он почти умер. Его собственный мозг, накрученный до отказа, сломанный ебучей сывороткой, отключил тело, решив, что без Саймона ему жить незачем. И, черт возьми, Мактавиш не мог его винить. Он понимал эту логику до последней буковки, разделял ее, подписался бы под ней обеими руками. На месте мозга он бы сделал то же самое. К счастью, Саймон успел. Успел влить в него дохренища своей крови и впрыснуть яд. Обращение прошло на удивление быстро и легко, если не считать дикой, всепоглощающей жажды, что накатила сразу после. Такой сильной, что ему показалось — вот оно, второе рождение закончится нелепой смертью от обезвоживания. Потом ему влили в рот что-то тёплое, густое и до тошноты солёное. Сначала он чуть не блеванул, а потом… понравилось, жутко понравилось. Так сильно, что он протянул руки, хватая большой стеклянный стакан, а когда он опустел, хныкал, как малое дитя, требуя добавки. Позже он узнал, что это Прайс поделился с ним своей кровью для первого кормления. Выходит, кэп лишил его вампирской девственности. Мысль была абсурдной, но интересной, и Мактавиш то и дело возвращался к ней, чтобы тихо поржать. Боль уходила быстро — регенерация латала отказавшие органы, заново выстраивала нервные связи. Но всё это Джон осознал уже потом, задним числом. А там, в тот самый момент, когда его старая жизнь заканчивалась, а новая ещё не началась, ему было плевать на всё. Потому что его держали чьи-то руки. Сжимали крепко, почти до боли. И чьи-то губы шептали на ухо — что-то отчаянное, безумное, слова, которые он не мог разобрать, но чувствовал кожей. А ещё был Запах. И он сразу понял, что этот запах — любимый. Больше он ничего не помнил. А когда Джон наконец смог сфокусироваться и посмотреть в эти глаза — глубокого орехового цвета, обрамленные светлыми ресницами, — его сердце, настойчиво наполнявшее грудь новой жизнью, сжалось от ужаса. Потому что в глазах Саймона была лютая, разъедающая, безысходная тоска. Его прекрасный, упертый и самый глупый на свете упырь ждал. Ждал, когда в Джоне проявятся симптомы импринтинга, когда он станет его безвольной тенью, послушным рабом. Саймон не говорил этого вслух — разумеется, он вообще всё держал внутри, пока не начинал рваться по швам, — но Мактавиш был уверен — будь так, он бы не стал жить в мире, где отобрал у Джона свободу. Ушёл бы в темноту, не оглянувшись, бросил его одного в этой новой, чужой жизни. И Джон никогда бы не простил ему этого. Никогда. Но, к счастью для них всех, импринтинг не сработал. Или сработал как-то не так — неправильно, криво, через жопу. И у лейтенанта не нашлось повода пустить себе пулю в лоб — за что Джон был благодарен так глубоко, что даже думать об этом было больно. Как так вышло — никто не знал. — Ты весь провонял им, Райли. Держу пари, в том литре крови половина была от Мактавиша, вот он и заимпринтился на самого себя, — презрительно бросил Блэйд. Но у Соупа была собственная — официальная — версия. Он прижался губами к плечу Саймона, и прошептал, вкладывая в слова всю нежность и всю ярость, что клокотали в нем: — Я ведь тысячу раз тебе говорил, тупой ты идиот… Если я заимпринчусь, мы даже не заметим разницы. Потому что я и так твой. И Райли цеплялся за эти слова, как за спасательный круг. Пытался сложить их в своей упрямой голове, поверить, что ничего не изменилось. Что он никого не сломал. Что не обрёк Джона на жизнь на поводке. Хотя конечно же, в глубине глаз всё равно крутилась тревога. Его родная, любимая, вечная тревога. Но была ещё одна версия — неофициальная. Та, которую Джон не произнёс бы вслух никогда. Даже под пытками. Потому что Гоуст бы не понял. Гоуст бы не дал объяснить. Гоуст бы решил, что это конец, и сделал бы что-нибудь необратимо-идиотское. Импринтинг сработал, как и должен был, — не мог не сработать. Джон чувствовал эту тянущую потребность подчиняться, необходимость делать Саймону «хорошо», выполнять каждое его желание. Она не вызывала того мерзкого, выворачивающего душу наизнанку отторжения, как было с Макаровым, но все же была не его, посторонней, чужой — и непреодолимой. Поэтому когда Гоуст в столовке потребовал принести ему calabacitas , Джон беспрекословно пошел на раздачу — успев уловить глухое, тоскливое «я так и знал» в карих глазах за балаклавой. Которое сменилось удивленным «что за херня?», когда Мактавиш поставил перед ним говядину с рисом и фасолью. — Это не calabacitas, — выдавил лейтенант. Джон сел напротив, сложил руки и заглянул ему прямо в глаза: — Конечно, нет, — подтвердил он совершенно серьезно. — Ты же их ненавидишь. А это сожрешь с удовольствием. Повисла пауза, в которой лейтенант напряженно разглядывал лицо Соупа. — Ты даже не подумал выполнить приказ, — констатировал он наконец со странной смесью облегчения и полной потери ориентации в пространстве. — Потому что это не приказ. Это твой очередной ебучий тест. Я твой парень, а не служебный пес. Я знаю, что ты любишь. И принес то, что тебе действительно хочется. Гоуст медленно, очень медленно выдохнул, и какое-то невероятное напряжение покинуло его плечи. Он молча подвинул тарелку с говядиной ближе. Мактавиш: Импринтинг — 12: 0. Видимо, крови Саймона оказалось слишком много. А может быть, Джон просто знал его слишком хорошо. Но когда Райли придумывал свои дебильные приказы, Соуп видел то, что лежит за ними — настоящее желание, а не озвученное. И именно его он бросался выполнять — без сомнений, без раздумий, без промедления. А настоящее желание Райли было только одно — самое дурацкое, которое можно представить, и под корень ломающее весь смысл импринтинга. Будь свободным. Решай сам. Останься тем, кем был. Не делай ничего такого, чего не сделал бы, не будь этой ебучей привязи. Когда Джон это осознал, его потребовалось время, чтобы это обдумать. Минут пятнадцать. Потому что, блядь, что тут, собственно, обдумывать? Он сорвал хренов джекпот вселенского масштаба. Эта кровавая, вымученная связь, за которую Саймон готов был себя уничтожить, оказалась для него величайшим подарком судьбы. Она распахнула для него настежь самого закрытого человека на свете — лейтенанта Райли, сделала таким близким, таким понятным — о таком уровне интимности Джон не смел и мечтать, даже в самых бешеных своих фантазиях. Она вручила ему все ключи, все гребаные чит-коды к Гоусту. Теперь он считывал малейшие изменения его запаха, которые говорили больше, чем сам Райли когда-либо произносил вслух. Да он почти что читал его мысли! Он знал, когда Саймон начинает злиться, хотя лицо его остается абсолютно каменным, — и знал, когда он успокаивается. Знал, когда боится и когда ему по-настоящему приятно. Он теперь знал, что лейтенант действительно считает его дурацкие шутки смешными, хотя делает вид, что просто терпит. И это внезапное знание было до одури сладким — настоящая эйфория, вибрирующая внутри, как маленький неугомонный моторчик. Джон никогда не чувствовал себя таким… правильным. На нужном месте. В нужном теле. С нужным человеком — его человеком, с которым он теперь был связан не только невыразимым, выжигающим все нутро чувством, но и вполне выразимой биологической сцепкой, на уровне запахов и нервных цепочек в его самом, блядь, счастливом в мире мозге. Он не был сломан, не был запрограммирован. Он просто получил полный безлимитный доступ к человеку, которого любил до дурноты, и эта близость была почти непристойной — и совершенно правильной. А главное — пути назад уже не было. Все самое страшное, что мог напридумывать себе Гоуст, уже произошло. Все кошмары, которыми он травил сам себя, оказались пшиком. Растворившимся в воздухе «буу», которое должно было напугать, но не сработало. Может, теперь его вечная тревога наконец отпустит, хоть немного. Может, теперь он немного выдохнет. Так что да, Джону потребовалось целых пятнадцать минут. Чтобы отойти в сторону, тихо проораться от восторга и дикого, животного счастья, и кое-как привести своё лицо в порядок, чтобы не выдать себя с потрохами. Ну всё, успокойся, Мактавиш. Иначе будешь смотреть на него, как блядский спаниель. Он и так всё время думает, что с тобой что-то не так. А все было так. Все было совершенно так, как надо.

***

В Мексике они пробыли еще два дня. По официальной версии Мактавишу нужно было восстановиться после болезни — на самом же деле он давно был огурцом, а кэп просто воспользовался ситуацией и дал своим парням отдохнуть. — Mi casa es su casa , капитан, — сказал Алехандро, великодушно позволяя им оставаться на базе Лос Вакерос столько, сколько понадобится. Производство сыворотки было остановлено, картель разгромлен, Валерию передали федералам — и на улицах Лас Альмас должно было стать потише, хотя бы на время. Полковник по этому поводу пребывал в великолепном расположении духа и с удовольствием делился им с другими. Пока Соуп под руководством лейтенанта Райли осваивал свою новенькую вампирскую прошивку — во всех возможных приложениях, включая горизонтальные, — парни отправились знакомиться с местными барами в компании Вакерос, с которыми успели крепко сдружиться. Блэйд по какой-то причине тоже задержался на базе с разрешения Варгаса — и Джон всерьез подозревал, что причину эту звали Ройс. Доказательств у него не было, но уж слишком неоднозначные взгляды бросали эти двое друг на друга. Наконец, когда Мактавиша уже сложно было выдать за больного и поводы оттягивать отъезд закончились, все собрались у выезда с базы. Алехандро крепко пожал Прайсу руку. — Спасибо за всё, капитан. Мы в долгу перед вами. — Не за что, полковник, — ответил кэп. — Мы просто делали свою работу. — Работу, которая спасла мой город, — покачал головой Варгас. — Это больше, чем работа. Вы всегда будете желанными гостями в Лас Альмас. Всегда. Он повернулся к Гоусту. — Fantasma. Было честью работать с тобой. — Взаимно, полковник, — кивнул в ответ Саймон. — А с ним что? — тихо спросил Прайс, стреляя взглядом в сторону Блэйда, который стоял поодаль, прислонившись к стене гаража, как будто и не участвовал в прощании. Алехандро усмехнулся и негромко сказал: — У нас с ним ещё одно маленькое дело. El vampiro оказался… крайне полезным. А потом, думаю, вернётся в Европу, — полковник многозначительно поднял бровь и скосил глаза в сторону Ройса, как раз забирающегося в грузовик. — Похоже, у него там появился… личный интерес. Прайс понимающе хмыкнул. В этот момент Блэйд, почувствовав их взгляды, оттолкнулся от стены и неспешно подошёл. Он коротко кивнул Прайсу, затем перевёл холодный, внимательный взгляд на Гоуста. Они пару секунд молча стояли друг напротив друга — два хищника, которые внезапно передумали перегрызать друг другу глотки. — Райли, — выдавил, наконец, Блэйд. И протянул руку. Гоуст смерил её взглядом. Пауза затянулась на одно лишнее, напряжённое мгновение, прежде чем он ответил на рукопожатие. Алехандро хохотнул, Прайс тихо усмехнулся себе в усы. Вампир перевёл взгляд в сторону — туда, где Соуп бурно обнимался на прощание с Руди — и снова посмотрел на лейтенанта. — Береги этого буйного vampirito , — сказал он внезапно мягко. — Буду, — кивнул Гоуст. Блэйд широко ухмыльнулся, высвободил руку и ушел, не говоря больше ни слова. Отряд загрузился в грузовик, который должен был отвезти их на авиабазу. Джон влез последним и радостно втиснулся в узкое пространство между Саймоном и Ройсом, распихав обоих. — Эй! — возмутился Ройс, отодвигаясь. — Ты чего, шотландский кабан, места не видишь?! — Вижу, — невозмутимо сказал Мактавиш, устраиваясь поудобнее. — И это как раз моё место. И демонстративно ещё раз толкнул Ройса бедром. — Осторожнее с ним, — усмехнулся Газ. — Он теперь опасный, может и покусать. — Отлично, — фыркнул Ройс. — Мало того, что орёт и лезет везде, так он теперь ещё и кусается. — Я кусаю только тех, кто мне нравится, — заявил Джон и подмигнул Гоусту. — Так что ты можешь быть спокоен. Ройс скривился. — Боже, вы отвратительны. — Мы знаем, — Джон довольно улыбнулся. Прайс, сидевший в кабине, усмехнулся. — В моём отряде только смирные вампиры, Ройс. Не переживай. Они не кусаются без приказа. — Смирные? — заржал Ройс. — Кэп, вы серьёзно? Гоуст — может, но Соуп? — Эй! — возмутился Джон. — Я очень смирный! — Ага, — Газ покачал головой. — Как смирный щенок, который сожрал всю обувь в доме. — Я не жру обувь, — надулся Соуп и сразу же опасно оскалился. — Я жру только врагов. — И пиццу, — добавил Роуч. — И пиццу, — согласился Джон. — Но это не в счёт. Прайс развернулся к ним и прищурился. — Мактавиш, ты смирный? Джон выпрямился, приложил пальцы к виску в шутливом салюте. — Так точно, сэр! Самый смирный вампир в вашем отряде, сэр! — Единственный несмирный вампир в моём отряде, — поправил Прайс, усмехаясь. Гоуст наконец повернул голову, посмотрел на Джона. — Ты никогда не был смирным, Мактавиш. Соуп сразу же сменил стратегию и прижался щекой к его плечу. — Зато я милый, — заныл он, делая большие печальные глаза. — Правда же? Ройс застонал. — Господи, я не переживу эту поездку. — Переживёшь, — Газ потянулся и сочувственно похлопал его по плечу. — Мы все переживём. Грузовик загрохотал по неровной дороге. Джон устроился поудобнее между Саймоном и Ройсом, закрыл глаза и улыбнулся. Всё было хорошо. Всё было охуенно.