Проданный!

***

Эта неделя выдалась невероятно загруженной. Хёнджин проводил на работе по двенадцать часов, а вечером в пятницу их с Феликсом ждало светское мероприятие — благотворительный аукцион, обязательное для его статуса событие. За два дня до этого Хван привёз несколько упаковок с одеждой. — Примерь, — коротко бросил он, указывая на вещи, разложенные на кровати в комнате Феликса. Там были изысканные костюмы: шерстяные брюки с идеальной посадкой, шёлковые рубашки, кашемировые джемперы. Всё в сдержанных, дорогих тонах — тёмно-синее, угольно-серое, цвет слоновой кости. Феликс, робко переодеваясь, ловил в зеркале отражение кого-то другого — хрупкого, но удивительно элегантного юноши, чьи кошачьи уши лишь добавляли загадочности образу. Хёнджин, наблюдая, молча кивал, выбирая в итоге тёмно-серый трёхчастный костюм и палевую рубашку. «Будет в этом», — заключил он, и Феликс вздохнул с облегчением, что мучительная примерка окончена. Вечер мероприятия настал. Зал сиял хрусталём и золотом, воздух гудел от приглушённых разговоров и звона бокалов. Феликс шёл в полушаге позади Хёнджина, стараясь повторять его движения, ничего не трогать и ни с кем не встречаться глазами. Всё шло... слишком хорошо. И именно тогда это случилось. Сначала Феликс почувствовал лёгкий, знакомый жар внизу живота. Потом волну слабости, от которой пошатнулся. А через мгновение его собственный запах — густой, сладкий, переспевшей клубники — ударил ему в нос, а затем, волной, распространился вокруг. Он ахнул, судорожно схватившись за рукав Хёнджина. Хёнджин обернулся. Его ноздри расширились, уловив аромат. В его глазах мелькнуло не ожидание, а... досада. Чистая, неприкрытая досада. — Блин, — вырвалось у него шёпотом, полным искреннего разочарования. Его планы на первую, контролируемую, комфортную для Феликса близость рушились на глазах. Не говоря ни слова, он железной хваткой взял Феликса за локоть и, почти не извиняясь перед знакомыми, поволок его прочь из главного зала, прочь от любопытных взглядов. Он толкнул первую попавшуюся дверь. Им повезло — это оказалась гостевая спальня. Хёнджин втолкнул Феликса внутрь, закрыл дверь на ключ и прислонился к ней, тяжело дыша. Феликс, уже дрожа всем телом, срывающимся голосом, опустился на край огромной кровати. Жар нарастал с каждым ударом сердца, превращаясь в пульсирующую, невыносимую боль. Он потел, его сердцебиение учащалось, сознание заволакивал туман желания и страдания. — Подавители! — резко спросил Хёнджин, мечась по комнате. — У тебя с собой? — Н-нет... — простонал Феликс. — Д-дома... — Чёрт! — Хван ударил кулаком по косяку. Он и сам купил их заранее... и забыл в прихожей. Идеально. — Феликс, — его голос прозвучал напряжённо, — я хотел это сделать не так. Не здесь. Не когда тебе больно. Феликс уже не слышал. Он сжался в комок, тихо хныкая, его хвост судорожно бился по шелковому покрывалу. Запах заполнил комнату, дурманящий, молящий. — Хозяин... — его голос был хриплым, чужим. — Пожалуйста... Мне нужно... нужно тебя... Хёнджин закрыл глаза. Разум кричал, что это неправильно, что нужно сдержаться, найти другой выход. Но вид страдающего омеги и его собственный альфа-инстинкт, ревущий внутри, были сильнее. Что-то в нём всё же сопротивлялось. — Я... я могу только пальцами помочь, — сказал он, пытаясь взять под контроль ситуацию. — Успокоить, пока не спазм. Он подошёл к кровати, сел рядом. Его пальцы, уверенные и осторожные, нашли путь под одеждой. Феликс взвыл от первого прикосновения, выгнувшись. Хёнджин старался быть нежным, методичным, пытаясь снять остроту течки, не переходя грань. Но с каждым движением, с каждым стоном Феликса, с каждым вдохом его опьяняющего запаха, его собственное сопротивление таяло. — Ты мне нужен... сейчас! — выкрикнул Феликс в приступе отчаяния, его голубые глаза, полные слёз и мольбы, уставились на Хвана. Это сломало последний барьер. — Чёрт... — прошептал Хёнджин. — Прости, котёнок. Он отстранился, его движения стали резкими, решительными. Щёлкнула пряжка ремня. Упали на пол брюки. Он почти вырвал презерватив из упаковки, натянул его... Потом остановился, с силой выдохнул, и достал ещё один. И ещё. Игра нервов, попытка хоть как-то отгородиться, создать иллюзию контроля, защиты. Он не помнил, как они оказались на кровати. Помнил только хруст шёлка под весом их тел, жар кожи Феликса, его тихие, переломанные всхлипы, которые постепенно сменились глубокими, животными стонами. И его собственный рык, вырвавшийся наружу, когда он, наконец, вошёл в него, захлёбываясь в его запахе, в его тепле. Их «веселье», как он позже с горькой иронией подумал, длилось до самого утра. Волны течки отступали, возвращались с новой силой, и Хёнджин, как в трансе, следовал за ними, пытаясь утолить неутолимое, дать облегчение, которого на самом деле не мог дать в таких условиях. Когда первые лучи утра пробились сквозь шторы, Феликс, полностью истощённый, наконец, погрузился в тяжёлый, беспамятный сон. Хёнджин, придя в себя, ощутил только ледяную пустоту и липкий стыд. Он молча, с невероятной аккуратностью, поднял его, одел в помятый, пропахший ими костюм, привёл в порядок себя, вызвал такси и вынес Феликса из отеля, как свёрток. Дома он не понёс его в красную комнату, не оставил одного. Он отнёс его в его же комнату, уложил в кровать, снял испачканную одежду, обтёр влажной салфеткой и... лёг рядом. Просто лёг, обняв спящее, беззащитное тело, и уставился в потолок, пока его не сморил короткий, тревожный сон. Утро было кошмаром. Феликс не проснулся — его вырвало во сне. Потом ещё, и ещё. Он бредил, его бил озноб, лицо было серым, а тело — обмякшим и горячим. Панический, холодный ужас, которого Хван не испытывал на ринге бизнеса или в перестрелках, сжал его горло. — Дженни! — его голос прозвучал хрипло и громко, выбесив служанку. — Немедленно вызови врача! Лучшего. Сейчас же! Врач, пожилой, невозмутимый мужчина, прибыл через час. Осмотрев Феликса, измерив температуру и давление, он бросил на Хёнджина тяжёлый взгляд. — Сильнейшая интоксикация, обезвоживание, шок для организма, — отчеканил он. — Совмещение первой полноценной течки без подавителей с... чрезмерной физической нагрузкой и, возможно, реакцией на латекс нескольких презервативов. Ему нужна капельница. И покой. Абсолютный. Хёнджин молча кивнул, не в силах отвести глаз от бледного лица Феликса, на которое медленно сползала капля физраствора из повешенной на торшер системы. Он сидел на краю кровати, сжимая в кулаке холодную, влажную руку омеги, и впервые за долгие годы чувствовал не злость, а всепоглощающий, беспомощный страх. Он хотел контроля, а получил хаос. Хотел обладать, а чуть не уничтожил. Его котёнок лежал привязанный к капельнице, а он не знал, как это исправить.