Проданный!

***

Неделя, последовавшая за кошмарным мероприятием, стала для особняка временем приостановленного времени. Все планы, все встречи, вся внешняя жизнь Хван Хёнджина растворились, уступив место единственному приоритету — комнате на втором этаже, где под мерное тиканье часов и щелчки медицинского оборудования спал, бредил или просто молча смотрел в окно Ли Феликс. День первый начался с паники и капельницы. Хёнджин отменил всё. Первым звонком — важнейшие переговоры с партнёрами из Шанхая. «Перенесите. На неопределённый срок. Нет, я не болен. Это личное». Голос был стальным, не терпящим возражений. Он не отходил от кровати. Кормил Феликса с ложечки слабым куриным бульоном, который Дженни варила по указанию врача. Большая часть тут же вытекала обратно, и Хёнджин, стиснув зубы, вытирал подбородок Феликсу мягкой салфеткой и подносил ложку снова. День второй: Феликсу стало чуть легче, его перестало тошнить. Хёнджин отменил встречу с городским прокурором — рискованно, но он нашёл убедительные аргументы в смс. Весь день он провёл, поднося Феликсу чай с мёдом и лимоном, подкладывая под спину подушки, меняя простыни, которые всё равно пропитывались холодным потом. Вечером врач приехал снова, поменял раствор в капельнице, сделал укол. Хёнджин смотрел на иглу, входящую в тонкую вену на руке Феликса, и чувствовал странный укол у себя в груди. День третий: Отменён визит в суд (адвокаты были в ярости, но бессильны). Утро началось с тихого, почти невесомого массажа. Хёнджин, вспомнив основы из давнего курса первой помощи, растирал Феликсу икры и ступни, разминал затекшие плечи. Под его пальцами тело омеги понемногу оживало, теряя остроту болезненной скованности. Феликс впервые за всё время тихо застонал — не от боли, а от облегчения. Его хвост, лежавший неподвижно, слабо дрогнул. День четвёртый: Врач приехал в последний раз, снял капельницу, похлопал Хёнджина по плечу: «Кризис миновал. Теперь просто восстановление. Покой, лёгкая пища». Хёнджин кивнул, чувствуя, как камень с души наконец свалился. Он отменил даже внутренние совещания, передав все текущие вопросы Минхо. Весь день Феликс проспал глубоким, целительным сном, а Хван сидел в кресле рядом, доделывая то, что нельзя было делегировать, с ноутбуком на коленях. День пятый: Феликс проснулся другим. Слабым, но присутствующим. Его глаза были ясными. Он смог сам сесть, сам съесть немного каши. Хёнджин, увидев это, неожиданно для себя предложил: «Хочешь, позовём твоего друга? Джисон не даёт Минхо прохода, всё спрашивает про тебя». Феликс тихо, но уверенно кивнул, и в его глазах вспыхнула первая за неделю искорка. Вечером в доме снова появились люди. Джисон, вломившийся в комнату как ураган, но сразу же притихший при виде бледного Феликса в огромной кровати. Он уселся на край, засыпал его тихими вопросами, держал за руку. Минхо остался внизу с Хёнджином. — Ты выглядишь как дерьмо, — без церемоний заявил Минхо, разливая виски в гостиной. — Спасибо, что заметил, — сухо парировал Хёнджин, но в его тоне не было злости, только глубокая усталость. — Серьёзно, Хван. Ты отменил полмира. Это из-за омеги? — в голосе Минхо звучало не осуждение, а скорее недоумение. — Он чуть не умер у меня на руках, — тихо сказал Хёнджин, глядя на золотистую жидкость в бокале. Этого объяснения, видимо, хватило. Минхо лишь кивнул. Гости задержались. Джисон, наслушавшись историй от Феликса, на выходе заупрямился: «Я хочу остаться. На ночь. Чтобы быть рядом, если что». Его большие глаза смотрели на Минхо с такой мольбой, что тот только вздохнул. Хёнджин, к своему удивлению, не стал возражать. Он сам провёл их в свободную комнату в другом конце дома — лабиринт коридоров гарантировал изоляцию, — и даже, с непривычной аккуратностью, застелил для них свежее бельё на диване-кровати. День шестой, вечер. Вернувшись к Феликсу, Хёнджин застал его в полутьме. Тот лежал, укутанный до подбородка одеялом, в одной лишь огромной хлопковой кофте оверсайз, которая когда-то принадлежала самому Хвану. Штанов на нём не было — всё, что было с прорезью для хвоста, казалось ему неудобным, а без неё — невозможным. В свете ночника его ноги казались ещё более хрупкими. Наступила тишина, полная невысказанного. И Феликс нарушил её, его голос прозвучал шёпотом в темноте: — Зачем? Хёнджин, снимавший пиджак у двери, остановился. — Что «зачем»? — Всё это. Почему ты отменил всё? Почему ты здесь? Почему... заботишься? Хёнджин медленно подошёл к кровати и сел на край. Он смотрел на это бледное лицо, на огромные глаза, в которых смешались благодарность, страх и полное непонимание. Вместо ответа он, движикий порывом, которого сам до конца не осознавал, наклонился и обнял Феликса — нежно, но крепко, чувствуя под тонкой тканью кофты рёбра и биение слишком быстрого сердца. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Тело Феликса в его объятиях резко напряглось, а затем Хёнджин почувствовал знакомое, но совершенно неуместное теперь изменение — лёгкую, но явную эрекцию, которая уперлась ему в бок. Феликс ахнул, отшатнулся как от огня и мгновенно нырнул под одеяло, натянув его до самого носа, одновременно стаскивая длинные рукава кофты на свои сжатые кулаки, пытаясь стать как можно меньше и незаметнее. Хёнджин замер. Удивление, а затем холодная струя беспокойства пробежали по его спине. Это была не реакция страха перед наказанием. Это было что-то другое. Что-то стыдливое и паническое. — Феликс, — его голос прозвучал тихо, но властно, без прежней усталости. — Что случилось? Смотри на меня. Из-под одеяла и натянутых рукавов показались только кончики покрасневших ушей и испуганные голубые глаза. Ответа не было. Только короткое, подавленное дыхание. — Я сказал, смотри на меня и отвечай, — повторил Хёнджин, и в его тоне вновь зазвучали стальные нотки, которые Феликс не слышал всю эту неделю заботы. — Что это было?